Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 38 (всего у книги 63 страниц)
– И не стыдно вам, ага?
Лицо хозяина выражало муку и раскаяние, упершись недвижным взглядом в пол, он виновато промямлил:
– Ох, братец, шайтан попутал!..
– Всех же предупреждали еще до начала уборки: за утайку хлопка будем строго наказывать! И я вот вам говорил. И честные хозяева нас послушались. Вон Садык-ага – он сжег и шарык, и шыгыршык, и весь хлопок, полностью, сдает государству. А вы... думаете, вы меня подвели? Сами себя подвели! Теперь придется составлять акт, – Жиемурат достал из своей сумки блокнот. – А потом вами займется ГПУ – ведь вы же совершили государственное преступление!
Присев на корточки, он принялся подробно описывать все, что увидел в землянке.
Справился у Бектурсына об имени его отца, о происхождении.
Потом вслух зачитал акт хозяевам – Бектурсын только вздыхал да согласно кивал головой: все, что записал Жиемурат, было правдой.
Когда Жиемурат протянул бумагу и карандаш старику, чтобы тот поставил под актом свою подпись, Бектурсын сказал, что он неграмотен. Пришлось помочь ему нацарапать на бумаге свое имя.
Жиемурат собрался уже уходить – и только тут до старика словно дошло, какие беды ему грозят.
– Братец, дорогой! – взмолился он со слезами на глазах. – Неужто ты этот акт в ГПУ передашь? Сжалься хоть над сынком моим единственным – не лишай его отца!
– Сына вашего мне жаль – вам бы его вовремя пожалеть! А я не вправе ради него жертвовать интересами государства. Вы заслужили наказание и будете наказаны, – пусть это другим послужит уроком! Иначе мы никогда не положим конец этому безобразию – утечке хлопка на сторону. Нынче вы скрыли несколько мешков, завтра еще кто-нибудь повезет хлопок не на приемный пункт, а домой. Сколько припрятали-то?
– Да ты сам видел.
– А может, еще и закопали в землю мешок-другой?
– Клянусь, нет!
– Почему бы и не закопать, коли в доме имеется и шыгыршык, и шарык.
И, не дав больше хозяину сказать ни слова, Жиемурат, прихватив шыгыршык, вышел из дома.
После его ухода Бектурсын и его жена накинулись друг на друга с взаимными обвинениями.
У старика от ярости на висках вспухли жилы, не зная, на ком сорвать злость, он подступил к сыну и закатил ему две крепких оплеухи:
– Все из-за тебя, окаянный! Одно горе ты приносишь в дом! Это ради тебя мы той устроили, весь наш достаток на него ушел, а чем все обернулось? Чужой кровью, моими муками! Истерзали допросами, после каждого душа готова разлучиться с телом! А что ты нынче натворил, негодный? Как мы радовались, когда ты начал говорить, – чтоб у тебя язык навсегда присох к нёбу! Это ты наболтал про нас Жиемурату, навлек беду на наши головы, ах ты, шайтан, ах, незаконнорожденный!
Жена Бектурсына, хоть сердце у нее и разрывалось от жалости к ребенку, молча слушала эту брань, но последние слова задели ее, она возмущенно проговорила:
– Да что ты на него набросился? Ведь он еще несмышленыш. Не знаешь, что ли, поговорку: в доме, где есть дети, ничего не утаишь. Сам же водил мальчонку в землянку, сам заставлял его подсоблять нам.
– Да разве мог я подумать, что он первому встречному укажет, где у нас хлопок! – Бектурсын занес было руку для нового удара, но жена встала между ним и сыном.
– Ну, побьешь его, легче нам станет, что ли? Сам во всем виноват. И меня приневолил возиться с этим проклятым хлопком! Да у меня, как вхожу в землянку, душа в пятки уходит!
Бектурсын, слушая ее, лишь вздыхал да охал, глаза у него были полны тоски и отчаяния.
Жена смягчилась, сказала сочувственно:
– Да ты не сиди сложа руки-то, ступай к Серкебаю, расскажи ему все как было, Жиемурат ведь ест его хлеб-соль, может, послушается Серкебая, смилуется над нами... Ох, хоть бы шыгыршык вернул!
Бектурсын безнадежно мотнул головой:
– Жди – смилуется! Это джигит твердый, как кремень. Может, к батрачкому пойти?
– Нашел заступника! Да они с этим богоотступником из одной глины слеплены! Забыл, что ли, как батрачком после тоя всю душу тебе вымотал, все мозги выел!
– Как же быть-то, а?..
Бектурсын совсем приуныл. Скрестив на груди руки, он низко опустил голову, старый малахай свалился с нее на пол, а у него не было даже сил поднять его и снова надеть. Он и так, и этак прикидывал, ища выход из создавшегося положения и не находил. Просторный мир сделался тесным, как тюрьма. Верно говорится, беда одна не приходит. Не высвободился еще из одного капкана, а уже угодил в другой. И за что только разгневался на него аллах?
– Постой-ка! – словно вспомнив о чем-то, воскликнула жена. – Ведь батрачком, вроде, с нашим суфи якшается? Ты не заметил? Э, была не была, пойди-ка ты к суфи, поклонись ему в ножки, пусть он поговорит с батрачкомом, может, Жалмен урезонит этого твердокаменного.
Бектурсын медленно поднял голову, в глазах его блеснула надежда.
Взяв с пола и нахлобучив свой малахай, он отправился к суфи.
* * *
Когда суфи рассказал Жалмену, как к нему приходил Бектурсын и молил заступиться за него, тот торжествующе расхохотался:
– Ха-ха, давно я ждал подобного случая! – и, в миг посерьезнев, резко сказал: – Жиемурат сам себе роет яму! Ишь ты, как он тихо-мирно жил тут до сих пор – будто девица на выданье. Для всех был хорош! Поглядим, как он теперь покрутится. Ведь в ауле почти во всех домах сохранились и шарык, и шыгыршык. Я знаю каждого, у кого они имеются, да не трогал никого – чтобы не восстановить против себя. А Жиемурат сам подбросил на костер соломы, нам только спичкой чиркнуть – и он сгорит в этом пламени.
– Ну, говори, что нужно делать?
– А вот что. Мне лучше остаться в стороне – будто я ни чего не знаю, не ведаю. А ты потолкуй с народом, расскажи, из-за чего пострадал Бектурсын-кылкалы. И с ним самим поговори, пусть он соберет соседей, поведает им о своей беде и о жестокости Жиемурата. Уверен, не найдется никого, кто не дрожал бы над своим шыгыршыком и не вознегодовал бы на Жиемурата. Вот и поведи всех к нему!
– Ты тоже там будешь?
– Нет. Мне это ни к чему. А Бектурсына, в крайнем случае, я выручу. Вызволю из беды.
Суфи хотел спросить, почему Жалмен боится сам возглавить недовольных крестьян, но, пораскинув умом, решил, что тот прав, – нельзя ему раскрываться раньше времени.
Разговор их продолжался недолго. Ведь недаром молвится: пеки лепешки, пока горяч тандыр. Нужно было поторапливаться, не говорить, а действовать.
Суфи застал Бектурсына-кылкалы в самом мрачном настроении. Жена его тоже сидела пригорюнясь и молчала. А сынишка, опершись локтями о сундук, заливался горькими слезами, и каждый раз, как он громко всхлипывал, отец в ярости восклицал:
«Олим!.. Чтоб тебе помереть!»
Хозяйке, видно, тоже досталось от старика – все лицо было в синяках, зеленых, как ее платье.
При виде этой картины суфи чуть заметно усмехнулся и, поздоровавшись с хозяевами, заговорил ободряющим тоном:
– Что нос-то повесил? Один ты, что ли, хлопок утаил? Да в каждом доме можно найти шыгыршык. Этак Жиемурату на весь аул придется составлять акты, да всех и отправить в ГПУ. Ты вот что. Стенаньями-то горю не поможешь. Собирайся и иди к Жиемурату. Пусть он знает – все в ауле скрывают хлопок! Будет шыгыршыки у всех крестьян отбирать, так поднимет против себя весь аул!
От этих уверенных слов Бектурсын воспрял духом; распрямив спину, он с надеждой посмотрел на суфи. И жена его осмелела – оглядевшись, пожаловалась гостю:
– Ох, кайнага, вы только полюбуйтесь: совсем взбеленился – такой разгром тут учинил! Ну, ладно, мне влетело – ведь сынишку чуть до смерти не прибил!
– Сын-то при чем? – с упреком сказал суфи. – Ведь знаешь: от глаза ребенка ничего не скроешь.
– Уж расстарайтесь для него, кайнага, помогите ему.
Бектурсын уставился на суфи своими большими глазами:
– Что, говорите, делать-то надо?
– Пойти к Жиемурату.
– И донести на соседей? Ой, суфи-ага, гоже ли это? Меня-то с этим хлопком за руку поймали, сам опростоволосился, старый дурень, так почто ж я теперь буду других-то выдавать?
– Ай, дорогой! Разве ж я говорю, чтобы ты выдавал кого-нибудь? Ты сговорись с соседями, убеди их вместе с тобой идти к Жиемурату. Пусть он видит, что все в ауле – заодно. Вы так ему скажите: мол, государство у нас народное, значит, и хлопок – для народа. Так не все ли равно – сдавать его государству или самим обработать и пошить одежду себе, женам, детям? И ежели вы будете держаться дружно и стоять на своем, так куда ему деваться-то?.. Не пойдет же он против народа!
Доводы суфи показались Бектурсыну убедительными, он согласно кивнул и спросил:
– С кем поговорить-то?
– Потолкуй с Турганбеком, с другими соседями. Я тоже подберу человек пять-шесть. Все вместе и двинемся к Жиемурату, и вот увидишь, он из властителя превратится в покорного раба!
Бектурсын и его жена, как завороженные, глядели на суфи: вот уж вправду, кладезь премудрости!
Хозяйка, забыв о недавней ссоре с мужем, ласково улыбнулась ему и, поднявшись с места, принялась готовить чай.
Во время чаепития суфи, значительно глянув на Бектурсына, проговорил:
– Помнишь, Айтжан однажды обнаружил хлопок в доме Омирбека и составил на него акт? Худо-то все кончилось не для Омирбека – для Айтжана! И ежели кто еще вздумает прижать к ногтю простого крестьянина, так и на него найдется управа.
– Не говори так! – испугался Бектурсын. – Не дай бог, чтобы опять кровь пролилась! Да падет тогда на тебя гора Каратау!..
– Да я так, вообще. Сам я никому не желаю зла. Пусть только начальники ведут себя смирно, не обижают народ... Да что ты расселся-то, будто прирос к кошме? Вставай, одевайся. Я тоже пошел.
14
Поместив под кроватью отобранный у Бектурсына шыгыршык, Жиемурат отправился на хлопковые поля – проверять, кто сколько собрал хлопка.
Он и не заметил, как наступил вечер. Домой вернулся поздно. Через силу проглотив несколько пригоршней плова, Жиемурат собрался было прилечь в углу за печью, чтобы согреться и хоть ненадолго соснуть, но в это время за дверью послышались громкие голоса.
Не успел он одеться, как в комнату без стука ворвалась группа людей. Они не удосужились даже поприветствовать хозяина, остановились у входа, хмурые, разгоряченные.
Жиемурат присел на кровати, стоявшей у стены, выжидательно поглядывая на неурочных гостей, – их ночное вторжение и удивило его, и встревожило.
Подавив волнение, Жиемурат с приветливой улыбкой указал рукой на место рядом с собой и на постель, с которой его подняли:
– Заходите, садитесь.
Пришедшие расположились кто где: одни на постели, другие прямо на полу, а суфи Калмен, в котором Жиемурат заподозрил главаря, прошествовал к его кровати и сел возле него, кривя губы в надменной усмешке.
Последним вошел Серкебай, он пристроился позади всех, у самых дверей, рядом с Бектурсыном-кылкалы, который сидел, опираясь спиной о печку. Брови у всех были насуплены, и вид не предвещал ничего доброго, но никто не решался заговорить первым, крестьяне только молча переглядывались.
Понимая, что они явились к нему неспроста, Жиемурат подбодрил их:
– Что ж молчите? Слушаю вас.
Он отыскал взглядом Бектурсына – тот сидел недвижно, словно шуба его приросла к печке, в позе унылой и задумчивой. Жиемурату стало даже жалко его – ведь хозяин-то рачительный, трудолюбивый.
Суфи Калмен незаметно кивнул Серкебаю: начинай, мол, ты! Тот откашлялся и, обращаясь к Жиемурату, извиняющимся тоном произнес:
– Жиеке, братец... Вот, достойные люди пришли к тебе с просьбой.
Выражение лиц у пришедших было вовсе не просительное, скорее воинственное, но Жиемурат ответил Серкебаю дружелюбно и радушно:
– Вы знаете: я всегда к вашим услугам. Если что могу сделать для вас – сделаю.
В разговор вступил суфи. Он повел речь издалека:
– Говорят, глубина – затягивает, сила – ломит. Ты, верно, перепугался, когда мы заявились к тебе вот так, всем скопом. Но, хотя среди нас аксакалы, мы к тебе – верно сказал Серкебай – с просьбой.
Жиемурат не понял, куда он клонит, но не стал его перебивать и сделал рукой знак, чтобы он продолжал. Оглаживая черную пышную бороду, суфи заговорил – спокойно, неторопливо, взвешивая каждое слово:
– Брат мой! Со дня сотворения человека люди относятся друг к другу с уважением, вниманием и заботой. Вернее – аллах повелел им это. Но вершить добрые дела – нелегко, а вот на злые не требуется ни особого ума, ни сил душевных, ни времени. Зло можно сотворить мгновенно! Недаром же говорится: не дай бог соколу оказаться в колючих зарослях, не дай бог твоей судьбе зависеть от воли дурного человека. Иного попросишь о чем-нибудь, а он и слушать тебя не желает, и нос задирает к самому небу!.. Ты, сын мой, не из таких. Ты уж давно здесь живешь, знаешь наших людей, их нужды и чаяния. Народ говорит: прибавка в ауле – счастье, убыль – горе. И мы горды и счастливы тем, что в ауле нашем все прибавляется добрых, хороших людей – таких, как ты. Правда, мы понесли и тяжкий урон: какой-то негодяй поднял руку на нашего Айтжана! Но бандит, видно, уж далеко от нас, и что было – того не поправишь и не вернешь. Будем надеяться, что следующий ребенок, как молвит пословица, родится более крепким и здоровым. Я сам постоянно молю аллаха об этом! Так вот, мы к тебе – со всем уважением и считаем тебя своим. Предки наши говаривали: у кого широкий замах – у того и душа широкая. Внемли же нашей просьбе, сын мой. Прояви к нашему аулу великодушие, не лишай крестьян источника жизни...
Жиемурат слушал суфи, стараясь проникнуть в смысл его витиеватой речи. Достал из кармана папиросу, закурил.
Серкебай, решив воспользоваться подходящим моментом, тоже извлек из кармана пузырек с насыбаем, который пошел по рукам. А суфи без передышки продолжал:
– Жиемурат, сын мой, не буду больше томить тебя своими рассуждениями и перейду к сути дела. Мы пришли к тебе с тем, чтобы заступиться за нашего брата...
Жиемурат, уже догадавшийся о цели прихода крестьян, прервал суфи:
– Я ведь вас не однажды предупреждал: хлопок у нас в стране на вес золота. И запрещается использовать его на личные нужды. Ни грамма нельзя оставлять у себя!
– Братец, крестьянину никак невозможно без хлопка. Родимся – он на рубашонку идет. Помрем – на саван. – Это произнес скуластый, худой, как щепка, мужчина – отец Отегена.
Он сидел возле печки, часто кашлял – надрывно, с мукой, сотрясаясь всем телом. Вот и теперь он зашелся в кашле и долго не мог говорить. С трудом отдышавшись, продолжал:
– Пшеница нас кормит, хлопок одевает – так повелось еще со времен нашего предка, Адама-ата. Лишишь нас хлопка – заставишь ходить в чем мать родила.
– Вы неправы, ага! – спокойно возразил Жиемурат. – Все, что необходимо, вы можете приобрести на деньги, которые государство платит вам за хлопок, бери любой товар – что душе угодно. И сколько угодно! Ну, неужто вам не надоело ходить в мате – она ведь только кожу дерет! Да И жен своих пожалели бы – бедняги чуть не с головой зарываются в эти проклятые козаки, торчат там с утра до ночи, словно в могиле!
Помолчав немного, он лукаво усмехнулся:
– Рассказать вам одну историю? Так вот, понадобился одному крестьянину челнок, купил он его у женщины, прявшей в козаке хлопок. Купил, принес домой – а челнок-то оказался негодным. Ну, домашние ему и говорят: отнеси его обратно, тому, кто тебе его подсунул. А он в ответ: да вряд ли я ее живой-то застану, когда уходил от нее, так ее уж по шею не было видно. Вот такие дела... Пора нашим женщинам выбираться на свежий воздух!
Рассказ Жиемурата вызвал у слушателей сдержанные улыбки.
Пока он говорил, суфи неотрывно, требовательно смотрел на Серкебая. Но тот сидел с непроницаемым лицом, лишь вежливо улыбнулся, когда Жиемурат закончил свою историю.
Тогда суфи сказал, обращаясь к Жиемурату:
– Товары-то в магазине не всем продают. Сначала, вроде, надо стать пайщиком...
– Верно. Но кто же вам мешает вступить в кооператив?
– О кооперативе после потолкуем, – это опять подал голос отец Отегена, не желавший отвлекаться от цели, ради которой они сюда пришли. – Это дело надо еще обдумать. Давай-ка решим насчет Бектурсына. Вот мы сидим перед тобой, белобородые, самые старшие в ауле. И об одном просим: сделай так, чтобы детям Бектурсына не пришлось проливать горькие слезы.
Жиемурат задумался. Нельзя было не считаться с мнением аульных аксакалов. Да и не хотелось ему обижать стариков – они должны стать опорой ему, а не препоной. Решительно вскинув голову, он посмотрел на Бектурсына:
– Ладно. Так и быть – акт я порву. Но уж не обессудь – шыгыршык тебе не верну. И у меня тоже просьба к вам, аксакалам: у кого дома есть шарык и шыгыршык – сдайте их мне. Честное слово, так будет лучше. У вас будет совесть чиста перед государством, ну и государство вас не обидит – уж поверьте!
Крестьяне молчали, переглядываясь друг с другом.
Бектурсын проговорил дрожащим голосом:
– Да бог с ним, с шыгыршыком! Только акт порви! Уж не губи меня, старого!..
Суфи метнул на него свирепый взгляд, но Бектурсын, словно ничего и не заметив, снова опустил глаза, уперся в грудь седой своей бородой.
Видя, что Жиемурат берет над ним верх, суфи не решался перейти в открытое наступление. Конечно, подними он шум, старики поддержали бы его. Но тогда бы он выдал себя как верховода, подстрекателя, а это было небезопасно. Вот если бы кто из аксакалов заговорил первым... Но те словно воды в рот набрали. И суфи ничего не оставалось, как промолчать вместе со всеми.
Жиемурат между тем снял со стены свою сумку, достал оттуда бумагу и, стоя, проговорил:
– Это акт, который я составил на Бектурсына. Все здесь правда – Бектурсын-ага сам его подписал. И было бы справедливым передать его куда следует. Но в знак уважения к вам, аксакалы, я порву его на ваших глазах, – и он разодрал бумагу в мелкие клочья. – Бектурсын-ага может быть спокоен: все останется между нами.
У Бектурсына кровь прилила к лицу, впервые за день он освобожденно выпрямился, благодарно взглянул на Жиемурата.
Суфи понял: схватка проиграна. Может, пригрозить Жиемурату, что если он не отдаст шыгыршык, то люди покинут аул? Нет, рискованно: ведь если, действительно, кто-то уйдет из аула, то Жиемурат обвинит в этом суфи. В ярости стиснув зубы, он обвел стариков тяжелым взглядом – но все по-прежнему молчали. Видно, на них произвело впечатление неожиданное великодушие Жиемурата. Они начали разговор с ним с конкретной просьбы – и он эту просьбу выполнил.
Суфи медленно поднялся с места:
– Мы благодарны тебе, сын мой, за то, что выслушал нас и не пренебрег нашими словами. Прощай.
Жиемурат, раздумчиво щурясь, смотрел вслед старикам, покидавшим в молчании его комнату.
На следующее утро он рассказал об этом странном визите Темирбеку. Тот почесал бровь, хмыкнул:
– Чудно. Они ведь заявились к тебе не из-за Бектурсына – голову даю на отсечение! И не шумели, говоришь?
– Нет. И когда я порвал акт, тоже никто не проронил ни слова. Только Бектурсын обрадовался. А остальные расходились неохотно, вроде бы остались недовольными.
– Оно и понятно. Шыгыршык-то ты не отдал. Выходит, они ушли не солоно хлебавши.
– Я все ждал: дадут мне бой!
– Э, нет, это был бы уже бунт: закон-то на твоей стороне.
– Уж суфи так их на это подбивал.
– Язык-то у него здорово подвешен. Но и он, видать, перетрусил в последний момент.
Жиемурат потер подбородок:
– Меня вот что удивляет... Что там ни говори, действовали они дружно. Даже молчали дружно. А мы все толкуем, мол, разрозненный аул!
– Э, надо знать каракалпаков. Когда им хвост прищемят – они умеют сплотиться!
– Вот бы и сплотились, чтобы организовать колхоз.
Темирбек засмеялся:
– Чего захотел! Пока им, видать, и без колхоза неплохо.
– В том-то и дело... Советская власть все им дала: свободу, землю, достаток. Как они не понимают, что без колхоза им все равно придется туго! Сила в единении, в коллективе. Вот пришел бы ко мне вчера, к примеру, кто-нибудь один – хлопотать за того же Бектурсына. Вряд ли бы я пошел на уступку. А явились чуть не все аульные аксакалы – как я мог им отказать? Так и с колхозом: будут в одиночку копаться в земле – немного наработают, а потом их кулачье прижмет к ногтю. Как они этого не понимают? Или мы вяловато действуем? Вот Айтжан – тот не жалел ни сил, ни жизни...
Темирбек в этих словах уловил упрек себе и своим товарищам: Айтжан, мол, в борьбе за колхоз живота не щадил, а вы сидите сложа руки. Он промолчал, обиженно сжав губы.
15
Уж зима началась, а Жиемурат все никак не мог выбрать времени, чтобы проведать Улмекен.
Однажды он все-таки урвал часок и, взяв с собой Жалмена, отправился к вдове домой.
Жалмен обрадовался этому случаю – ему уж давно не терпелось разузнать о дальнейших планах и намерениях Жиемурата. На обратном пути он как бы между прочим поинтересовался:
– Жиеке, что дальше-то будем делать?
Вопрос прозвучал вполне естественно, Жиемурат не углядел в нем подвоха. Действительно – что делать, что предпринять в ближайшее время? Полевые работы завершены. Хлопок сдан. Не обошлось без скандалов, стычек, неприятных историй, но так или иначе, а сейчас все позади. Те задания райкома, которые касались сельскохозяйственного производства, уборки, сдачи хлопка, он, Жиемурат, вроде бы выполнил. Теперь оставалось главное: колхоз. А он до сих пор не знал, с какого бока подступиться к этому делу – важнейшему, первоочередному. Задача ясна. Но как с ней справиться? Ясно также, что одному ему этот воз с места не сдвинуть. Нужна активная помощь со стороны Темирбека, Жалмена. И очень хорошо, что Жалмен сам с ним об этом заговорил!
Взяв батрачкома за локоть, он твердо произнес:
– В нашей жизни, в любом деле основа основ – это партия. Будем укреплять партячейку. И первым долгом надо выбрать секретаря. А там уж вместе станем решать – за что приняться и с чего начинать. Конкретизируем задачи, наметим пути их осуществления.
– Кого же ты думаешь – в секретари? – осторожно спросил Жалмен.
– В райкоме посоветуемся, – коротко сказал Жиемурат.
Видя, что он уклоняется от прямого ответа, и боясь, как бы Жиемурат не заподозрил его в излишнем любопытстве, Жалмен перевел разговор на другое:
– Восхищаюсь я нашей Улмекен. Любого мужчину заткнет за пояс.
Жиемурат согласился с ним:
– Точно! Нам вообще надо больше работать с женщинами. Из них при умелом подходе можно вырастить отличных организаторов, знающих специалистов. Они ни в чем не уступят мужчинам!
* * *
Распрощавшись с Жиемуратом, Жалмен дождался, пока тот скроется из вида, и, оглядевшись, направился к суфи Калмену.
Когда они ублажили себя чаем и кокнаром, суфи послал за ходжой. Тот не заставил себя ждать и уже вскоре входил в комнату торопкой, суетливой походкой.
Жалмен, приподнявшись на локте, поприветствовал его и добродушно пошутил:
– Как, почтеннейший, ладишь со своей сношенькой?
Суфи схватился за бока от смеха.
Ходжа натянуто улыбнулся, тень недовольства пробежала по его лицу. С покорным видом он опустился на кошму, скрестив ноги, но тут же, покосившись на суфи, переменил позу на более почтительную. Когда перед ним поставили чайник, он как-то вяло, рассеянно принялся переливать чай в пиалу и обратно.
Жалмен нахмурился:
– Ты что такой мрачный, будто обанкротившийся купец?
– Верно, со снохой поцапался? – хихикнул суфи.
У ходжи вспыхнуло лицо, слова суфи ядовитым жалом впились ему в сердце. Пусть бы суфи задел его честь, но он посягнул своей шуткой на доброе имя Улмекен, а этого ходжа уже не мог стерпеть.
Он выпрямился, негромко, оскорбленно произнес:
– Нехорошо так шутить. Уж если вы, старший, глумитесь над бедными людьми, то чего же ждать от других?
Жалмен незаметно толкнул суфи в бедро, тот согнал с губ улыбку, шумно отхлебнул из пиалы. Наступило неловкое молчание, а потом разговор возобновился – пустой, шутливый.
Жалмену нужна была эта встреча, чтобы посоветоваться с ходжой и суфи, выработать план ближайших действий, дать им указания. Но в комнате все время толкался кто-нибудь из
домашних суфи, и не находилось повода, чтобы отослать их из дома. Поэтому Жалмен рассуждал на отвлеченные темы, толковал о том о сем, мимоходом похвалил Улмекен, потом похвалил кокнар.
Суфи и ходжа видели, что ему нужно сказать что-то важное, но не решались ни о чем его спрашивать. Убедившись, что серьезного разговора не получится, Жалмен поднялся и, уходя, сделал знак ходже следовать за ним.
На улице большими, мягкими хлопьями валил снег. Мороз, с утра сковавший аул, к вечеру ослаб, погода повернула на оттепель.
Жалмен шагал впереди и до самого своего дома не произнес ни слова. Молчал и ходжа – он понимал, что Жалмен увел его, чтобы дать какое-то поручение, и ищет для этого укромное место. Лишь когда за ними захлопнулась калитка и они очутились во дворе, Жалмен, обернувшись к ходже, в бешенстве процедил:
– Ты идиот! Понимаешь? Безмозглый ишак! Не хватало тебе еще подраться с суфи!
– Я только защищал свою честь, – пробормотал ходжа. – Он ведь оскорбил меня...
Жалмен сжал пальцы в кулак и поднес его к носу ходжи:
– Твоя честь... вот она у меня где! Ты забыл, что душа твоя заперта в моем сундуке, как душа дива из сказки?
– Да что я такого сделал...
– Вот именно: сделал. Ты не смеешь и пальцем шевельнуть! Ты должен быть тише воды, ниже травы! Что бы тебе ни сказали – ты соглашайся, как бы ни обидели – не ропщи. Вот тогда все будут тебя уважать: глядите, мол, какой у нас ходжа, травинки у овцы не отнимет. И никто ни в жизнь тебя ни в чем не заподозрит! А будешь ершиться, дерзить, так что о тебе скажут? Дескать, этот попрошайка совсем обнаглел, пускай убирается отсюда! Зачем ты мне нужен, если не можешь ужиться с людьми? Какие сумеешь оказать услуги?
Ходжа стоял перед Жалменом, глядя себе под ноги.
По-прежнему гневно Жалмен продолжал:
– Помнишь, что сказал однажды хивинский хан, назначая на должность умершего Беккелди его брата Доскелди? Он сказал: я хочу сделать тебя Беккелди, а ты все норовишь остаться Доскелди! Вот и я хочу, чтобы ты был истинным ходжой, заслужил всеобщее уважение, а ты... а ты завел старую песню! Его, видите ли, оскорбили. Он, видите ли, честный, порядочный... Да кому нужна твоя честность? С ней ты не заработаешь и на подгоревшую лепешку для своих детей!
Ходжа покорно выслушивал эти упреки и даже не пытался оправдываться, не то что возражать Жалмену. Только руки у него тряслись – то ли от холода, то ли от волнения.
Видя, что его проняло, Жалмен сменил гнев на милость и уже мягче проговорил:
– Это хорошо, что ты поселился в доме Айтжана и заботишься о его вдове. Недавно даже этот нечестивец, Жиемурат, похвалил тебя. Но я гляжу, ты теперь и носа из дома не высовываешь, вроде, надумал гнездо там свить? Рановато, братец! Надо дело делать. Ты вот что... Я дам тебе денег – пусть все думают, что ты насобирал их в соседних аулах. А ты, прикрываясь этим, будешь выполнять мои поручения. Но смотри, чтобы Улмекен и ведать не ведала об этих деньгах, не то, не дай бог, начнет еще докапываться, откуда они у тебя. И не держи на меня сердца за мои нравоучения. – Он положил руку на плечо ходжи.
Ходжа с горечью подумал: «Ничего себе нравоучения, в пыль меня стер!»
– Я ведь это для пользы дела, – продолжал Жалмен. – Помни пословицу: своя ноша не тянет. Признаюсь: и я допустил промашку. Надо было заранее предупредить суфи, что ты свой человек, да и тебе растолковать, кто такой суфи, тогда бы тебя не перекосило так от его шутки. Он ведь почему шутил? Да чтобы домашние не подумали, будто мы собрались ради чего-то серьезного. О, наш суфи ловок и находчив! Пора и тебе научиться ловкости да изворотливости. Ведь мы начинаем вершить большие дела! Вот объединим свои усилия, подготовимся, и – в наступление! И все за нами пойдут! А сейчас нам надо быть начеку и каждый свой шаг рассчитывать. А ты... Только не пойми меня превратно. Оставайся добрым, порядочным. Заботься о своей Улмекен. Но не забывай о главном: ты соглядатай во вражеском стане! А забудешь... – Жалмен угрожающе сверкнул глазами и дотронулся до груди.
Ходжа, знавший, что он прячет за пазухой зачехленный нож, сглотнул густую слюну и покорно кивнул.
– Вы должны подружиться с суфи, – возобновил свои поучения Жалмен. – Ладно, на людях можно и не выказывать эту дружбу, пусть даже думают, что вы не ладите, но только чтоб на самом деле меж вами – никаких черных кошек! Понял? Вы союзники! И еще. Ты прижился у Улмекен, помогаешь ей вести хозяйство, не возражаю. Но только не давай этому хозяйству связать себя по рукам и ногам. Добейся такого положения, чтобы можно было беспрепятственно и в любое время бывать и у меня, и у Серкебая, и у суфи, в общем, у всех, кого я тебе укажу. Это уж зависит от того, как ты себя там поставишь.
– Я во всем следую твоим советам! – заверил его ходжа. – Все стараюсь делать, как ты говоришь.
– Похвально. Теперь вот что... Скоро соберется партячейка – для избрания секретаря. Это я узнал от Жиемурата.
– И кого изберут?
– Жиемурат мне этого не сказал. Но полагаю, что райком рекомендует его самого.
– Меня-то это каким боком касается?
– Ты побольше крутись среди людей. Разведай настроения... Расскажи им, что услышал от меня, и погляди, как они к этому отнесутся. И еще раз повторяю: пользуйся любым случаем, чтобы создать у крестьян предубеждение против колхоза, бросить тень на Жиемурата и других активистов. Только крайне осторожно, чтобы, как говорится, комар носа не подточил! Ясно? Это главная твоя задача. Постоянно о ней помни, – Жалмен поднял указательный палец. – Слышишь? Постоянно! Ну, а теперь – бывай. Ежели возникнут какие вопросы, заходи к суфи, или к Серкебаю, они не откажут тебе.
Ходжа хотел спросить, у кого ему сегодня переночевать, но потом рассудил, что лучше не докучать этим Жалмену, который и так потратил немало времени, дабы вразумить своего нескладного помощника.
Молча, кивком простившись с Жалменом, ходжа медленно побрел от его дома. К Улмекен он решил сразу не заходить – того гляди, начнет выспрашивать, зачем да к кому его вызывали, да еще и вообразит, будто он нигде, кроме как у нее, не может найти приюта.
Пораскинув мозгами, он направил свои стопы к дому суфи – не мешало поговорить с ним в открытую и сгладить впечатление от своей вспышки.
16
В ауле каждый по-своему судил о Жиемурате.
У старого Омирбека было на этот счет твердое мнение: Жиемурат – человек честный и добрый. Правда, когда тот, обнаружив у Бектурсына шыгыршык, составил на него акт, Омирбек заколебался: больно уж этот пришелец суров и непреклонен, так нельзя – в чужом-то ауле. Но узнав, что Жиемурат порвал акт, снова потеплел к нему сердцем: нет, натура у него мягкая, он душой с простыми крестьянами, а ежели порой и проявляет суровость, так его тоже нужно понять: над ним районные власти, и они требуют, чтобы он решительно пресекал всяческое нарушение закона.
