Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 63 страниц)
У Улмекен защемило сердце от умиления и благодарности, когда со двора донесся глухой стук: ходжа колол дрова.
Он работал долго, до изнеможения. Улмекен крикнула ему, чтобы он отдохнул, но ходжа ответил, что ему по душе – играть топором, он делает это ради сына, к которому успел уже прикипеть сердцем.
Растроганная Улмекен, которая и так-то никому не отказывала в крове, не отпустила ходжу из дома и после того, как дождь перестал.
Ходжа только того и добивался.
На следующий день он встал утром и, как Улмекен его ни отговаривала, ушел, прихватив веревку, и к утреннему чаю вернулся с вязанкой дров.
Улмекен и удивляло поведение ходжи, и в то же время она побаивалась, как бы по аулу не загуляла сплетня: вот, мол, у одинокой вдовы живет посторонний мужчина.
Однако постепенно она убедилась, что ходжа относится к ней как к сестре и помогает ей без задней мысли, бескорыстно. Он не пыжился горделиво, оказав Улмекен какую-нибудь услугу, и ничего за нее не требовал: бывало, потрудится на совесть и уйдет, даже не поев. Порой он говорил ей:
– Зря ты меня благодаришь, келин, я ведь не для тебя стараюсь – для твоего сына.
Однажды он принес дрова и тут же исчез, не дожидаясь обеда. И не появлялся у Улмекен в течение двух дней.
Весть о том, что район требует срочной уборки урожая и сдачи всего хлопка государству, всполошила Улмекен: нужно было поторапливаться. А когда Жиемурат сказал ей, что крестьяне, которые сдадут больше хлопка, получат от государства больше зерна и денег, она почувствовала себя словно бы даже виноватой: вон как советская власть о них печется – разве можно ее подводить? Покойный муж засеял хлопком около трех танапов, хлопок дружно раскрывался, и Улмекен понимала, что одной ей с уборкой не управиться. Она хотела было попросить, чтобы ей помогли, но в эту страдную пору все работали, выбиваясь из сил. Ничего не оставалось, как самой выйти в поле, с ребенком на руках.
Уложив сына на землю, Улмекен собирала хлопок, но относить полные мешки на хлопкопункт она уже не могла: не с кем было оставить малыша.
Время от времени Жиемурат присылал ей на подмогу свободных людей, а иногда и сам тащил ее хлопок на приемный пункт.
Улмекен чувствовала себя неловко: вот, села на шею доброму человеку! Проще всего было поделиться своими заботами с ходжой, своим постоянным жильцом и добровольным помощником, и предложить ему – конечно, за плату – поработать с ней в поле. Но и с ним она совестилась начать разговор: ведь ей еще ни разу в жизни не доводилось нанимать работников. Все же, видя, что иного выхода у нее не остается, Улмекен решилась обратиться к ходже:
– Кайнага, вы бы не выручили меня с уборкой? Сил моих не хватает... Вы не беспокойтесь, я вам уплачу.
Ходжу не нужно было уговаривать. Он молча кивнул и в тот же день отвез на пункт на арбе, в которую запрягли лошадь Садыка, огромный канар с хлопком, собранным Улмекен.
С этих пор он никуда не отлучался из аула, с утра до вечера работал вместе с ней в поле.
В минуты отдыха ходжа, усевшись на хлопке, сушившемся на солнце, брал на руки сына Улмекен и тихо рассказывал ему сказку-песню «Туликжек» – «Лисенок».
Однажды во время обеда ходжа, испытующе глядя на Улмекен, как бы между прочим, а на самом деле желая проверить ее, сказал:
– Кто у вас тут молодец, так это батрачком Жалмен.
Не чувствуя подвоха, женщина простодушно ответила:
– Ростом-то он велик. А душа мелкая.
– Ну, не знаю, келин. Может, я и ошибаюсь. Говорится же: увидишь кого впервые, не говори: хороший, может, он плохой. Я ведь в вашем ауле недавно, в людях-то еще не разобрался. А иного и вовек не раскусишь: недаром молвится, чужая душа – потемки. А почему ты так говоришь о Жалмене?
– Ой, кайнага, не люблю я за глаза косточки людям перемывать. Но мой хозяин его не очень-то жаловал, и всегда-то промеж ними раздоры были. Может, они чего не поделили, власть ли, авторитет ли... Да только непохоже это на моего хозяина. Он уж такой был честный, так Советскую власть любил – в огонь за нее готов! И хотел, чтобы все были такие, как он. А у Жалмена свой нрав, своя гордость. Знаете ведь, кайнага, как говорят в народе: головы двух баранов в одном котле не сваришь.
– Э, люди-то живые, могут порой вспылить да повздорить. Эка беда! Поссорились – помирились. Оба ведь они были активистами, получат сверху указание – один его так толкует, другой – эдак. Оттого, что каждому хотелось сделать как лучше. Не ссорились они – спорили. А если Жалмен когда чем обидел Айтеке, так сейчас он об этом ох, как жалеет, говорит: знал бы, какая участь ему уготовлена, так в любом споре уступил бы! И не повинен ни в чем, а совестью мучается, уж такой он человек.
Улмекен, ничего не ответив, встала, подошла к люльке и начала кормить ребенка.
Ходжу одолевала сонливость, веки смыкались от дремоты, он лежал, облокотясь о подушки, ждал, когда же Улмекен заметит, что его клонит ко сну, и радушно предложит: «Может, поспите, кайнага, я вам сейчас постелю». Но Улмекен, недвижно, словно в задумчивости, склонившаяся над люлькой, казалось, ничего не замечала вокруг.
Ходжа, пересилив дремоту, поднялся, подбросил хворосту в затухающий очаг и, глянув на пригорюнившуюся хозяйку, накинул на плечи бешмет и вышел из дома.
А Улмекен в это время вспоминала своего мужа, Айтжана. Она не обиделась на ходжу за то, что тот защищал Жалмена, которого Айтжан недолюбливал. Видать, он просто мало знает батрачкома. А возможно, слова его правые: это ведь человек, умудренный опытом, немало повидавший в жизни. Улмекен всегда почтительно выслушивала его отцовские наставления. Речь ходжи лилась гладко – и не похоже, что он из бедняков-крестьян!
Вот муж – тот говорил хоть и не так складно, но уж зато как горячо! Слова его шли, казалось, из самой души, он ничего не умел скрывать, и уж если верил в человека – так верил, а не любил кого – так и не щадил.
Улмекен вспомнилось, как однажды Айтжан, сидя у очага, пылко, приподнято говорил о колхозах, и на глаза у нее навернулись невольные слезы. Слова мужа были подобны языкам пламени в очаге.
– Вот этими руками, – восклицал он, потрясая кулаками, – мы утвердили на земле наших предков Советскую власть, завоевали свободу для трудового люда. А ныне мы укрепим эту власть – сколотив колхозы вот этими же руками!
Улмекен тогда неприметно улыбнулась: муж говорил так, будто он один устанавливал здесь Советскую власть.
А он продолжал:
– Ох, как погляжу я на нашего сынка, так, ей-богу, завидки берут. Ему не видать того горя, той нужды, которую мы пережили. И не выпадет на его долю тех тягот, которые мы вынесли на своих плечах, кровь проливая за революцию, лежа студеными ночами на камнях Каратау. Вот подрастет он, поедет учиться в Москву. И будет ходить по улицам, где ходил его дедушка, Ленин... Ты видела, Улмекен, какая у нашего малыша голова? Прямо как у Ильича!
Взяв ребенка на руки, Айтжан нежно погладил его по редким волосикам:
– У Ленина, говорят, в детстве голова болышая была – да я и сам видел на фотографии, где он совсем еще маленький с кудряшками. А такой серьезный... В такой голове – сколько мудрых мыслей может уместиться! Не то что у нашего Жалмена: ростом с верблюда, а голова как у курицы.
И он смеялся, подкидывая сына на руках. Улмекен тоже смеялась, но тут же с укором останавливала мужа: негоже так говорить о человеке, с которым вместе работаешь.
Однако Айтжан был человек незлопамятный, отходчивый. И стоило появиться в их доме Жалмену, как Айтжан начинал разговаривать с ним с дружеским добродушием, пересыпая речь шутками, словно между ними никогда и не пробегала черная кошка и будто незадолго перед этим он не насмехался над батрачкомом.
Часто Айтжан и Улмекен вели такие беседы – он всегда и всем делился с женой, советовался с ней, в доме царило согласие и веселье.
Ей казалось, будто целая вечность прошла с тех пор, как она лишилась всего, что было ее счастьем. Бывало, ночами она не могла уснуть, и утром подушка была мокрая от слез. Одно утешение осталось у нее в жизни – сын. Стоило Улмекен взять его на руки, поцеловать в пухлые щеки, и боль, если не проходила, то притуплялась. Женщина старалась никому не показывать, как ей горько и одиноко, даже от ходжи скрывала свою душевную муку. Днем ей и некогда было раздумывать над своими бедами: ребенок, хозяйство... Лишь в редкие минуты отдыха да ночами она целиком отдавалась во власть воспоминаний – о муже, о былом своем счастье...
Вот как сейчас...
Вздохнув тяжело, Улмекен отошла от люльки и, преодолев усталость, принялась прибирать в комнате, стелить постель ходже, который вот-вот мог вернуться.
12
– Вам бумага.
Жиемурат, возвращавшийся вместе с аульным обозом с хлопкопункта, обернулся на голос. Рассыльный аксакала протягивал ему объемистый пакет. Перегнувшись с коня, Жиемурат взял его, надорвал, достал бумагу, но в темноте ничего не мог разглядеть.
Ехавший рядом с ним Жалмен попытался выяснить у рассыльного, что в бумаге, но рассыльный не знал ее содержания и только передал слова аксакала, просившего, чтобы Айхан и Дарменбай поскорей отправлялись на учебу.
– Темирбек! – Жиемурат повернулся к всаднику, следовавшему сзади. – Придется тебе поехать с ними в район.
Темирбек согласно кивнул. Они припустили коней и нагнали передние арбы обоза, тянувшегося по дороге от хлопкопункта в аул.
Арбы катились уже порожняком, крестьяне громко, оживленно переговаривались друг с другом, тут были и Садык, и Турганбек, и трусил на ослике ходжа, то и дело тыча ему в бок каной – остроконечной палкой – и нетерпеливо понукая:
– Хык! Хык! Быстрее!
Ослика он выпросил у старого Омирбека, чтобы отвезти на пункт хлопок Улмекен. Этот поступок вызвал у крестьян уважительное одобрение.
Доброта и заботливость ходжи пришлись по душе и Жиемурату. И сейчас, увидев ходжу в голове обоза, он направил к нему коня и, приблизившись, шутливо проговорил:
– Ага, может, скачки устроим: кто резвей – ваш ишак или наши кони?
– Э, где уж мне тягаться с вами, молодежью. Однако, если бы ишак принадлежал мне, я, пожалуй, попробовал бы... Еще неизвестно, кто был бы впереди!
– Ну, еще бы... ха-ха-ха!.. Ходжа у нас джигит – хоть куда. Ох-хо-хо! – расхохотался Жалмен. Смех его в чистом ночном воздухе разнесся далеко-далеко.
Темирбек сердито одернул Жалмена:
– Что ржешь?.. Радуешься – будто клад нашел.
– Что уж – нельзя и посмеяться? – обиделся батрачком.
– Надо знать – когда и над чем. Впрочем, что ж – давай, смейся! – в голосе Темирбека звучала угроза. – Ну? Что же ты замолчал?
Жалмен нахмурился. Разговоры и шутки вокруг них стихли. Чувствуя, что назревает ссора, Жиемурат хлестнул своего коня и кивком показал Жалмену и Темирбеку, чтобы они ехали за ним. Когда обоз остался позади, Жиемурат сказал Жалмену:
– Не к месту твой смех, Жалеке. Ты думаешь, все дураки, не понимают, в чей огород ты метил?
– Ну, ну, в чей же?
– Ты ведь смеялся над ходжой и Улмекен – не так, скажешь? Ходжа, мол, джигит хоть куда, еще и с молодой вдовой живет! Грязное предположение! Он с Улмекен вроде старшего брата, помогает ей от всего сердца – доброго, честного сердца. Не каждый способен, да и не каждый умеет поддержать слабого, дать кров бездомному, утешить плачущего. Ходжа и Улмекен – из таких людей. А ты своим двусмысленным смехом надумал тень на них бросить!
– Да, ей-богу, у меня и в мыслях ничего такого не было, – оправдывался Жалмен. – Просто решил пошутить. Ты ведь знаешь, мы, каракалпаки, любим соленую шутку.
– Шутка шутке рознь, – сдержанно заметил Жиемурат. – Умей и для шутки выбрать место и время. Я недавно побывал у Улмекен, видел, как они с ходжой относятся друг к другу. Он к ней – как отец, она к нему – как дочь. С уважением и заботой. И их можно понять. Можно понять, почему они потянулись друг к другу, – оба ведь одиноки. Она мужа потеряла. Ходжа – жену и детей. Вот он всю отцовскую нежность и отдает сыну Улмекен.
– Да что ты мне наставление читаешь? – возмутился Жалмен. – Я что, дитя малое, сам ничего не вижу и не понимаю? Говорю же – пошутил!
– А ты не сердись, – осадил его Темирбек. – Не сердись на правду-то. Мы ведь с тобой по-дружески... Не хотим, чтобы ты так шутил. Других срамишь – себя срамишь.
В ауле они разъехались по домам. Жалмен, заведя коня в конюшню, в дом не пошел, а остался стоять у изгороди, поджидая кого-то. Хотя было темно, он издали узнал приближающегося ходжу и поспешил ему навстречу:
– Эй! Не ходи дальше. Тут потолкуем.
Ходжа слез с ослика, Жалмен шагнул к нему, тряхнул за плечо:
– Язык проглотил, что ли? Выкладывай, до чего с ней дотолковался. Как она теперь обо мне думает?
Так и не собравшись с мыслями, ходжа поспешно пробормотал:
– Ну, так, как надо.
– Не считает, что я враг ее мужу?
– Да нет, она к тебе – всей душой.
– Вот и ладно. Так. Тут, значит, все в порядке. Теперь слушай. Есть у меня одна задумка. Большие могут развернуться события... И узелок развяжется в самое ближайшее время.
– В толк не возьму – о каких таких событиях ты толкуешь, о каком узелке?
– Придет пора – все узнаешь. И подивишься моей хитрости!
Послышался скрип колес, голоса, это приближались арбакеши. Вглядываясь в темноту, Жалмен бросил:
– Ладно, потом потолкуем. Только вот что сделай: говори всем, что после уборки хлопка Жиемурат насовсем уедет из аула. Понял? А пока прощай.
Ходжа с чувством облегчения вскарабкался на ослика и погнал его к дому Улмекен.
По дороге он подумал о бедной женщине – ходжа успел к ней привязаться, и к ней, и к ее сыну. Он думал, какая она добрая, честная, серьезная, и уже жалел о своих словах, сказанных Жалмену, – будто она к нему «всей душой». Кто знает, что на уме этого человека: может, он что дурное задумал против Улмекен? А она, не дай бог, еще решит, что тут и ходжа замешан, что это он повинен в ее новой беде, ох, доведаться бы, какой! И тогда – прощай, покойная, уютная жизнь в доме радушной, заботливой вдовы!
Улмекен возилась у очага, готовя ужин. Заслышав стук копыт во дворе, она вышла и, когда ходжа спешился, отвела ослика к хозяину, Омирбеку.
За ужином ходжа был веселый, оживленный. Он рассказал, как сдавал хлопок на приемный пункт, сколько там было народу – чуть не весь аул, и как Жиемурат и Жалмен помогли ему получить деньги, причитавшиеся Улмекен еще за прошлогодний хлопок. У вдовы просветлело лицо:
– До чего же хорошие люди! Как о других-то пекутся. Дай-то бог им организовать колхоз! Уж так бы я была рада за них. И душа покойного порадовалась бы вместе со мной.
– Да, дай-то бог... Тогда и безродные вышли бы в люди, и всем бы, как молвится, по лепешке досталось: и бедным, и богатым. В дружной-то семье и такие бедолаги, как мы, обрели бы силу. Возле сильного и слабый сильным делается... Да только поговаривают, будто, как закончится уборка, так Жиемурат уедет от нас.
От этой вести Улмекен приуныла. Она хотела было сказать, что тогда, значит, батрачком останется над ними хозяином, но вовремя сдержалась, вспомнив, как ходжа защищал Жалмена.
Заметив тень на ее лице, ходжа решил, что она опять горюет о муже, и ободряюще проговорил:
– Келин, что проку-то раны свои бередить? Что ушло, того все одно уже не вернешь. Хоть бы ты и в тысячу раз больше слез лила да кручинилась. Только сама ослабнешь! Рождение, смерть – все в воле божьей. Ты уж крепись. О сыне думай, для него себя береги. Отныне твое счастье – в его счастье, да будет его жизнь легка и безоблачна!
Улмекен было неловко перед ходжой: человек намаялся за день, ради нее же стараясь, а теперь ему приходится еще и утешать ее. Слабо улыбнувшись, она сказала:
– Хорошо, кайнага, не стану больше себя изводить – ни мне, ни другим от этого не легче. Надо мириться с тем, что предначертано аллахом. А Жиемурату и Жалмену спасибо за их доброту, дай им бог счастья! И тебя, кайнага, пусть одарит аллах своими милостями и на этом, и на том свете... Ох, жаль только, что этот добрый джигит покидает нас, – со вздохом добавила она.
– Жить-то всем хочется.
– Как ты сказал, кайнага?
– Я говорю: кому охота от ножа-то погибать. Жиемурат, видно, смекнул, что ежели он будет тут за колхоз ратовать, так и с ним могут расправиться. Вот и порешил удрать, от греха подальше.
– А не слышал, кайнага, как в других-то местах с колхозами?
– Да всякое толкуют. Где, вроде, появились колхозы а где – приказали долго жить.
– Как так?
– Ну, распустили их, что ли. Да я ведь понаслышке об этом знаю. Мало ли что люди болтают.
– Мой-то хозяин все волновался – как бы наш аул не отстал от других, не припоздал бы с колхозом-то. Ох, и зачем он только так торопился! Вот и накликал беду на свою голову.
– А как ему было не торопиться? Он ведь большевик. Нелегко ему приходилось, жил меж двух огней. Райком-то, говорят, ох, как на них нажимал! Как он мог пойти против райкома?
В люльке заплакал ребенок. Ходжа, оставив горячую пиалу, вскочил с места и поспешил к малышу.
13
Хотя все в ауле и знали, что Айхан и Дарменбай учатся грамоте, готовясь к отъезду в город, никто всерьез не верил, что они и вправду уедут.
Однако скоро стало известно, что район торопит Жиемурата с отправкой его «учеников» и они вот-вот должны оставить аул.
Кое-кого всполошила эта весть. Суфи Калмен тут же бросился к Жалмену, тот выслушал его со снисходительной усмешкой.
– Не порите горячку, суфи. Пусть себе едут. Я же говорил – так для нас даже лучше.
Ответ этот не успокоил суфи, он не находил себе места от растерянности и тревоги. В таких случаях он обычно старался уйти из дома, заглядывал к кому-нибудь из соседей и, посидев там за кокнаром, постепенно обретал душевное равновесие. Чаще других он наведывался к Бектурсыну-кылкалы – к Бектурсыну в козьей шубе. Так прозвали его потому, что он ни зимой, ни летом не расставался со своей шубой из козьей сыромяти.
Приход суфи доставлял старому Бектурсыну мало радости. Тот взял за правило каждый раз напоминать старику, что это у него в доме справлялся той, оборотившийся потом поминками, да еще добавлял зловеще:
– Уж не умышленно ли ты закатил этот той – чтоб под шумок легче было убрать Айтжана?
Не один суфи высказывал подобные подозрения: Жалмен в разговорах с Бектурсыном тоже с каким-то значением упоминал о гибели Айтжана, пристально глядя в глаза старику.
Бектурсын уже привык к подобным намекам, и все-таки при словах суфи у него холодом обдавало сердце, а суфи словно считал, что если он явится к старику без этих слов, так тот не угостит его чаем.
Вот и теперь, пожаловав к Бектурсыну, он завел речь о злополучном тое, об убийстве Айтжана, и у старика зашлось сердце, он пробормотал в ответ что-то невнятное, однако радушно предложил гостю место на кошме – не без оснований полагая, что тот пришел побаловаться кокнаром.
Сам же, накинув на плечи козью шубу, вышел во двор за дровами.
Бектурсын славился своим гостеприимством, щедрым хлебосольством, кто бы ни посетил его дом – он всем был рад, за компанию мог даже выпить немного кокнара, и никто еще не уходил от него обиженным или недовольным.
Когда старик уже заканчивал колоть дрова, он увидел проходившего мимо Омирбека и зазвал его к себе.
Суфи, лежавший на почетном месте и занимавший чуть не всю кошму, с недовольным видом и без особой охоты потеснился.
Когла Омирбек уселся рядом, Бектурсын, глотнув из пиалы, где после суфи еще оставалось немного кокнара, сумрачно проговорил:
– Этот той вот у меня где, – он провел ребром ладони по горлу. – До сих пор из-за него мучаюсь.
Омирбек, выцедив в себя целую пиалу кокнара, поинтересовался:
– Это как же?
– Да вот так. Затаскали в ГПУ. Как допросят, так берут письменную клятву, чтобы я, значит, никому ни слова.
Суфи, казалось, уже спавший, вдруг открыл глаза, но сделал вид, будто не слышал разговора между хозяином и Омирбеком, а только восхищенно поцокал языком:
– Пай-пай, ну и крепкий у тебя кокнар! – старики вежливо промолчали, а суфи неожиданно заговорил о ходже. – Что вы про нашего ходжу думаете? Золотой человек, а?.. Сама доброта.
– Да, всем он по душе пришелся, – подтвердил Омирбек. – Вон как об Улмекен-то заботится.
– Ходжа достоин всяческого уважения. Зло-то легко творить. А вот на доброе дело не всякий способен. И те, кто почитает праведника, взявшего на себя заботу о сирых и обездоленных, наверняка попадут в рай.
– Так, наверно, в Коране сказано? – спросил Омирбек.
Суфи важно кивнул:
– Разумеется. Разве бы я осмелился проповедовать истины, не запечатленные в святых книгах?
– А почему же мы тогда не почитаем Советскую власть? Ведь она пригрела не одного сироту да бедняка. А как у нас в ауле на ее заботу ответили? Пролили кровь ее посланца, неповинную кровь...
Суфи не нашелся, что ответить, и притворился задремавшим, борода его уткнулась в грудь. Но скоро он поднял голову и, допив остывший чай, сказал:
– Айтжан – большевик.
– Так большевики и советская власть – одно.
– Кхм... Да мы бы к ним с полным уважением, если бы они не мутили народ, не сеяли рознь и вражду, не выступали бы против аллаха и его верных слуг.
Старики слушали суфи с удивлением. Прежде он не дерзал открыто высказываться против большевиков, старался держаться подальше от политики. С чего это он вдруг так осмелел? Видно, кокнар ударил ему в голову. Полагая, что суфи разболтался спьяна, старики не перечили ему, а он, видя, как они покачивают головами, принял это за молчаливую поддержку своих слов и продолжал:
– Говорят, у вас будет партячейка. И Жиемурат намерен в ней верховодить. Потому он и отсылает Дарменбая на учебу.
– А я слышал, что он собирается уехать после уборки, – сказал Бектурсын.
– Верно, и я об этом слышал, – подтвердил Омирбек, гладя свою белую бороду.
– Как же, уедет он по своей воле! Вот если ему помешают забрать в руки партячейку – тогда, конечно, что ему тут делать?
Омирбек нахмурился. Он успел уже привязаться к Жиемурату, ему нравилось, что тот тверд в своих намерениях, умеет держать слово, понимает душу честного труженика, хлопочет о вдовах и сиротах, и каждое слово, произнесенное против этого славного джигита, причиняло старику боль.
Не желая давать его в обиду, Омирбек сказал:
– А я так думаю, что все это пустые разговоры – про нашего Жиемурата. Языки-то у людей без привязи. Парень приехал к нам создавать колхоз – какой же ему прок уезжать с пустыми руками?
– Да кому ж это неизвестно, что он тут ради колхоза! – и голос, и глаза у суфи были трезвые, словно он и не пил кокнар. – Он сам нам об этом говорил. Только есть хорошая пословица: пускай лучше в скачке победит свой на жеребенке, чем чужой на иноходце. Так что было бы куда сподручней, ежели бы всем у нас заправлял кто-нибудь из наших, аульных.
Омирбек сердито глянул на суфи:
– Слышал бы вас Жиемурат.
– А ты пойди донеси! – суфи залился тихим смехом. – Больно я испугался!
– Что я, мальчишка, ябедничать? – Омирбек насупил седые брови. – Неладное говоришь!
Суфи иронически посмеивался, дабы показать, что его не так-то легко сбить с толку, а на душе у него скребли кошки.
Он явился сюда, чтобы припугнуть Бектурсына намеками на его участие в убийстве Айтжана и прибрать его к рукам. Этот проклятый Омирбек сегодня попутал ему все карты. Откуда он только взялся, шайтан его побери! А он сам-то тоже хорош, распустил язык!.. Хотел указывать – пришлось спорить. Промашку дал, промашку! Бектурсын-то, кажется, держит сторону Омирбека, все поддакивает ему, а суфи и не слушает. Верно говорится: будешь труса все время пугать – так он осмелеет. Бектурсыну так часто повторяли, будто он повинен в гибели Айтжана, что угрожающие намеки перестали, видно, на него действовать. Суфи все больше чувствовал, что нынче перестарался. С этими людьми ухо надо держать востро и не очень-то откровенничать.
Пиалы с чаем уже опустели, а огонь в очаге горел высоко, ярко, и тепло от него нагоняло дремотную истому.
Жена Бектурсына, которой пока не нужно было ухаживать за гостями, получив передышку, принялась мотать пряжу.
Следя за тем, как мелькает в ее руках моток, Бектурсын сказал:
– Ты бы все-таки побереглась: узнает Жиемурат, что прядешь хлопок, так нам обоим не поздоровится.
– А чем жить крестьянам? – поспешно вставил суфи. – Будет и Жиемурат прижимать народ, так это против него же обернется!
Омирбек погладил бороду:
– Опять не то говоришь! Как это чем жить? Сдашь хлопок государству, оно тебе заплатит деньги. А на деньги можно купить что душа пожелает. Мой тебе совет, келин, не увлекайся пряжей, беду наживешь.
Приближался срок послеобеденной молитвы. Суфи вышел во двор, чтобы совершить ритуальное омовение. Омирбек и Бектурсын последовали его примеру.
* * *
Как ни старались аульные активисты обеспечить своевременную сдачу хлопка государству, как ни напрягали силы сами крестьяне на уборке хлопчатника, – на приемный пункт хлопка попало куда меньше, чем предполагалось и планировалось. Хозяйства, которые, по расчетам Жиемурата, должны были бы привозить на хлопкопункт не менее десяти пудов в день, сдавали по шесть, по семь пудов. Жиемурат ломал голову над этой загадкой, но разгадать ее не мог.
Когда он поделился своим недоумением с Жалменом, тот без раздумий заявил:
– Знаешь, кто съедает недостающий хлопок? Шыгыршык. Эта штука чуть не в каждом доме имеется.
Сам Жиемурат видел шыгыршык лишь в детстве, в домах, у земляков. Но здесь, в ауле Курама, он часто встречал крестьян в одежде из маты – грубой хлопковой ткани. А Жалмен – тот, верно, наперечет знал, у кого из крестьян есть дома шыгыршык.
– У кого, например? – спросил Жиемурат.
– Да трудно сказать... Хозяева-то прячут их подальше, понимают: увидим – отберем.
«Верно, – подумал Жиемурат, – никто не будет держать шыгыршык на виду».
Он ведь и сам не раз предупреждал крестьян, что за утайку хлопка им придется отвечать по закону. Наличие же в доме прибора для очистки хлопковых семян служило бы серьезной уликой против его владельца. Естественно, шыгыршык прячут от посторонних глаз, потому-то Жиемурату и не довелось лицезреть самолично ни одного такого станка. Но как же все-таки вызнать, проверить, сохранились ли они еще у крестьян, и у кого именно? И действительно ли часть собранного хлопка пошла на частную переработку? Надо самому твердо в этом убедиться. Любая загадка требует разгадки.
* * *
Жиемурат шел по аульной улице. Возле одного из домов он заметил человека, который вел себя весьма подозрительно. То и дело с опаской оглядываясь по сторонам, – Жиемурата он, однако, не увидел, – пожилой мужчина вместе с женщиной, по всей вероятности, с женой, перетаскивали что-то из своего дома в землянку. Было утро, на улицах аула – безлюдно: все ушли в поле, на уборку. Что же делал здесь в страдные часы этот человек?
Вот они снова скрылись в землянке, женщина там и осталась, а мужчина вышел, озираясь, к дому, вынес оттуда какой-то узел и нырнул с ним в землянку.
Жиемурат находился уже близко от дома и узнал в мужчине Бектурсына-кылкалы. Так, так... Чем же все-таки занят старик и почему так торопится, нервничает, кого или чего боится?
Неужели прав Жалмен, считающий Бектурсына-кылкалы личностью темной, подозрительной? Ведь Айтжана убили, когда в доме старика справлялся той, – этот той оказался хорошей ширмой для бандитов. Так что, может, и вправду старик замешан в кровавой драме? А ГПУ недостаточно в этом разобралось, потому и отпустило его с миром?
Надо поговорить с хозяином и выяснить, почему он дома, когда все на хлопке, и зачем бегает в землянку. Вряд ли он ее чистит – тогда бы в руках у него была плетеная корзина для мусора. И едва ли эти таинственные перебежки совершались лишь для того, чтобы накормить телку и ишака, содержавшихся в землянке. Нет, тут дело нечисто.
Жиемурат, заложив руки за спину, с опущенной головой направился к юрте, где жили хозяева. Как раз в это время из землянки выглянул Бектурсын.
Увидев Жиемурата, он с испугом отпрянул обратно. Жиемурат, будто и не замечая его, подошел к юрте и громко крикнул:
– Эй!.. Бектурсын-ага!
Молчание.
– Эй!.. Есть кто дома?
В дверях появился мальчик лет шести, в нем сразу можно было признать сына Бектурсына-ага, так он походил на отца: такие же большущие глаза, курносый нос.
Жиемурат погладил его лохматые черные волосы, вытер ему нос подолом его же рубашки, ласково спросил:
– Где отец?
Мальчик пальцем показал на землянку:
– Они с мамой там.
– А что они делают?
– Да это... мальчик шмыгнул носом, – хлопок очищают.
Так, значит, они скрыли часть собранного хлопка. А это дело противозаконное. Из района постоянно напоминали, что нужно бороться за каждое хлопковое семечко и решительно пресекать любые попытки припрятать хлопок для обработки его частным порядком.
Жиемурат хотел было двинуться к землянке, но потом решил, что лучше сделать вид, будто он ни о чем не догадывается, – пусть Бектурсын сам во всем чистосердечно признается.
Он попросил мальчика позвать отца.
Бектурсын вышел из землянки и, пряча глаза, приблизился.
Жиемурат приветливо поздоровался с ним и спросил, чем он сейчас занимался.
Старик виновато вздохнул, потрогал дрожащими пальцами седую бороду и, не поднимая глаз от земли, чуть не шепотом пробормотал:
– Да мы это... одеяло-то у нас уже старое...
Все еще притворяясь, будто он в полном неведении, Жиемурат задал новый вопрос:
– А женге тоже там?
Боясь, что Жиемурат сам зайдет в землянку, Бектурсын поспешно крикнул:
– Эй, жена! Поди-ка к нам!
Из землянки нерешительно вышла пожилая женщина.
– Женге, – обратился к ней Жиемурат, – что вы там делаете?
Женщина вопросительно взглянула на мужа и ничего не ответила.
Жиемурату очень не хотелось заглядывать в землянку – мало радости застать старых, уважаемых людей на месте преступления. Но поскольку не удалось вызвать их на откровенный разговор, то не оставалось ничего другого, как увидеть все собственными глазами. Пройти мимо факта хищения хлопка он не мог – это значило бы потакать расхитителям.
С явной неохотой шагнул он в землянку, за ним последовал Бектурсын.
Когда глаза его привыкли к темноте, Жиемурат внимательно огляделся, и легкая горькая усмешка тронула его губы. Меньше всего землянка была похожа на хлев для скота. В дальнем углу козак – кустарный ткацкий станок. Возле постелена циновка. Чуть поодаль шарык, и на веретене толстый слой хлопковой нити. На астакте, низком столике, груда фитилей из волокон хлопка. Жиемурат подошел к мешку, находившемуся у двери, – тот был плотно набит чистым, без единой соринки, хлопком.
Пока Жиемурат осматривал землянку, ни он, ни Бектурсын не произнесли ни слова.
Лишь придя вместе с хозяином в юрту, Жиемурат, опустив на пол прихваченные из землянки шарык и шыгыршык, с укоризной проговорил:
