Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 63 страниц)
Ембергенов невесело усмехнулся, повернул разговор в нужное ему русло:
– А ваше отношение ко мне, это какая жестокость – добрая или злая?
Он давно искал случая задать Джумагуль этот вопрос и сейчас ждал ответа, как ждут приговора. Джумагуль повернула к нему строгое печальное лицо, сказала мягко, будто просила:
– Не нужно об этом, Оракбай.
– Год назад вы уже мне говорили: сейчас об этом не нужно. Когда же?
– Никогда, Оракбай.
Оставшуюся часть пути они проехали молча. У канала, по-мужски протянув Ембергенову руку, Джумагуль сказала со слабой улыбкой:
– Возвращайтесь скорей. Без вас страшно. И скучно.
Миновав аул Шок Турангил, Джумагуль въехала в лес. Узкая просека вилась меж густых зарослей джангила и дикой джиды. Изломанные, ободранные арбами ветви то и дело царапали сапоги, цеплялись за одежду, норовили стегануть неосторожного путника по лицу. Лес гудел от птичьего многоголосья – низкими, скрипучими голосами каркали вороны, о чем-то весело чирикали серые вертлявые воробьи, в чащобе усердно трудился дятел. Прямо из-под копыт выскочил зазевавшийся фазан, всполошился, захлопал короткими крыльями, закудахтал. Сквозь густое сплетение ветвей косыми лучами пробивался неяркий дневной свет.
В первый момент Джумагуль не поняла даже, отчего зашевелились, разошлись в стороны ветви джиды. В следующий миг на просеку, перегородив ей дорогу, выехал всадник. Это было так неожиданно, что конь Джумагуль шарахнулся в сторону, встал на дыбы, чуть не сбросив наездницу.
– Узнаешь? – довольный растерянностью Джумагуль, спросил всадник.
Зарипбай! Те же цепкие, в глубоких глазницах, хищные щелки, тот же безгубый, будто ножом прорезанный, рот, та же складка на переносице, но усы поседели, и кожа на лице дряхлая, с желтизной, и подбородок почему-то все время дергается в сторону.
– Дайте проехать, – овладев собой, ровным голосом произнесла Джумагуль.
Зарипбай издал звук, одновременно похожий и на смех, и на кашель.
– Третий день тебя поджидаю, с дочкой родной хочу встретиться, а ты – дай проехать! Кто ж учил так с отцом разговаривать!
– Чего вам нужно?
Зарипбай тронул коня, подъехал поближе.
– Ну, вот что, – заговорил он серьезно, по-деловому, – голодранцы эти, что от рожденья до смерти моей милостью только и жили, вконец обнаглели: земли у меня отобрали, весь скот, все, что было. А такие, как ты, бумажку на гражданство не пишут. Ходил, унижался – оглохли, не слышат голоса Зарипбая... Мне бы, конечно, на гражданство ваше – сама понимаешь! – да без него житья не дают, так вот. Подумал я, с людьми посоветовался, похоже, нашел-таки путь – не даром же до двенадцати лет растил тебя на ладони. Дочь, она всегда дочерью и останется. Одна кровь. Разве ж может она родного отца дать в обиду? Скажешь слово и спасительницей моей станешь: земли вернут – все вернут. Ну, и бумажку эту пусть мне напишут... Сделаешь – сниму с тебя отцовское проклятье, сам за тебя молиться стану. – Зарипбай прижал руку к сердцу, головой чуть не коснулся гривы коня.
Злобное, мстительное чувство овладело Джумагуль – и этот человек, который загубил ее детство, изуродовал жизнь, этот человек смеет называть себя отцом, говорить о кровном родстве, взывать к доброте дочернего сердца!
– Земли, скот, все богатство, которые у вас голодранцы забрали, у голодранцев и просите обратно – может, сжалятся, отдадут... А что до гражданства – какой же вы гражданин Советской республики? Вы – враг.
– Я на своей земле живу, иноверцам не продавался! – грозно глянул на Джумагуль Зарипбай.
– Земля наша – нашей, каракалпакской землей и осталась, а иноверцы не те, кто свободу нам дал, – вы – вот уж кто и по вере и по крови чужой!
Больше говорить с этим человеком не о чем.
– Уйдите с дороги! – Джумагуль тронула коня.
– Хотел добром... – будто сожалея о таком повороте беседы, произнес Зарипбай, пригнулся, рванул из-под колена обрез. Но Джумагуль оказалась ловчее – одним быстрым движением она выхватила пистолет, взвела курок.
– Бросьте!
Зарипбай побледнел. И не столько даже от страха – не верил он, что женщина, дочь может пустить в него пулю. Нет, его душила лютая, свирепая ненависть.
– Я тебя... с-сука... в могилу!.. – по-змеиному шипел Зарипбай, вскидывая дрожащими руками обрез.
Выстрел, громыхнувший над ухом, словно протрезвил Зарипбая. Он застыл, пугливо втянул голову в плечи, заслонился обрезом.
– Бросьте ружье! – жестко повторила Джумагуль, не спуская пальца с курка. – Ну!.. Буду стрелять!
Он не бросил – он просто разжал пальцы, и обрез свалился к ногам жеребца.
– Езжайте!
С молчаливой покорностью Зарипбай развернул коня, тихим шагом поехал по просеке, оглянулся, оскалил мелкие хищные зубы, пустил жеребца вскачь. Когда топот копыт стих вдали, Джумагуль спустилась с седла, подняла обрез, долго разглядывала его грустным, затуманенным взглядом. Сама не заметила, как, сорвавшись с ресниц, по щеке поползла слеза.
30
Бывает же так: спишь, сладкий сон видишь, и вдруг словно кто тебя в сердце толкнул. Откроешь глаза – никого, все тихо, спокойно. А сон уже не идет, а в душе уже смутная тревога стелется.
Александр сел на постели, оглядел темную юрту. Из угла доносился мирный храп Гульбике. Турумбета не слышно. Александр поднялся, на ощупь нашел курпачу, где лежал Турумбет. Пусто.
Накинув на плечи халат, Александр вышел из юрты, постоял, чутко вслушиваясь в тихое дыхание ночи. Издалека, едва различимо, доносился плач младенца, где-то протяжно выла собака, в соседнем дворе ветер хлопал рядном. Александр хотел уже было вернуться, как вдруг под навесом грохнуло что-то тяжелое, заржал жеребец. Прихватив валявшийся посреди двора пестик, Александр шагнул под навес, в темноте обо что-то споткнулся и, вытянув руки, ухватился за длинный раскачивающийся предмет.
В следующее мгновение он вытащил из ножен на поясе Турумбета кинжал, полоснул по вожжам.
Еще минута, и сердце Турумбета остановилось бы навсегда.
Всю ночь просидел Александр над постелью Турумбета, утром сказал:
– Ну, с воскресением!
Турумбет покачал головой.
– Еще не сейчас... не воскрес еще, – и добавил с ожесточением: – Но теперь уж воскресну!
Тем же утром, нетерпеливо подстегивая коня, он скакал по чимбайскому тракту. Да, в назначенный час он явится в пещеру у подножия горы Кусхана. И не один...
...День начинался обычно – отвела Тазагуль в детский сад, зашла по дороге в школу, ровно в девять была в своем кабинете. Разложила бумаги, приготовилась что-то писать, да вместо того погрузилась в раздумье. Вот и совершила она хадж в свою молодость – побывала в Мангите, съездила на Еркиндарью, с отцом повстречалась, с мужем простилась. Такое чувство, словно межу какую-то переступила, на перевале стоит. Куда дальше ее дорога пойдет – вверх или вниз? Что внизу, она уже знает: глубокая пропасть, коленчатая, и есть у той пропасти целых четыре дна. Так, кажется, поучала когда-то всезнающая тетя Айша? Туда Джумагуль не пойдет, ничто ее туда уже не затянет!.. А вверху? Что там ее ждет?.. На этот вопрос даже вещунья Айша не ответит. Нужно идти, нужно взбираться...
Скрипнула дверь. Джумагуль вскинула голову и тут же опустила опять... Она ждала этой встречи, знала – не миновать, но все не решалась, откладывала...
На пороге стоял Альджан-водовоз...
Последний раз она видела их, его и жену, в день похорон. Потом поездка в Мангит, Еркиндарья, потом... Да нет – зачем же лгать себе самой? Она избегала, она этой встречи просто боялась. И вот Альджан здесь. Что он ей скажет сейчас, какие обвинения бросит в лицо? Скажет: это ты повинна в смерти единственной дочери, если б не ты...
Альджан подходит к столу, говорит затрудненно:
– Ты бы зашла... убивается, плачет... Дочери не вернет – себя загубит совсем... Ее бы обратно в артель, пусть бы с людьми...
– Я зайду, я непременно зайду! – торопится заверить Джумагуль. – Я сегодня...
Он постоял над столом еще минуту-другую, потупившись, произнес:
– Ты не думай – на тебя зла не держим. Вины твоей никакой – добра ей желала...
Джумагуль схватила водовоза за руки:
– Спасибо!
– За что ж тут спасибо? – горестно вздохнул Альджан, безнадежно махнул рукой, пошел к двери.
И туг же вихрем ворвалась в кабинет Кызларгуль:
– Ведут! Ведут! Всех поймали! Гляди!
Она потянула Джумагуль к окну, сама стала рядом.
По улице в кольце конвоиров шли басмачи – отряд ишана Касыма. Впереди выступал сам ишан в легком белом халате, белой чалме, словно покойник, вышедший из могилы в саване. За ним следовал Джуманияз-палван. Замыкали это похоронное шествие три старческие фигуры: Зарипбай, бросавший по сторонам злобные, свирепые взгляды, Дуйсенбай, опустошенный, вялый, и Кутымбай, беспомощно повисший на руках конвоиров.
– Ты посмотри, и тот бай, и другой, и третий, а разные какие! – воскликнула жена Коразбекова.
Джумагуль усмехнулась.
– Белая собака, черная собака – все равно собака.
Вслед за пленными двигалась группа вооруженных всадников: Ембергенов, Коразбеков, Туребай – аксакал аула Мангит, Александр, по прозвищу Мэтэсэ... И вдруг Джумагуль показалось... нет, не показалось – сейчас, когда группа приблизилась, она хорошо разглядела – среди всадников, с белой повязкой на голове, ехал Турумбет! Живой Турумет!
Джумагуль закрыла окно, вернулась к столу: ее ждали дела, ждали люди...
ПОСЛЕДНИЙ БОЙ
ПРОЛОГ, КОТОРЫЙ МОГ БЫ БЫТЬ ЭПИЛОГОМ
– Скорее, скорее!.. Время не терпит.
– Дарменбай! Поехали!
Трое всадников отделились от толпы, которая обступила догоравший дом, и пустили коней вскачь.
Двоих, в военной форме, никто в ауле не знал. Дарменбай не успел их представить – тут уж не до разговоров, когда дорога́ каждая минута. Но как раз то, что военные действовали собранно и деловито, не теряя времени, успокоило толпу.
Глядя им вслед, люди уверенно говорили:
– Уж они их найдут!.. Беспременно найдут!
Тлели, сизо дымились балки потолка, рухнувшего последним.
...Всадники спешили, подгоняли коней ударами плеток. Навстречу дул, относя то назад, то в сторону полы шинелей, мягкий утренний ветерок.
Скоро аул скрылся из вида, наезженная дорога кончилась, всадники въехали в густой лес. Кони шли размашистой рысью, подминая растущие вразброс, низко стелющиеся кусты карабарака.
Собака-овчарка, которую держал на длинном поводке один из военных, Ауезов, все рвалась куда-то вбок, но когда поводок натягивался, возвращалась и бежала рядом с конем, обнюхивая землю.
Всадники молчали. Тихо было вокруг. Лишь трещали под копытами коней сухие корневища тамариска.
Когда пала на землю полуденная жара, кони замедлили бег.
Всадники внимательно смотрели вниз – не упустили ли они след. И с облегчением переглядывались, замечая на песчаных прогалинах глубокие вмятины от лошадиных копыт.
Следы завели их в самую гущу леса. Всадникам приходилось продираться сквозь хваткие заросли турангиля, колючих кустарников. Они то и дело пригибали головы, но все равно задевали за ветки, и те качались, будто указывая дорогу. В вечной тени, под густым переплетеньем ветвей, еще лежали белые, ноздреватые лоскуты нестаявшего снега.
Добравшись до давно высохшего озера Дауткол, всадники остановились. Непроходимая стена камыша темнела перед ними. Следы на дне озера трудно было разглядеть. Все же они снова тронули коней, и вороной Дарменбая рванулся вперед, грудью разваливая камыши, прокладывая дорогу остальным.
И опять – сосредоточенное молчание. Каждый занят своими мыслями.
Кони, недлинной цепочкой, словно плывут в море камыша.
Но вот камыш начал редеть. Всадники выехали на противоположный берег озера. И по узкой тропе поскакали сквозь лесную чащобу. Седокам уже не приходилось прибегать к помощи плеток. Красные колкие ветки жингиля царапали лошадиные бока, и кони бежали все резвей.
Следы, на которые снова напали всадники, тянулись прямо к Амударье.
– Плохо дело, – устало сказал Ауезов. – Если они переправились через реку, то Джолбарс нам уже не поможет, – он посмотрел на собаку. – Джолбарсу нужен след.
Они уже достигли Амударьи. Речные мутные волны с мерным шумом равнодушно бились о землю. Их не трогали людские заботы и тревоги, они жили ритмом упрямой схватки с берегом: отступали, словно стараясь набрать полную грудь воздуха, а потом делали шумный выдох, набегая на береговой обрыв.
Всадники долго, изучающе глядели на воды Амударьи. Дарменбай, показывая рукой вниз по течению, уверенно проговорил:
– Там река поворачивает. Это поворот Есберген-шганак. – Он кивнул на землю. – Видите? И следы идут туда же.
Ауезов всем корпусом перегнулся с коня, внимательно разглядывая следы на земле:
– Это следы сапог, а не копыт. Под седоком был лишь один конь. Хозяева двух остальных спешились. И направились в сторону Есберген-шганака. А всадник, с их конями, двинулся вверх по течению. Видно, вел коней в поводу.
– Путают следы?
– Возможно.
По предложению Ауезова, второй военный, Куандыков, поехал по следу, оставленному лошадьми.
Ауезов и Дарменбай, прихватив с собой Джолбарса, завернули в ближайший аул, оставили там своих коней и поспешили к Есберген-шганаку. Они полагали, что те двое, которые пошли по берегу пешком, на повороте должны были переправиться через реку.
Так и оказалось: лодочник с Есберген-шганака сообщил им, что в полночь доставил на тот берег двух пеших незнакомцев.
Ауезов и Дарменбай на лодке переплыли реку.
Следов от сапог на прибрежном песке не было, зато отчетливо виднелись лошадиные. Видимо, преследуемые вновь сели на заранее приведенных коней. Пешком гнаться за ними было бессмысленно.
– Тут недалеко небольшой аул. Может, они в нем задержались? – предположил Ауезов. – Видишь, и Джолбарс туда тянет. Дорога-то пролегает как раз через этот аул.
– Вряд ли они сейчас там. Но чем черт не шутит? Возможно, что-нибудь удастся выяснить. Джолбарс, след!
Они зашагали за овчаркой к аулу, расположенному на берегу Амударьи, и скоро оказались перед одним из крайних домов.
Дом был старый, неоштукатуренный. Судя по тому, что на длинной толстой жерди из турангиля, врытой возле левого угла, висело несколько фонарей, а вокруг валялись осколки стекла, здесь жил речной сторож, фонарщик.
Джолбарс, понюхав землю перед домом, настороженно поднял морду. Ауезов бросил на Дарменбая быстрый взгляд:
– Чуешь?.. Подождем-ка тут немного.
Они присели на корточки, не отрывая глаз от дома. Овчарка, натянув поводок, вся напрягшись, замерла, вытянув морду по направлению к входу.
Вспыхнуло незанавешенное окно – словно дом открыл желтый глаз: там зажгли лампу. В окне заметалась чья-то тень.
Ауезов и Дарменбай подумали об одном и том же: почему окно не занавешено? Значит, в доме никто не прячется? Тот, кто был им нужен, ускользнул?!
– Обожди меня здесь, – сказал Дарменбай, и, поднявшись, прошел в дом.
В комнате он увидел женщину и мальчика лет пяти – шести. Его появление явно испугало обоих, женщина побледнела, а мальчик поспешил укрыться за ее подол. От страха и растерянности женщина даже не поздоровалась с гостем и не предложила ему сесть.
– Живы-здоровы, женге[4]? – начал Дарменбай с традиционного вопроса – приветствия.
– Слава богу, – еле слышно ответила хозяйка.
– Ты что так испугалась?
– Я?.. Нет... – запинаясь, дрожащим голосом сказала женщина.
Мальчик еще глубже зарылся головой в подол матери. Он осторожно выглядывал оттуда, но, встречаясь глазами с Дарменбаем, снова прятался. Казалось, он боялся, что его отберут у матери.
Дарменбай смотрел на них в недоумении, потом мягко, успокаивающе проговорил:
– Не бойся, женге. Я не со злом пришел.
При звуке его голоса мальчик вдруг разревелся. Но женщина, почувствовав в тоне гостя дружелюбие и заботу, привлекла мальчика к себе:
– Не плачь, сынок. Дядя ничего плохого не сделает. Погляди: он без ружья.
Дарменбаю стало ясно, что недавно в этом доме разыгралась драма, до того напугавшая женщину и мальчика, что они до сих пор не могли прийти в себя. Он приблизился к мальчику и ласково погладил его по голове:
– Ой-о, такой молодчина – и на тебе, расхныкался, как девчонка!
Мальчик глянул на него со сторожким любопытством и крепче прижался к матери.
Не зная, что делать и что еще сказать, Дарменбай машинально обежал глазами комнату. Бедно, неуютно... В одном из углов – старая, потемневшая арша[5] со стершимися узорами. На ней туго набитые, верно, одеждой и другими вещами ковровые чехол и мешок. Все богатство этого дома... Корпе – ватных одеял – совсем мало. За печью шокшек, где хранится посуда. Деревянные черпаки, ложки покрыты пылью. На деревянных гвоздях, вбитых в стену, висят два мешка для муки, из плохо обработанной сыромяти, почти пустые. Возле печи расстелена коричневая, ветхая кошма, с кожаной протертой подушкой.
Дарменбай вздохнул и обратился к женщине, мягко, осторожно, чтобы не спугнуть ее:
– А где твой муж, женге?
Женщина смешалась:
– Он... пошел зажигать фонари.
От Дарменбая не укрылось ее смущение. Он взглянул на нее сочувственно и испытующе:
– Чего же вы все-таки боитесь?
Хозяйка промолчала. Она уже убедилась, что гость не из опасных, и жалела, что поначалу обошлась с ним неприветливо.
Желая загладить свою оплошность, она, отстранив сына, постелила гостю кошму.
Дарменбай сел, продолжая выжидательно смотреть на женщину. Решив, что она не слышала его вопроса, он повторил:
– Так чего же вы боитесь?
И опять этот вопрос привел женщину в замешательство. Будто что-то припомнив, она ободряюще провела ладонью по голове сына, потом торопливо подсела к очагу и принялась наполнять водой большой, черный от копоти кумган с крышкой.
Мальчик тут же подбежал к ней и цепко ухватился за подол ее платья, будто играя в «собачий хвост» – эту незамысловатую ребячью забаву.
Дарменбаю была дорога каждая минута. Но как заставишь говорить человека, явно уклоняющегося от откровенной беседы?
Увидев, что хозяйка собирается вскипятить чай, он протестующе покачал рукой:
– Женге, мне не до чая, спешу. Ты бы все-таки объяснила: отчего вы такие напуганные?
Женщина, зажигая спичку, сказала:
– Кайным[6], вы попейте чаю, за чаем я все расскажу.
Дарменбаю ничего не оставалось, как уважить просьбу хозяйки. Прихлебывая чай, он слушал ее сбивчивый рассказ:
– Нынче, еще рассвет не занялся... приехали какие-то неизвестные. А потом еще один. Тоже на коне. Ох, страшный... Глаза как у волка. Лицо черное, разбойничье... И словно кровью от него пахнет... А за плечом двустволка. Он начал кричать на хозяина, грозить ему...
Женщина, по обычаю, не называла своего мужа по имени. Временами она косилась на Дарменбая, желая убедиться, внимательно ли он ее слушает, тот поощряюще кивал, и она продолжала:
– Черный, значит, велел хозяину идти с ним к реке. Хозяин просил его обождать, пока рассветет, но черный и слушать ни о чем не хотел. Сорвал с плеча ружье и говорит: не пойдешь – пристрелю, как собаку. У меня душа ушла в пятки... Вся как ватная, еле на ногах держусь... Тут сынишка проснулся, увидел черного – и в слезы. Тот – к сыну, зажал ему рот ладонью. Я обмерла от страха, гляжу на хозяина, а ни словечка не могу вымолвить. Да и боялась шуметь – чтоб не навлечь беду на наши головы... Черный отпустил сынишку, толкнул хозяина к выходу. Что нам было делать? Я кинулась к сыну, а хозяин ушел...
Женщина замолчала, подбросила в очаг хворосту, потом, оправдываясь, проговорила:
– Как вы вошли, так на нас опять страх напал... Я подумала, может, и вы из тех.
– А муж потом вернулся?
– Воротился, к полудню...
Не успела женщина закончить фразу, как в дверях появился пожилой мужчина в шапке, отороченной заячьим мехом. На лице его не было и тени страха, он спокойно, с достоинством поздоровался с Дарменбаем и сказал ему, как давнему знакомому:
– А я уж давно вас жду. И в город человека послал... Тот, кого ищете, недалеко отсюда.
Дарменбай, возбужденный этой вестью, извинившись перед хозяевами, поспешил на улицу.
Хозяин проводил его понимающим взглядом и повернулся к жене:
– Это от них бежали те, вчерашние. Наши ночные гости – дичь, а вот эти – охотники.
– А почему он ушел? И почему ты говоришь: «эти»? Он ведь один.
– На улице его ждет товарищ.
До сих пор мальчик в каком-то оцепенении прислушивался к разговору взрослых и вдруг, будто только теперь заметив отца, бросился к нему и обхватил ручонками его колени.
Отец с неуклюжей лаской потрепал его по волосам:
– Что, сынок? Натерпелся страха?
В это время в комнату вошли Дарменбай с Ауезовым.
– Ты, значит, повел его к реке. Так? – спросил Дарменбай хозяина.
– Верно.
– А дальше?
– Он заставил меня переправить его на тот берег.
– Хм... Что ему там понадобилось?
– Что ты говоришь?
– Я говорю: зачем бы ему возвращаться обратно?
– Верно, побоялся оставаться в ауле. Решил переночевать в горах.
– Он с лошадью переправился?
– Нет, лошадь в лодке не поместилась. Он спрятал ее здесь, в лесу.
– Значит, он должен за ней приехать?
– Уж как пить дать приедет. Он так и сказал.
– Когда?
– Завтра ночью. Велел подать большую лодку.
Все стало ясно. И Дарменбай с Ауезовым почувствовали какую-то расслабленность... Ведь они с утра не знали ни минуты покоя, весь день провели в нервном напряжении, в тревожной погоне. Теперь можно и передохнуть немного.
Когда чай был допит, хозяйка поставила перед ними подогретый плов без мяса. Они набросились на него с голодной жадностью.
После короткого отдыха гости попросили хозяина отвести их к тому месту, где беглец оставил своего коня.
Фонарщик пошел с ними в ближний лес.
Густая тьма окутала землю. Все небо было обложено тяжелыми черными тучами, – не виднелось ни звездочки.
Путники то и дело спотыкались и проклинали темноту: так недолго и шею свернуть!.. Но фонарщик шагал уверенно – он знал эту местность как свои пять пальцев.
Вот и лес: густая паутина ветвей турангиля и жингиля. Приходилось все время нагибаться, чтобы пройти под ветками. Наконец, добрались до места, где беглец привязал своего коня.
Но коня там... не оказалось.
Хозяин в растерянности посмотрел на своих спутников.
– Может, он сорвался с привязи и ушел? – спросил Дарменбай.
– Нет, сам он не мог уйти...
Место, где беглец укрыл коня, было окружено такой чащобой, что и человеку-то нелегко было отсюда вырваться.
Ауезов посветил на землю карманным фонариком. Свежие следы лошадиных копыт тянулись в лесные заросли. Но ведь сам конь не мог уйти! Значит...
– Наврал он мне. Сказал: вернется за конем завтра, а сам забрал его нынче... совсем недавно... может, только что.
Голос у фонарщика был виноватый, потерянный. Он весь вспотел от волнения, стоял с опущенной головой.
Ауезов, видевший, как тяжело переживает фонарщик постигшую их неудачу, постарался его успокоить:
– Мы тебе верим. Этот мерзавец – такая лиса!.. Вон как петляет! С того берега на этот, с этого – на тот, опять на этот... Хочет сбить нас с толку. Ну, погоди! – В бессильной ярости он стиснул зубы и сжал кулаки. – Ты от нас не уйдешь...
С трудом продираясь сквозь колючий частокол деревьев, они пошли по следу, который вывел их на берег Амударьи.
Фонарщик, не дожидаясь указаний от своих спутников, исчез в темноте и через несколько минут пригнал лодку.
– Он не успел далеко удрать. Догоним!
Рассекая волны, с резким шлепаньем отлетавшие в стороны, лодка устремилась к противоположному берегу. Дарменбай, жаждущий поскорее встретиться с беглецом, налегал на весла, фонарщик сидел на руле, умело направляя лодку к той точке, где, по его предположениям, только и мог высадиться ночной гость, который так ловко обвел его вокруг пальца!
Ауезов держал за ошейник Джолбарса.
Вскоре они достигли берега. Перед ними вздымались скалы Кран-тау, подступавшие к самой воде.
Когда они вышли на берег, фонарщик предложил спутникам свои услуги, но Дарменбай и Ауезов отправили его домой; незачем было подвергать опасности чужую жизнь.
Затем они двинулись с Джолбарсом вдоль берега. Собака тут же взяла след и потащила их в гору.
По пологому склону они взобрались на перевал.
Тут к конскому следу прибавился человеческий. Видимо, на коне ехали двое, но один на перевале спешился и направился в горы, другой – на коне – поскакал по дороге, ведущей к аулу.
– За всадником идти нет смысла, – сказал Ауезов, с помощью фонарика внимательно рассматривавший следы. – Вряд ли это тот, кто нам нужен. А вот другого надо догнать – недаром он так спешит скрыться!
– Верно, – кивнул Дарменбай. – Это он!.. Пошли за ним, остальных мы всегда сумеем разыскать.
Джолбарса пустили по следу. Теперь им пришлось подниматься по крутому горному склону.
Уже начало рассветать, когда они очутились на вершине Кран-тау. Джолбарс приблизился к лежащему на земле большому, обглоданному ветрами обломку скалы, обнюхал его, покрутился возле, потом отбежал на несколько шагов, не отрывая от земли раздувающихся ноздрей, снова вернулся к камню и принялся с глухим рычанием царапать его когтями.
Ауезов и Дарменбай подошли к камню, осмотрели его, и оба – как по команде – недоуменно пожали плечами: камень, плоский, как надгробье, тяжело покоился в густой кустистой траве – сора.
Трудно было даже предположить, что за ним – вернее, под ним – мог кто-нибудь укрываться. Джолбарс, видно, просто потерял след, вот и мечется, выказывая ложное усердие.
Неподалеку виднелось несколько могил. Может, и перед ними могила? Поднимешь камень, а там чей-то прах! Обычай запрещает тревожить покой мертвецов. Вскрывать чье-либо захороненье – кощунство... Оставалось одно: вернуться к исходному пункту и, при утреннем свете, тщательней проверить следы.
Когда они вышли на горную тропу, им встретился старик с вязанкой хвороста за спиной, тоже спускавшийся с вершины.
Он обрадовался, увидев на Ауезове военную форму, сбросил на землю вязанку и после взаимных приветствий торопливо заговорил:
– Ох, сынки, что мне увидеть-то довелось – во сне такое не приснится! Надумал я наведаться на могилу сына, прочесть над ним молитву. Сижу, молюсь... Кругом еще сумеречно... Вдруг мне почудилось, будто кто прошел мимо. Оглянулся – ни души. Да нет, что это я говорю – почудилось! Хоть я и стар, а зрение у меня острое, и слух чуткий. Кто-то там был! И как сквозь землю провалился. Я вижу, вы ищете тут одного человека. Может, мне как раз и привиделся тот заяц, что прячется от ястребов?
Переглянувшись с Дарменбаем, Ауезов спросил старика:
– Где вы его видели?
– Там, на вершине. Пойдемте, сынки, я вам покажу.
Старик оставил хворост на земле и, налегке, быстро пошел вверх, продолжая рассказывать:
– Я сперва подумал, что кто-то, вроде меня, пришел помолиться над дорогой могилкой. Но тогда бы он тут и остался. А этот... исчез! Что уж греха таить, здорово я перепугался, от страха-то ноги отнялись. А что, думаю, ежели это мертвец? Поднялся из могилы да снова в нее воротился? А? Только нет, о привидениях-то у нас что-то не слыхать. Это такой же мертвец, как я да вы.
Дарменбай и Ауезов молча следовали за стариком. Он привел их к обломку скалы, от которого они недавно ушли.
– Вот тут он пропал. Как в воду канул.
– Или – в землю?
Джолбарс, подвывая, кинулся к камню и начал рыть под ним землю.
Дарменбай, напряженно наблюдавший за овчаркой, шагнул к гранитной плите и попробовал сдвинуть ее с места. Она не поддавалась.
– Осторожней! – предупредил Ауезов. – Опасно!
Ауезов, в нервном нетерпении, переминался с ноги на ногу. Время уходит, дорогое время! Нельзя мешкать ни минуты, надо действовать – быстро и энергично!
Дарменбай обошел камень, то и дело нагибаясь, словно прислушиваясь, словно пытаясь заглянуть под него.
Вдруг он выпрямился и поманил Ауезова, а когда тот подошел, шепотом проговорил:
– Похоже, под камнем – яма.
– Тише! Не спугнуть бы! Кто знает, может, тут есть другой выход. А ну, приподнимем-ка вместе!
Общими усилиями им удалось сместить каменную плиту. Открылась широкая черная щель.
Старик, увидев ее, отступил в суеверном испуге, зашептал какую-то молитву. Не иначе, как это прибежище злых духов! Ох, не миновать ребятам беды!
Он охрипшим от волнения голосом крикнул:
– Сынки, поберегите себя, уйдите оттуда!
И не успел он договорить, как из щели прогремел выстрел.
Ауезов, стоявший к ней ближе, схватился рукой за живот и стал медленно валиться на бок. Если бы Дарменбай не успел его поддержать, он упал бы в яму.
Положив товарища на траву, Дарменбай выхватил из кобуры наган, подполз к самому краю ямы.
Он весь напружинился, как тигр, готовящийся к прыжку, и не отрывал глаз от черного зияющего провала.
Сзади застонал Ауезов. Но Дарменбай не мог прийти на помощь другу: ведь здесь, в темноте ямы, – убийца!
Голова Ауезова покоилась на коленях старика.
Старик, бормоча что-то, по-отцовски ласково, дрожащей рукой гладил раненого по волосам, опасливо поглядывая в сторону ямы.
Ауезов уже был в беспамятстве, стонал, дышал тяжело, с клокочущим хрипом.
Дарменбай прислушался к бормотанью старика – тот молился над раненым! Видно, решил, что парню – конец, и остался с ним – дабы умирающий не отошел в лучший мир без молитвы.
– Отец! – яростным шепотом выдохнул Дарменбай. – Ты что его хоронишь? Чем молиться – сходил бы лучше в аул и привел людей. А я тут покараулю – уж постараюсь не выпустить волка из его логова!
Он, недобро усмехнувшись, посмотрел на свой наган и кивнул старику: мол, иди, не медли!
Старик бережно примостил на земле тело Ауезова, кряхтя, поднялся и спешащей, косолапой походкой двинулся вниз, к перевалу...
1
В аул Курама, расположенный на берегу реки Шортанбай, Жиемурат отправился пешком.
Впервые в жизни он получил серьезное партийное задание, и ему так не терпелось приступить к делу, что он не стал дожидаться лошади, которую в райкоме партии обещали назавтра, и, не мешкая, двинулся в путь.
Жиемурат отказался и от провожатого, из местных, которого предлагали ему – дабы тот познакомил райкомовского посланца с аулом. Зачем изображать из себя «высокое лицо»? Его и так примут с присущим каракалпакам радушием. Гостеприимство здесь в обычае. А ныне, наверно, этот обычай даже укрепился, потому что крестьяне стали жить лучше, недавние бедняки почувствовали себя настоящими хозяевами этого края.
Ко всему прочему, Жиемурату просто хотелось пройтись одному по степному, песчаному проселку, всей грудью вдыхая свежий привольный воздух, любуясь сельским пейзажем. Он давно, чуть не с детства, не бывал в здешних аулах и теперь радовался возможности остаться наедине с родными просторами, от которых уже отвык.
Шагая по дороге, Жиемурат с удовольствием оглядывался вокруг.
Из районного центра он вышел ранним утром, когда по небу еще плыли редкие облака. Постепенно они исчезли, над Жиемуратом раскинулась сплошная голубизна, густая и чистая, и солнце пролило на землю золотой дождь лучей.
Все вокруг было заполнено ярким светом, и на душе у Жиемурата сделалось светло. Он с уверенностью подумал, что путь перед ним лежит – счастливый и миссия его непременно увенчается успехом.
