Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 63 страниц)
23
Темирбек лежал на постели, заложив руки под голову, и неотрывно смотрел на потолок. Он не двигался, и зрачки были неподвижны, со стороны могло показаться, что он дремлет с открытыми глазами или пересчитывает тополиные жерди, составляющие покрытие, запыленные, черные от копоти. Лишь усы его, аккуратно подстриженные, порой шевелились – словно он разговаривал с кем-то.
Отложив в сторону книгу, покоившуюся у него на груди, Темирбек повернулся на бок, подпер кулаком щеку и снова погрузился в раздумья.
Он думал о переменах, происшедших в ауле с приездом Жиемурата.
В прошлом году впервые крестьяне выполнили план сдачи государству и хлопка, и зерна. Они дружно работали на строительстве новой конторы. Вообще все вокруг заметно оживилось. Но главное, о чем мечтал, чего добивался Жиемурат, – это создание колхоза.
На губах Темирбека заиграла улыбка. Он ведь тоже всей душой желал, чтобы крестьяне поскорее организовались в колхоз. Довольно с этим тянуть, надо, как только наступит весна, начать прием заявлений. А Жиемурат призывает не спешить... Может, он и прав. Он сперва хочет досконально изучить каждого человека в ауле, а поняв характеры и чаяния крестьян, убедить их в преимуществах колхозной жизни. Силком-то их в колхоз не загонишь: стоит на них чуть нажать – они снимутся с места, и поминай как звали. Ему уж приходилось с этим сталкиваться: только заговоришь о колхозе, а хозяева уж принимаются собирать свой скарб. Трудный аул... С давних пор числится в отстающих. Мужики упрямы и норовисты – словно дикие кони. Но ведь надо же когда-то начинать!.. Он, Темирбек, поставит вопрос об этом на ближайшем же собрании партячейки. Пусть первыми вступят в колхоз коммунисты, подав пример остальным. Тогда и другие призадумаются. Хм... Ну, ладно, мы скажем: вступайте в колхоз. А куда пойдут крестьяне со своими заявлениями?.. Кому сдадут скотину, зерно?.. Не на улице же оставаться их добру – да и какой дурак на это согласится?.. Значит, следует подумать о складе, о создании колхозного фонда. Жиемурат-то не напрасно взялся за строительство конторы – это будет как бы штаб, опорная база будущего колхоза. Значит, все-таки колхоз зародится не на голом месте. И пора, пора приступать к делу!.. Эх, завтра бы собрать коммунистов, обсудить все и объявить по аулу об организации колхоза: ядро его – коммунисты, комсомольцы, актив, а доступ всем открыт – милости просим!.. Я отдам в колхоз корову и лошадь. У Жалмена – пара быков, лошадь, арба. И у других кое-что найдется, из зерна и тягла. Вот и будет заложена основа колхозного фонда... А там станем поодиночке, по-умному, вовлекать в артель других крестьян...
Темирбеку не терпелось поделиться своими мыслями с Жиемуратом.
Он торопливо поднялся, оделся наспех и вышел из дома. Поежившись от мороза, плотней запахнул полы телогрейки и зашагал по пустынной улице. Стояла глубокая ночь, но было светло от снега. Он призрачно искрился и скрипел под ногами.
Впереди в ночной тьме туманно, как мираж, маячило здание новой конторы, воздвигнутое руками крестьян в стужу, под ледяным ветром. Темирбек ускорил шаг.
Когда он подошел совсем уже близко к зданию, в сумраке мелькнула чья-то тень – кто-то бросился прочь от дома. Темирбек окликнул:
– Эй, кто это?
В ответ – молчание. Тень растаяла в темноте. Темирбек заторопился к конторе: уж не натворил ли что там этот человек, так испугавшийся его?
Он вошел внутрь здания, чиркнув спичкой, осмотрелся. Потолок из камыша... Посередине помещения – яма для глины с замерзшей, превратившейся в лед водой.
Спичка догорела, он зажег новую. Слабый ее свет растекся по уже оштукатуренным стенам. От холода стены кое-где дали трещины.
«Надо поскорей вставить окна», – озабоченно подумал Темирбек.
Он уже собрался было уходить, как услышал знакомый голос:
– Эй! Кто здесь?
Темирбек шагнул к выходу, который загораживала плотная фигура:
– Жиеке? Здравствуй. Ты-то сюда зачем, на ночь глядя?
– Да так... Не спится... – с заметным смущением пробормотал Жиемурат. Не признаваться же ему было, что он наведывается в контору каждую ночь, да еще по нескольку раз.
– Так это, значит, я тебя видел?
Жиемурат насторожился:
– Когда?
– Да вот, когда подходил к дому.
– Хм... Я только что пришел.
– Кто же это тогда мог быть? – Темирбек почесал в затылке. – Понимаешь, я подхожу, а кто-то – прыг в сторону! Я его окликнул, но он не остановился. Верно, не слышал.
– Может, это Жалмен? Я его встретил по дороге сюда. Говорит, не утерпел, решил поглядеть, как там наша контора. Беспокоился, что мы не ставим караула.
Темирбека вполне удовлетворило это объяснение. Он даже рассмеялся:
– А зачем караул – сторожей и так хватает!.. Вон сколько народа за конторой приглядывает: ты, я, Жалмен. Может, и еще кто.
Он заглянул Жиемурату в глаза.
– Жиеке! Ежели тебе и вправду не спится – пойдем ко мне. Разговор есть.
Темирбеку хотелось поделиться с Жиемуратом мыслями, которые мучали его всю ночь.
24
Приезд из города Айхан взбудоражил весь аул.
В доме Серкебая заранее, дня за три, начали готовиться к этому событию. Ажар, уж на что была неряшливой, нерадивой хозяйкой, и то постаралась навести дома порядок, убрала со стен и потолка паутину и копоть, перетряхнула все подстилки и одеяла, подмела полы.
Айхан приехала днем, а к вечеру на приветный огонек потянулись гости.
Они неторопливо рассаживались на кошмах, и все разговоры вертелись вокруг героини дня – Айхан. Кто гадал – какой-то она воротилась в родительский дом, насколько переменился ее нрав, кто солидно рассуждал о ее будущем: мол, когда в ауле организуется колхоз, Айхан станет в нем большим человеком – вот уж привалило счастье ее отцу!
Раньше всех явился суфи Калмен – любитель дарового угощения. Суфи краешком глаза наблюдал за Айхан, одетой по-городскому, и непонятно было, одобряет он или осуждает новый ее наряд.
Жиемурат пришел с опозданием, хотя ему-то не терпелось повидать Айхан, свою «подшефную», первую в ауле девушку, закончившую ученье. Настроение у него было приподнятое, в то же время он ужасно волновался, и от первой же пиалы чая его бросило в жар: уши покраснели, лоб покрылся испариной.
Жалмен, прищурясь, посмотрел на него, шутливо сказал:
– Э, Жиеке, как тебя разобрало-то от чая!
Темирбек, тоже заметивший, как взволнован Жиемурат, не желая, чтобы другие обратили на это внимание, поспешно спросил девушку:
– Ну, Айхан? Рассказывай про свою учебу-мучебу.
Айхан не задержалась с ответом:
– Рассказывать, так дня не хватит. Одно скажу: зря мы прежде чурались ученья. Всем молодым надо учиться!
Она говорила уверенно и держалась свободно, непринужденно, от прежней робости не осталось и следа. Открытый взгляд, энергичные жесты, распрямившийся стан. На ней была безрукавка из красного бархата, на голове алая косынка, на ногах хромовые щегольские сапожки.
Жиемурат поднял на нее глаза и тут же опустил их в невольном смущении... Да, сильно она изменилась. Привычного в ней осталось, пожалуй, лишь родинка на щеке, величиной с просяное зернышко. А как похорошела!
Это, видно, показалось не только Жиемурату. Сидевший у двери Отеген не отрывал горящего взгляда от румяного, как яблоко, лица Айхан и беспокойно ерзал на своем месте.
Когда Айхан сняла с головы косынку, открыв туго заплетенные косы с воткнутым в них гребнем, старуха Сулухан, хлопотавшая по хозяйству и до сих пор словно не замечавшая девушку, глянула на нее и всплеснула руками:
– Ой-бей! Да ты, девонька, как русская!
Она указательным пальцем провела по лицу, что означало, стыд-то какой!
Суфи Калмен зашевелился, лег боком на подушку, пристально смотря на Айхан.
А Темирбек недовольно проворчал:
– У тебя через каждое слово – «как русская» да «как русская». Что это, ругательство, что ли?
– А вы не спешите осуждать старого человека, – вмешалась Айхан, – Сулухан-апа, верно, не так выразилась. Недаром же говорится – нет копыта, чтоб не споткнулось, нет языка, чтоб не ошибся.
Все умолкли, а Жиемурат поспешил спрятать одобрительную улыбку.
Ему понравилось, что Айхан так решительно заступилась за почтенную Сулухан-апа. Да, изменилась дочка Серкебая, что и говорить – изменилась. Прежде-то, до отъезда на учебу, она в присутствии даже двух человек и то не решалась рта раскрыть, а теперь, глядите-ка, как отбрила Темирбека! Молодчина! Самостоятельной стала.
Он встал, тронул Темирбека за плечо, кивнул на дверь в свою комнату: мол, пойдем ко мне, не будем мешать общей беседе.
Следом за ними поднялась Айхан. Когда Жиемурат увидел ее у себя, он обрадованно сказал:
– Вот хорошо, что пришла! А мы как раз о тебе говорить собирались. Ты теперь у нас активистка: и в комсомоле, и с образованием. И должна помочь нам вовлечь в комсомол и других девушек.
Темирбек поддержал его.
А в большой комнате, как только они ушли, старая Сулухан сердито пробурчала себе под нос:
– Уж и слова теперь не скажи... Ишь, не по душе им пришлась моя речь! И пускай! Пусть хоть живьем меня слопают – рта мне не заткнуть!
Суфи Калмен лениво, с усмешкой протянул:
– Э, нынче не то время, чтоб можно было язык распускать. Прежде оглянись: кто тебя слушает.
– А, суфи-ага, что ты затвердил: не то время, не то время. Что ж нам теперь, помирать, что ли?
– Суфи-ага дело говорит! – остановил старуху Серкебай. – Всем нам надо быть поосторожней. А от лишнего слова, молвится, ноша тяжелей!
Когда в комнату вернулась Айхан, спор был в разгаре.
Сулухан стояла, багровая от ярости, и кричала на Серкебая:
– И ты мне хочешь глотку заткнуть? Я-то, дура старая, чуть от радости не лопнула, когда узнала, что твоя дочь приезжает. Пришла к тебе с чистым сердцем, с полным дастарханом. А ты вон как со мной? Да пропади ты пропадом, да пусть в твоем доме ничьей ноги больше не будет! На, кипяти сам свой чай! – она швырнула на пол кумган, полный воды, повернулась к Ажар. – Эй, давай мой дастархан!
– Да ты не серчай, шеше[18], – суетилась вокруг нее Ажар. – Успокойся. Хочешь зеленого чаю – хороший, дочка из Турткуля привезла. На, положи в карман.
– Отдай свой чай этому вот безбородому! – и Сулухан кинула пачку чая, которую сунула ей Ажар, в Серкебая.
– Ой, шеше, погоди, у меня еще есть для тебя подарки... – Ажар, впрочем, знала, что если уж старуха разбушуется – ее невозможно остановить.
Не слушая болыше хозяйку, Сулухан отыскала свой пустой дастархан и, неуклюже повернувшись, двинулась к выходу. Ее нельзя было удержать никакими извиненьями и посулами. Недаром же Сулухан прозвали в ауле «верблюдицей» – и за неуклюжесть, и за то, что ее ничего не стоило раздразнить, вывести из себя, и за неколебимое упрямство.
Когда она в бешенстве ушла, Айхан, прихватив пачку чая и фунт сахара, бросилась следом за ней.
На улице остановилась, вглядываясь в густую тьму. Старухи не было видно. Айхан посчитала неудобным окликать ее во весь голос среди ночи и отправилась к Сулухан домой.
Когда она вошла, старуха уже раздевалась. Айхан ласково прильнула к ее плечу:
– Не обижайтесь на нас, шеше. Мы вас очень любим – и я, и мама, – она оглянулась. – А где Бибихан?
– На мельнице.
– Вот и подождем ее, чаю попьем. Я сейчас вскипячу.
Айхан выбежала во двор за дровами и, присев на корточки у очага, развела огонь.
Старуха лежала на кошме на боку, осторожно, из-под опущенных век следила за действиями Айхан.
Взяв веник и намочив его, девушка чисто подмела пол возле очага, расстелила дастархан, положила на него сахар, принесенный из дома, потом распечатала пачку чая и кинула в чайник щедрую горсть.
Разыскав нож, начала колоть сахар.
Сулухан, которая молчала все это время, кряхтя, поднялась, уселась на кошме, за дастарханом, ворчливо, но уже беззлобно произнесла:
– Ну, раз уж ты от души хочешь угостить меня чаем... отчего ж не выпить!
– Пейте, шеше, пейте на здоровье!
Взяв с подоконника пиалу и протерев полотенцем, Айхан поставила ее перед старой Сулухан:
– Я этот чай купила в Турткуле специально для вас.
Пока старуха наслаждалась чаепитием, Айхан сидела молча, тоже потягивала чай из пиалы. Лишь когда Сулухан опустошила четвертую пиалу, девушка обратилась к ней с вопросом:
– Шеше, а жена суфи Калмена заходит к вам?
Взглянув с подозрительным недоумением на Айхан, старуха с хрустом раскусила кусок сахара и сказала:
– Заглядывает иногда. А что?
– Да так, ничего, – Айхан все искала, с какого боку подступиться к хозяйке, и вдруг с простодушным видом предложила: – Шеше, а хотите, пока не вернется Бибихан, послушать одну сказку?
– Сказку? Что ж, расскажи, расскажи.
– Так вот... В давние времена жил один бай. Старый-старый. И мудрый-мудрый.
– Ой, масло тебе на язык! – восхитилась Сулухан. – Первый раз слышу, чтоб бая мудрым назвали! А то, кого ни послушаешь, все баи – дураки да негодяи, и хитры, как лисы...
– Ну, а этот был умный. И был у него сын. Единственный. Во всех играх – заводила, на всех тоях – тамада. Однажды старый бай заболел. И чувствует: пришла пора ему помирать. Позвал он к себе сына и говорит:
«Ох, сын, боюсь, что после моей смерти ты все наше богатство пустишь на ветер. И тогда худо тебе придется. Нынче ты повелеваешь сорока джигитами, они во всем тебя слушаются, а как обеднеешь, так они и знаться с тобой не захотят. В играх тебе всякие помехи станут чинить, на тоях – придираться к каждому слову, а потом и вообще взашей прогонят. А это, сын мой, горше смерти: когда бросят тебя друзья, которыми ты прежде верховодил. И лучше тебе тогда не жить. Уж коль такое случится – ты пойди в свою комнату, привяжи кушак к перекладине потолка и покончи счеты с этим неблагодарным миром».
Сын пообещал – сделать все так, как советовал отец. Скоро старый бай умер...
Старая Сулухан слушала гостью с раскрытым ртом, забыв не только о чае, но обо всем на свете.
Покосившись на нее украдкой и убедившись, что она жадно ловит каждое ее слово, Айхан отвела взгляд в сторону и неторопливо продолжала:
– И начали сбываться его предсказания. Богатство, унаследованное байским сыном, стало быстро таять, и чем меньше его оставалось, тем меньше почета оказывали молодому баю его прежние друзья. На тоях он занял место сперва за одним джигитом, потом за другим, за третьим, и так оказался у самого выхода. Надо сказать, молодой бай не роптал – смирился со своим положением.
– А что делать – против судьбы не пойдешь! – вставила старуха.
– Как-то, во время одного тоя, вышел молодой бай во двор и видит: черную корову сосет белый теленок. Воротился он и говорит:
«Джигиты, вот диво-то: во дворе черную корову сосет белый теленок!»
Ну, тут кто возмутился, кто рассмеялся, и все зашумели:
«Да где это видано, чтобы у черной коровы был белый теленок!.. Или ты лгун, или умом рехнулся. Иди отсюда, не место тебе среди нас!»
И прогнали молодого бая с веселого тоя.
Идет тот по улице, весь горит от стыда. Нет большего позора, чем когда уж друзья тебе не верят. Ты им – правду, а они тебя на смех. И припомнил он тогда предсмертные отцовские слова, и подумал:
«Чем жить так – в унижении и позоре, – лучше и вправду повеситься!»
Придя домой, взял байский сын кушак, привязал его в своей комнате к перекладине, о которой ему говорил отец, влез на скамеечку, накинул петлю на шею и отшвырнул скамейку ногой. А перекладина под тяжестью его тела – трах, и переломилась. И что бы вы думали, шеше, – да видеть вашим глазам одно хорошее! – сверху посыпались на пол серебряные монеты, да так густо, что заполнили чуть не всю комнату.
Старуха от изумления даже привстала на своем месте и схватилась рукой за ворот платья:
– Ой-бей! Значит, старый бай, – да буду я его жертвой! – заранее заложил в потолок серебро! Вот уж верно: провидец и мудрец! Угадал, что ждет его сына, и позаботился о его судьбе. Ай, умница, ай, молодчина!
Дождавшись, пока Сулухан кончит изливать свой восторг, Айхан проговорила:
– Слушайте, что дальше-то было. Когда свалилось на молодого бая такое богатство, он воспрял духом. И снова присоединился к сорока джигитам. И снова стал занимать на тоях, за дастарханом, самое почетное место. Джигиты ловили каждое его слово, каждый жест, смеялись его шуткам, слушались его приказов. Как-то, в разгар тоя, вышел он на улицу и, воротившись, сказал:
«Вай, джигиты!.. Что я во дворе-то видел!.. Корову сосет полосатый осленок!»
На этот раз никто и не подумал усомниться в его словах, все дружно согласились, что такое вполне могло быть.
– Ой-бей! – опять изумилась старая Сулухан. – Гляди-ка, что деньги-то делают!
– Да, шеше, иные из-за денег на все способны. Есть люди, которые во всем ищут выгоду. – Айхан помолчала. – Вот вы говорите, к вам жена суфи Калмена заглядывает. А не думали: с чего бы это она в ваш дом зачастила? Ведь такие, как суфи и его женушка, трутся обычно возле богатых да знатных. И нате вам – теперь она к беднякам, вроде вас, в друзья набивается! Неужто ж просто так, поболтать заходит? Не верится!
Сама-то Айхан подозревала, что жена суфи уговаривает родителей Бибихан не пускать дочь в комсомол.
– Ох, что-то недоброе у нее на уме, – продолжала Айхан. – Ведь эти лисы и во сне видят, как бы украсть птицу счастья, севшую вам на плечо.
Старуха смотрела на Айхан удивленно и с уважением:
– Ой-бей, золотце мое, и где ты ума-разума набралась? Такая молодая... И в ауле у нас совсем недавно... А про все-то знаешь, обо всем-то догадываешься.
– Недаром же говорится, шеше, – улыбнулась Айхан, – на месте сидишь – так ты циновка, а движешься – так ты река. Я ведь в городе не бездельничала – училась. Да и комсомол на многое раскрыл глаза. Комсомол – это тоже хорошая школа.
– А мы-то, глупые, считали, что комсомол только портит девушек! Моей Бибихан – твою бы мудрость.
– Вступит в комсомол – у нее вырастут крылья!
– Тогда пускай поскорей вступает! Вы ее примете?
– Мы будем ей рады.
– И она станет такой же разумницей, как и ты?
– Ой, шеше, что вы меня-то так хвалите! Мне неловко...
– А ты все такая же скромница, как и была. Нынче же скажу дочке: поступай в комсомол, иначе и на порог не пущу!
Айхан знала решительный нрав старухи и в душе радовалась своей маленькой победе, радовалась, что сумела так быстро и успешно выполнить поручение Жиемурата.
* * *
После того, как от Серкебая ушла Сулухан, другие гости тоже начали разбредаться по домам. Лишь Жалмен да суфи Калмен словно и не помышляли об уходе.
Жалмен заглянул в комнату к Жиемурату и, вернувшись, сказал громко – так, чтобы Жиемурат мог его услышать:
– Грех пренебрегать угощеньем, привезенным из Турткуля! А мне тем более – хозяйки-то моей сегодня нет дома.
Серкебай повернулся к жене:
– Постели-ка нашему Жиеке.
Старуха, понимавшая мужа с полуслова, скрылась в соседней комнате. Наклонившись к Жалмену, Серкебай шепотом сказал:
– Что-то ходжи не видать.
– Ушел по делам. Завтра должен вернуться, – тоже шепотом ответил Жалмен и, услышав шорох за дверью, повысил голос: – А ты молодец, Серкебай-ага, что согласился отпустить дочь на учебу. И Жиемурат, оказывается, правильно тогда советовал. Теперь она настоящий человек, полезный аулу. И тебе – достойная помощница!
Суфи с недоумением воззрился на Жалмена:
– Эй, что ты говоришь!
– Болван! Это я для Жиемурата, – прошипел Жалмен. – Не слышишь – кто-то ходит за дверью? Может, нас подслушивает?
– Там же твоя Ажар.
– Э, осторожность никогда не мешает.
В это время в комнате появилась Ажар, и Серкебай, подавшись к ней, спросил:
– Как там мой боле? Спит?..
– Я ему постелила, он тут же лег. Вроде, уснул.
– Тогда сходи-ка к шеше-верблюдице да приведи дочку, что-то она задержалась.
Когда Ажар скрылась за дверью, головы всех троих сблизились, и Жалмен тихо сказал:
– А вообще-то, насчет Айхан – разве я дал неверный совет? Разве плохо, что она окончила учебу? Жиемурат после этого стал доверять нам еще больше. А главное: если тут организуется колхоз – у нас будет там свой человек.
– Какой еще колхоз? – возмутился суфи Калмен. – Мы не должны этого допустить!
– Спокойней, суфи-ага. Я же сказал: «если». А потом, надо трезво смотреть на вещи. Возможно, Жиемурату удастся привлечь крестьян на свою сторону. И тогда нам придется примириться с колхозом... Не лезть же на рожон! Теперь так... Скоро вернется и Дарменбай.
Суфи наклонился к Жалмену, чуть не уткнувшись ухом в его подбородок:
– Говори громче – ничего не могу разобрать. Великий аллах, скоро мы жестами начнем объясняться!
– Я говорю: вот-вот Дарменбай приедет из города. Жиемурат почувствует себя уверенней. Еще козырь ему в руки! А до этого он завершит строительство конторы. Что ж, пусть она переживет Жиемурата! Видимо, Сереке был прав, нет смысла ее поджигать. Я было попробовал – вопреки его советам – да чуть не попался...
Он рассказал, как ночью пробрался в контору, как его застали там Темирбек и Жиемурат и от одного еле удалось улизнуть, а перед другим – оправдаться.
– Я слышал, как контора будет готова, так они соберут весь аул и поставят вопрос о колхозе. Каждому коммунисту и комсомольцу поручено подготовить к вступлению в колхоз хотя бы по одному крестьянину.
– Япырмай!.. Вот ловкачи! – воскликнул суфи, но Жалмен оборвал его:
– Дай договорить, суфи-ага! Пусть они хитры, но ведь и мы не лыком шиты. Мы тоже будем готовить людей. Собрание должно пойти за нами! Самим нам выступать против колхоза рискованно. Но представляете, как скорчится Жиемурат, если кто-то заявит о своем желании вступить в колхоз, а наши люди зашумят: хочешь, так вступай один, а нас туда не загонишь! Надо на общем же собрании сорвать замыслы Жиемурата! Теперь дальше... Когда я сейчас зашел к нему, он сказал мне, что дал Айхан комсомольское поручение: вовлечь в комсомол других девушек, и начать с Бибихан.
– А я-то думаю: чего она застряла у шеше! – сказал Серкебай. – А она там, значит, агитацию разводит... Ишь, прыткая, не успела приехать, а уже на побегушках у Жиемурата!
– Ты не горячись. Он ведь не сказал ей: сегодня же приступай к делу. Да и что она вот так, с ходу, может предпринять? Верно, просто никак не наговорится с подружкой после долгой разлуки. Но в дальнейшем, Сереке, ты будь с ней построже, не выпускай вожжей из рук!
– Это можно. Да я ей просто прикажу – не совать нос куда не следует.
– Э, нет, приказами тут толка не добьешься!
В разговор вмешался суфи Калмен:
– Молодые-то девушки завистливы и честолюбивы. Вот ты и скажи дочери: ты, мол, ученая, тебе быть первой в ауле! А если комсомолками станут Бибихан, а за ней и другие, так они тебя в тень оттеснят! Может, она клюнет на это... Хотя... – Он сокрушенно вздохнул. – Ох, нельзя верить нынешней молодежи, особенно – которая с образованием. Айхан, того гляди, почуяв волю, распрыгается, как жеребенок, и спутает все наши карты.
– Это уже от Серкебая-ага зависит, – успокоил его Жалмен. – Да, Сереке, ты вот о чем поговори с дочерью. Если уж, на наше несчастье, Жиемурату удастся создать колхоз, то потребуется сторож. Так пусть Айхан предложит на это место ходжу. Жиемурат, думаю, не станет возражать – он не раз отзывался о ходже с одобрением.
– Когда собрание-то будет?
– Скорей всего, в этом месяце – тянуть они не собираются. Еще Жиемурат говорил, что завтра поедет в район.
– Это еще зачем? Не в ГПУ?
– Нет, он хочет через райком достать обстановку для конторы.
За дверью послышались шаги.
– Намотайте на ус, о чем мы тут говорили и что надо делать, – сказал Жалмен и откинулся на подушку.
Серкебай и суфи тоже привалились к своим подушкам, и когда в комнату вошли Ажар и Айхан, то застали всю компанию за ленивой досужей беседой...
25
Айхан во всех подробностях передала Жиемурату свой разговор со старой Сулухан. Так как это были первые ее шаги в комсомольской работе, то она сомневалась – правильно ли, например, сделала, прибегнув к помощи сказки.
Жиемурат улыбнулся:
– Порой и сказки – действенный агитационный прием! Молодец, молодец, Айхан!
Девушка зарделась от этой похвалы.
А у Жиемурата, когда он увидел на ее щеках румянец и заглянул в ее искрящиеся глаза, отчего-то вдруг сладко защемило сердце.
Айхан опустила взгляд, уставилась в стол, покрытый красным сукном.
Жиемурат, подавив легкое волнение, принялся рассказывать, что произошло в ауле в ее отсутствие. Когда он дошел до ареста Омирбека, Айхан вскинула голову:
– Неужто правда? Ведь он такой старый и слабый!
– Ну, это еще ничего не значит. На преступления способны не только сильные, слабые тоже бывают и жестоки, и мстительны. Иной уж такой овечкой прикинется, а в душе – волк волком! – Жиемурат по-прежнему не считал себя вправе во всеуслышание оспаривать действия следователя. – Я не раз пил чай в доме Омирбека-ага, и, сознаюсь, он казался мне и добрым, и честным. Но ведь кто его знает... Поговаривают, что он был не в ладах с Айтжаном.
– Да, однажды Айтжан-ага нашел у старика хлопок.
– Вот видите. И еще рассказывают – будто поймали в ауле как-то одного вора, а Омирбек-ага вступился за него, и его отпустили...
– У старика доброе сердце, он всех жалеет.
– Так-то оно так... Только этот вор, оказывается, был подослан Джунаид-ханом, чтобы грабить простой народ.
– Ой-бей! – это было новостью для Айхан, нужно было время, чтобы осмыслить ее, и девушка перевела разговор на другое. – А как с колхозом, Жиемурат-ага?..
– Уборка хлопка отняла у нас все силы и все время, – Жиемурат улыбнулся. – Ну, и вас ждали. Вот теперь можно начинать.
В дверь постучали. Жиемурат и Айхан удивленно переглянулись: до сих пор в ауле не принята была такая деликатность.
– Войдите! – крикнул Жиемурат.
В комнату шагнул Давлетбай. Усевшись на стуле, он посмотрел на Айхан и сказал:
– Поздравляю с первым успехом!
– С каким таким успехом?
– Только что видел Бибихан. Мать разрешила ей вступить в комсомол.
Во взгляде Жиемурата, тоже устремленном на Айхан, светились теплота и гордость. Он проговорил, обращаясь к Давлетбаю:
– Если так, то надо скорей ее принимать. Чем больше комсомольцев, тем лучше. Ведь когда мы организуем колхоз, то, естественно, первыми подадут заявления коммунисты и комсомольцы.
Айхан хотела было сказать, что в комсомол принимают не затем, чтобы только пополнить ряды будущих колхозников, но сдержалась. Жиемурат тоже ведь знает, что говорит. Да и не к лицу ей, только что возвратившейся в аул, тут же выскакивать со своими суждениями. Она кивнула:
– Хорошо. Пусть вступает, раз сама так порешила. Я помогу ей получить рекомендации.
– Жиемурат-ага, а где нам проводить собрания? Можно – в новой конторе?
Айхан повернулась к Жиемурату:
– Ах, да, вы ведь, как я слышала, заканчиваете строить контору? Вот это правильно! А то ведь, действительно, негде собираться. Не на улице же, в такую-то холодину.
– Вот, строим, – словно бы извиняющимся тоном сказал Жиемурат и снова обратился к Давлетбаю: – Помещение – к вашим услугам. Уж наших-то комсомольцев не обидим. А к лету сладим дома и для колхоза, и для комсомольской ячейки. Это – наши штабы! Штабы решительного наступления на отживающий мир!
Дверь открылась, и в нее просунулась голова Ажар:
– Дочка, к тебе пришли!
В общей комнате Айхан увидела Бибихан и ее мать и бросилась обнимать подругу:
– Астапурла! Видно, долго тебе жить – легка на помине! Мы только что говорили о тебе.
Бибихан с восхищением и завистью смотрела на городской наряд Айхан. Когда та достала из сундучка цветастый платок, Бибихан так и впилась в него горящими глазами. А получив этот платок в подарок, от радости долго не могла вымолвить ни слова.
Ажар собралась было готовить для гостей обед, но Бибихан сказала, что она ненадолго, просто забежала, чтобы повидать Айхан.
– Слушай, давай навестим Улмекен-женге! – предложила Айхан.
Бибихан охотно согласилась, и они поспешили к Улмекен.
Женщина просияла при виде подружек, чуть не плача от счастья, обняла и расцеловала обеих.
Айхан в городе беспокоилась за вдову: как бы не зачахла от горя! И сейчас, всматриваясь в нее, радовалась в душе: перед ней была прежняя Улмекен! Лицо, правда, немного побледнело и осунулось, но и походка, и повадки нисколько не переменились. Все такая же быстрая, расторопная, аккуратная. И дома – чистота и порядок. По стенам для тепла развешаны коврики, алаша из шерсти. Одежда, посуда – все на своих местах. И все же в юрте словно бы поубавилось достатка и уюта. На циновке из куги одно лишь корпеше. И возле очага постель – лишь на одного человека. Старая кошма свернута и заткнута в угол... Но все – чистое, нигде ни пылинки.
Хозяйка хотела было постелить гостям, но Айхан придержала ее за руку.
– Не надо, женге. Мы и на кошме посидим.
Когда она, устроившись вместе с Бибихан на кошме, вынула из кармана и протянула Улмекен соску, та сначала даже не знала, что с ней делать: повертела в руках, сунула в рот, пососала. Передала соску Бибихан, и девушка тоже попробовала ее пососать.
– Это для твоего сынишки, женге, – с улыбкой сказала Айхан. – Вот организуем колхоз, эти соски нам пригодятся. Когда матери уйдут на работу, женщина, которую мы выделим для ухода за детьми, будет кормить их с помощью таких вот сосок.
Поблагодарив Айхан, Улмекен вышла и, вернувшись с охапкой тамариска, развела в очаге огонь, потом обратилась к Айхан:
– Ну-ка, расскажи нам, что ты повидала в городе.
Айхан вовсе не хотелось хвалиться, – пришла она к Улмекен лишь затем, чтобы справиться о ее здоровье, о жизни, подбодрить ее. Но от нее ждали рассказа об учебе, о днях, проведенных в городе, и ей ничего не оставалось как приняться за такой рассказ.
Смеясь, поведала она о том, как по приезде в город первое время только смотрела вокруг, раскрыв рот, и не решалась шагу ступить из общежития – ведь она знала в городе одного лишь Дарменбая.
Потом постепенно освоилась с обстановкой, уразумела, где юг, где север, и стала уходить – когда и куда ей хотелось.
Скоро на курсах сколотилась группа из каракалпакских девушек и джигитов, и они старались держаться друг друга.
– В ауле-то мы живем как козлята на привязи, – говорила она. – А в городе я даже забыла, что девушку можно силой выдать замуж и что женщине по своей воле нельзя отлучаться из дома, нельзя смотреть на иноверцев... Муллы заморочили нам головы – такие, как суфи Калмен!.. Это им, видно, на руку. А для Советской власти все равны, и женщины, и мужчины, она всем дала одинаковые права! Вот будет комсомольское собрание, я выступлю, скажу об этом.
– А ты, сестренка, не торопись. Может, и не муллы виноваты. Они ведь все старые, мудрые...
– Япырмай! Вон Омирбек-ага тоже старый и мудрый, дышит – хрипит, а каким злодеем оказался! – Айхан вопросительно посмотрела на Улмекен.
– Верно говорили предки: кабы знал, что отец умрет, так уберег бы его от смерти. Знать бы про все заранее, так многого бы не случилось. Омирбек-ага в ауле человек уважаемый. Да ведь и властям нельзя не верить. Неспроста же его арестовали: видать, что-то повыведали... И то сказать: на хозяина-то моего он мог держать обиду, хозяин-то хлопок у него в доме нашел!
