Текст книги "Последний бой"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 63 страниц)

Так или иначе, а плотник старался сохранять спокойствие, хотя обладал вспыльчивым, несдержанным нравом.

– Так... Я слушаю. Говори – зачем пришли.

– Мы тут посоветовались с товарищами и порешили строить контору для партячейки.

У Нуржана камень свалился с души. Поняв, что лично ему не грозят никакие неприятности, он с облегчением произнес:

– Добро! Удачи вам! А холода не бойтесь, богатеи в прежние-то времена ладили себе дома и не в такие морозы!

Жиемурат нахмурился:

– Слава богу, эти времена миновали... И ты нас с богатеями не равняй. Мы собираемся строить общественное здание.

– Да я что... я понимаю. – Тон у Нуржана был мягкий, извиняющийся.

И Жиемурат тоже смягчился:

– Думаем строить дом из камыша. Как на это смотрите?

– А что ж – можно. Как бы только дожди его не порушили...

– Это уж будет зависеть от мастера. Вы не помогли бы нам в этом деле?

Жиемурат выжидающе смотрел ему в лицо, изрытое сетью морщин.

А плотника одолевали сомнения. Как только он услышал о намерении партячейки строить контору, так сразу понял, что возглавлять это строительство поручат ему. Не поручат даже – обяжут! И его удивил тон Жиемурата, в котором звучала просьба – не приказ. С чего же это они кланяются ему в ножки? Ведь один из них батрачком, другой пятидесятник, третий секретарь партячейки. Начальство! Могли бы и силком заставить работать, так нет, уговаривают!.. Ну, и дела... Может, не соглашаться? Сказать, что времени нет, занят по горло? Он обернулся к жене, в надежде, что она ему подскажет какой-нибудь выход.

Та спокойно проговорила:

– Что же молчишь-то? Люди к тебе по-хорошему, грех им отказывать. Верно, заплатят тебе за работу-то?

– Заплатим, заплатим! – поспешно заверил Жалмен, хотя и знал, что пока у них нет возможности оплатить труд плотника.

– Ладно, братцы! – неожиданно для самого себя сказал Нуржан-уста. – Потружусь на общее благо. Уж приложу все старания.

Он тут же пожалел о своей покладистости и с досады закусил губу, но отступать было поздно.

Гости уже ушли, а он в раздумье все поглаживал кончики своих пышных усов, даже пожевал один из них, и по лицу его было видно, что он недоволен собой.

18

Поведение Жалмена и в доме Темирбека, и у плотника поставило Жиемурата в тупик. Почему он был такой хмурый? Зачем было обнадеживать плотника, обещать, что ему заплатят за работу?

Что же теперь получится? Нуржан будет ждать обещанных денег, а их неоткуда взять, вот и выйдет, что его обманули, а это бросит тень прежде всего на него, на Жиемурата. Впрочем, может быть, Жалмен хотел – как лучше. Сказал так, чтобы улестить Нуржан-уста. В конце концов, неужели они не найдут денег для плотника? Нет, Нуржан достоин награды за свой труд, и он, Жиемурат, что-нибудь придумает, как-нибудь выкрутится с обещанными Нуржану деньгами.

* * *

Жалмен возражал против строительства конторы не без задней мысли. Он-то знал, что Жиемурат затеял это дело по совету Серкебая. Ему на руку было – чтобы все думали, будто он и Серкебай и мыслят по-разному, и стоят на разных позициях. Так легче было скрыть тайное сообщничество меж ними.

Своего он добился... Но удовлетворения не чувствовал. Душа его горела, когда он вспоминал, как дружно поддержали все предложение Жиемурата. Он-то полагал, что идея насчет строительства конторы, которую по подсказке Серкебая выдвинет Жиемурат, отпугнет даже близких ему людей, внесет разлад в его окружение, а получилось наоборот: люди объединились вокруг этой идеи. Выходит, он своими руками разжег костер, на котором теперь Жиемурат варит для себя плов!

Когда Жиемурат повел народ в лес, за турангилем для стройки, Жалмен сказал, что ему нужно ехать в район, поторопить работников ГПУ с розысками убийцы Айтжана, и ускакал – в снег, в пургу.

Вернулся он лишь через день и, не заглядывая домой, спешился возле землянки Садыка. Тот, заслышав конский топот, выбежал навстречу гостю, пожал ему обе руки, провел в помещение.

Жалмен, отогревшись, поинтересовался, как работали люди в лесу, много ли нарубили турангиля, накосили камыша.

Садык, желая порадовать батрачкома, сказал, что крестьяне трудились в охотку, и сам Жиемурат старался от них не отстать.

К его удивлению, эти ответы лишь омрачили гостя, он хмуро переспросил:

– Так, говоришь, и Жиемурат рубил деревья?

– А что ж ему, стоять сложа руки – в эдакий-то мороз?

– Ну да, ну да... Мороз... – Жалмен еще больше насупился. – И как только ему не совестно мучать людей в такую погоду?

Садык хотел было возразить ему, но не решился. Он знал, как коварен и жесток Жалмен: ввяжешься с ним в пререкания, так он того и гляди донесет на тебя в ГПУ или еще как-нибудь отомстит, от него не жди добра!.. Вон, в прошлом году как он замытарил соседа Садыка, Ералы, найдя у него дома мешок с хлопком, – тому волей-неволей пришлось податься из аула куда глаза глядят. А может, батрачкома подослал сам Жиемурат, узнать, что у него, у Садыка, на уме? Так или иначе, но Садык почел за лучшее промолчать.

И Жалмен не стал развивать своей мысли: он, в свою очередь, побаивался Садыка. Нынче и не угадаешь, с кем можно, а с кем нельзя быть откровенным!

Желая перевести разговор на другое, он, строго глянув на Садыка, спросил:

– Ты когда думаешь все зерно сдать? – и, заметив, как тот побледнел, добавил как бы между прочим: – Да, а как с тем нашим делом?

Садык, не успевший еще оправиться от растерянности, вызванной первым вопросом, непонимающе уставился на Жалмена:

– С каким делом?

– Хау, забыл, что ли? Ну, насчет Отегена.

У Садыка отлегло от души, лицо прояснилось:

– Что ты, как можно забыть? Помню, все помню.

Когда Жалмен был здесь в последний раз, он засватал за Отегена дочь Садыка, Бибихан.

Садык сказал, что сам-то он согласен отдать дочку замуж, но ему нужно переговорить с женой, Сулухан – верблюдицей. Со старухой они так ни до чего и не дотолковались, больше этого разговора Садык не поднимал, а время шло, и он начал уже было забывать о сговоре с Жалменом.

Теперь батрачком сам напомнил о нем старику:

– Ну?.. С женой договорился?..

Садык покосился на старуху, та молчала, уперев взгляд в землю, тогда он торопливо кивнул:

– Договорился, а как же!

Жена метнула на него взор, полный гнева и презрения, и сердито поджала губы.

Жалмен встал:

– Вот и ладно. Будем считать, что согласие получено – можно готовиться к свадьбе.

Как только он ушел, Сулухан напустилась на Садыка:

– Ты что, спятил, старый дурень? Зачем сказал, что мы согласны?

Садык поморщился, будто проглотил кислое яблоко:

– А ты помолчи – так-то оно лучше будет. Ум-то, гляжу, короче, чем у курицы. Недаром тебя верблюдицей прозвали. Что ты, не знаешь нашего батрачкома? Попробуй с ним не согласиться, так со свету сживет. Последнее отберет. И налогами замучает. – Он вздохнул. – Да и чем плох Отеген? Скота-то у них вон сколько... Да еще, говорят, богат скотом его дядюшка, который живет у озера Канлыкол. – И опять из его груди невольно вырвался горький вздох. – А дочка-то все одно рано или поздно покинет родное гнездо: такая уж доля всех дочерей. Все одно не быть ей светочем нашей жизни. Недаром молвится: была своя дочь, ушла, стала навек чужая. Какая разница – к кому она уйдет? И так, и так – отрезанный ломоть.

Садык своей волей ни за что не согласился бы продать свою дочь за богатый калым, да одолела проклятая бедность. До сих пор он не в состоянии был справить поминки по отцу, умершему лет десять назад.

Правда, в позапрошлом году он с великим трудом наскреб немного денег и купил телку. Телка принесла теленка – но жалко было его резать. А тут еще Жалмен со своими налогами... Нет, без чужой помощи не выбраться из нужды!

Старуха, как только он заговорил, притихла, – не подобало жене вступать в спор с мужем, – и хотя с лица ее не сошло недовольное выражение, посочувствовала Садыку:

– Эх, горемыка старый, сколько забот-то навалилось – аж кости трещат... Так ты хочешь калым скотом взять? Говорят, нынче это не дозволено. Следят за этим... Может, возьмешь деньгами?

Садык просиял от радости:

– Ох, женушка, ну и молодчина! Ну, чистое золото! Только не зря говорится: нынче – деньги, завтра – зола. Нет уж, скотинка – она надежней. Да и много ли мне надо? Лишь бы поминки по отцу справить, покуда сам живой.

Старуха покорно молчала – ведь речь шла о ее покойном свекре.

А Садык, почувствовав себя свободней, оживленно продолжал:

– Э, да что попусту толковать, одним нам это все одно не решить. Среди людей ведь живем – будем держать совет с родней да соседями.

– Не забудь поговорить с пятидесятником и десятником.

– Верно, старая, в таком деле не обойтись без Темирбека и Бердимбета. Да и без Жиемурата – он ведь сейчас самый главный в ауле.

Старуха всплеснула руками:

– Ой, бой, да этого нечестивца больше всех надо опасаться! Намедни, говорят, собрал всех наших джигитов и девушек, да и говорит: мол, пора кончать с калымом, нельзя, чтобы дочерей продавали за скот и за деньги. Попробуй-ка теперь выдать свою дочь замуж!

Садык призадумался. И думал над словами жены весь день. Думал и приступая к вечерней молитве – куптан. Только он положил первый поклон, как его осенило, что он должен сделать. Однако нельзя было прерывать молитву, и Садык лишь покашливал да многозначительно посматривал на жену.

Он еле дотерпел до конца молитвы и с последним поклоном, обращаясь к старухе, торопливо проговорил:

– Все же надо потолковать с Жиемуратом.

Старуха усмехнулась:

– Ишь!.. Додумался! Тогда, считай, придется тебе гнать овец по мостику тоньше волоса.

– А ты дослушай! Ведь Жиемурат – боле Серкебая. И слушается его, как родню и как старшего. Вот ты и пойди к жене Серкебая, пускай она попросит муженька, чтобы он склонил Жиемурата на нашу сторону... Поняла? Пообещай, что ежели это дело выгорит, ты подаришь ей клетчатое платье.

– Другого ты ничего не надумал?

– Ты слушай! Я дело говорю!

– Вот сам и пойди к Серкебаю.

– Э, бабам легче дотолковаться.

– Нет уж, иди ты – это ведь твоя придумка.

– А я говорю: тебе это сподручней.

Неизвестно, сколько еще тянулся бы этот спор, если бы в это время в комнату не вошла Бибихан. Ее появление положило конец препирательству стариков, которые и хотели, и боялись обратиться к Жиемурату – пусть даже и через его хозяев.

19

От Садыка Жалмен направился к Серкебаю.

Ночь стояла холодная, земля промерзла до гулкой звонкости, шаги отдавались в морозном воздухе, как стук подков, стеклянно цокающих о лед.

В небе лукаво перемигивались звезды, словно посмеиваясь над человеком, идущим по земле, под пронзительным ветром и, казалось, чем крепче закручивал мороз, тем веселей им становилось.

Жалмен не знал, дома ли Жиемурат, и решил, если встретится с ним, сказать, что только что прискакал из района и сразу же поспешил к нему с новостями.

На его счастье, Жиемурата у себя не оказалось.

Когда Серкебай сообщил, что его жилец, судя по всему, задержится у Темирбека, Жалмен довольно ухмыльнулся.

Его также обрадовало, что он застал у Серкебая ходжу. Все были в сборе.

Жалмен вытер тыльной стороной ладони глаза, прослезившиеся от ледяного ветра, прошел к печке, протянул к огню красные от холода руки и, немного отогревшись, повернулся к своим сообщникам и коротко бросил:

– В районе я все уладил.

Ходжа, который с момента появления Жалмена смотрел на него напряженно-выжидательно и с какой-то тревогой, после этих слов заметно оживился:

– Ох, спасибо, братец, да одарит тебя аллах своими милостями!

Жалмен снял с себя старый тулуп, лег боком на кошму, ногами к печке, сварливо проворчал:

– Я-то стараюсь, все делаю, что от меня зависит.

Серкебай виновато вздохнул:

– Так ведь и мы старались, да нашла коса на камень. Багров-то, видать, мужик умный и прозорливый. Умеет подойти к крестьянину, отыскать путь к его сердцу... А ежели бы райком не вмешался, то Жиемурата провалили бы, это уж как пить дать. Ты же видел: народ-то шел за нами!

– Шел, да не дошел... – Жалмен угрюмо уставился в пол.

Ходжа решил показать, что и он не лыком шит: неодобрительно косясь на Серкебая, сказал:

– Случилась у нас и еще одна промашка...

– Уж в чем, в чем, а в промахах-то у вас недостатка нет, – мрачно усмехнулся Жалмен. – Не поймешь, головой думаете или еще чем. Это ведь ты, Серкебай-ага, посоветовал Жиемурату строить контору? Целое озеро вылил на его мельницу!

– Вот-вот! – обрадованно подхватил ходжа. – И я о том же! Это-то и есть наша промашка.

– Так ведь я думал... – растерянно начал Серкебай. Но Жалмен оборвал его:

– Индюк, говорят, тоже думал, да в суп попал. Надо было заранее все предусмотреть. Ну? Что теперь будем делать?

Серкебай вышел во двор, принес большую палку и изнутри подпер ею дверь, чтобы никто не мог войти неожиданно.

Когда он снова подсел к приятелям, ходжа, чуть подавшись вперед, тихо, заговорщически проговорил:

– Надо поджечь камыш и турангиль, собранные для стройки.

– Эк, куда хватил! – Жалмен злобно прищурился. – А о последствиях подумал? Начнут искать да доискиваться, и бог знает, чем это для нас может кончиться. Того и гляди, и Айтжана повесят нам на шею. Нет, тут иное надобно. Подумаем, как бы добиться, чтобы крестьяне отказались ходить в лес за камышом и турангилем.

Но как ни тужились заговорщики, а так ни до чего и не додумались.

Жалмен, вздохнув, проговорил:

– Придется, видно, спросить совета у Калмена-ага. Ловкости да хитрости ему не занимать стать. Уж он-то найдет выход из любого тупика.

Ходжа с сомнением почесал в затылке:

– Н-не знаю, не знаю... Я-то не очень ему доверяю: больно он скользкий. И мастер пыль в глаза пускать.

– Ну, и что с того? Важно, что он умеет найти проникновенные слова, хватающие за сердце. Ты послушай его: как начнет разливаться соловьем – не враз и разберешься, врет он или говорит правду, – Жалмен помолчал. – Хм... Вот если бы ему удалось убедить народ, что Жиемурат – сын бая, обманом пробравшийся в партию. Потому, мол, он и обращается с людьми как со скотиной: гонит в лютый мороз на работу, взваливает на них непосильное бремя... И этим преследует тайную цель: вызвать в народе недовольство советской властью... Как, правдоподобно звучит? Да будь он истинным большевиком – разве измывался бы так над простыми крестьянами?.. Хм. Если бы в ауле поверили этому – считай, Жиемурату крышка!

Серкебай быстро повернулся к Жалмену:

– Дело говоришь!.. Подумайте, джигиты: если мы срочно что-нибудь не предпримем – арбуз выпадет из наших рук. Тогда нам крышка, а не Жиемурату. Признаюсь: с этим строительством конторы мы крепко просчитались. Ведь как теперь все может обернуться? Как только контора будет построена, Жиемурат наверняка туда и переберется.

– Ну и пускай, – безразлично сказал ходжа.

– Э, нет! В моем-то доме ему все-таки приходилось сдерживаться. Он ведь хитрый и осмотрительный – как сорока. Тут, при мне, то ли из осторожности, то ли по другой какой причине, он не решался собирать народ, открыто агитировать за колхоз. А сядет за свой стол в конторе, так люди сами к нему потянутся, и уж он тогда развернется... Мужик-то он башковитый, всем головы заморочит: кого припугнет, кого обольстит сладкими речами. А мы и ведать не будем – о чем он толкует с людьми...

Жалмен недовольно поморщился: его покоробила эта похвала по адресу Жиемурата, но он подавил раздражение и рассудительно проговорил:

– Вот еще что нам надо постоянно иметь в виду. Мы должны активней привлекать крестьян на свою сторону и ссорить Жиемурата с его сподвижниками. Пусть он останется в одиночестве – как дерево, лишенное ветвей. Вот и будем кумекать: как обрубить эти ветви. Я тут придумал один ход... Знаете Бибихан, дочь Садыка? Так вот, я просватал ее за Отегена. Парень может нам пригодиться. Но эта красавица, вроде, приглянулась и Давлетбаю. А Отеген ревнив, и если мы натравим его на Давлетбая, то они сцепятся, как кошка с собакой. Тогда мы скажем Жиемурату, будто Давлетбай как соперник Отегена ведет против жениха нечестную игру, прижимает его, использует свое должностное положение. Ну, как?.. Жиемурат ведь таких вещей не любит. Вот мы и вобьем клин между ним и самым верным его соратником.

Жалмен торжествующе оглянулся и тут же насупился, заметив на лице ходжи явное разочарование.

– Эх, братец, – сказал ходжа, – сучья-то рубить – рука отнимется. Куда надежней – с корнем вырвать само дерево! Оно, конечно, опасно: дерево-то может и на тебя повалиться. Да зато, коли уж с ним справишься, как вздохнешь-то спокойно! Зачем сотню раз замахиваться, когда можно одним махом все покончить? Ну, да ладно, будь по-твоему, наше дело – слушаться тебя, Жалмен…

20

В аул снова прибыл следователь из ГПУ.

Встретившись с Жиемуратом, он сказал:

– Будем подводить итоги.

В комнате Жиемурата, где он обосновался, перебывал чуть не весь аул, пришлось даже приостановить строительство конторы, шедшее полным ходом.

На этот раз следователь разрешил присутствовать на допросах Жиемурату, Жалмену, Темирбеку, им было позволено даже самим задавать вопросы.

Два дня бился следователь со свидетелями, а следствие, казалось, ни на шаг не продвинулось вперед. Никак не удавалось найти конец нити – чтобы распутать клубок.

Свидетели от всего отнекивались: ни о чем они не знают, ничего не видели и не слышали. Однако после каждого допроса следователь что-то отмечал в своей тетрадке.

Жиемурат скептически усмехался: он уже потерял всякую надежду на успешный исход дела.

В последний день Жалмен, отвечавший за явку свидетелей, привел к следователю суфи Калмена.

Обращаясь к нему, следователь задал вопрос, который не раз уже звучал в этой комнате:

– Где вы были в ночь, когда произошло убийство?

– На тое, у Бектурсына, – спокойно, как заученный урок, ответил суфи.

– В чьем доме?

– В доме Садыка.

Следователь что-то записал в тетрадку и поднял на суфи острый, испытующий взгляд:

– Кто еще с вами был?

Суфи принялся неторопливо перечислять, кто, кроме него, находился в ту ночь в доме Садыка. Следователь часто останавливал его, уточняя, кто где сидел, что делал, не выходил ли из дома.

– Так. Ну, а кого не было на тое?

– Не припомню.

– А сидел ли с вами Омирбек-ага?

– Как же, сидел!

– Все время сидел? С начала до конца тоя?

– Вроде, припоздал он немного. И ушел раньше других.

– Это вы точно помните?

– Вроде, точно.

– А не фантазируете?

Суфи погладил свою белую бороду:

– С моими-то сединами – грех лгать!

– Скажите: клянусь Кораном, что все в моих словах – правда!

Суфи повторил клятву.

Следователь внезапно рассмеялся, Жалмен подхохотнул ему, и суфи, хотя и не понимал, что их развеселило, тоже растянул рот в улыбке.

Так же внезапно следователь оборвал смех и снова напустил на себя строгость:

– Итак, вы утверждаете, что Омирбек-ага ушел еще до полуночи?

– Не верите – спросите у других.

– Хорошо. Можете идти.

Следом за суфи были допрошены плотник Нуржан, Турганбек и Садык.

У всех следователь допытывался, кто был на тое, и под конец задавал один и тот же вопрос: правда ли, что Омирбек раньше всех покинул дом Садыка?

И все отвечали: да, вроде бы, чуть раньше.

Удовлетворенно хмыкнув, следователь делал в тетради очередную запись и предлагал тем свидетелям, кто был неграмотен, приложить-к бумаге указательный палец, а грамотным – расписаться.

Их сменил Серкебай – он вошел в комнату с камчой в руках, будто только что слез с коня. На вопросы следователя он отвечал быстро и четко, словно был подготовлен к ним заранее.

Жиемурат и Темирбек слушали его молча, раздумчиво подперев кулаками подбородки.

– Что ты делал на тое?

– Я там был за распределителя.

– Сколько человек было на тое?

– Вот, посчитайте: было подано сорок шесть мисок, каждая на троих. Прибавьте сюда еще джигитов, которые обслуживали той.

– Сколько мисок ты отправил в дом Садыка?

– Шесть.

– Значит, там сидело восемнадцать человек?

– Не совсем так... Сперва-то я послал туда хлеб и сахар на семнадцать человек. А после пришел еще один за своей долей.

– Значит, кто-то пришел позднее? Кто – не знаешь?

– Как же не знать? Знаю. Омирбек-ага. Он и ушел раньше всех.

– А это тебе откуда известно?

– Да он сам ко мне заглянул, сказал, что уходит. Я еще выделил ему и его старухе их долю – кусок мяса и лепешку.

– Так... Все ясно. Можешь идти, ты свободен.

Отпустив последнего свидетеля, следователь приказал Жалмену:

– Теперь позови Омирбека-ага.

Старый Омирбек подтвердил: да, он и опоздал на той, и не досидел до конца. Опоздал потому, что был на могиле сына и задержался там. На обратном пути старуха почувствовала себя плохо, он оставил ее дома, сам поспешил на той, но, беспокоясь за жену, ушел оттуда пораньше.

– Один ушел?

– Один. И сразу – домой.

– Так, так... И сразу – домой... Вот, приложи-ка сюда палец. Так. Теперь все. Ступай.

После допроса Омирбека следователь, не мешкая, стал готовиться к отъезду.

Жиемурат, прищурясь, спросил:

– Ну, и как же с подведением итогов? Я гляжу, все по-прежнему покрыто туманом.

Следователь высокомерно поднял бровь:

– А по-моему, туман рассеялся и итоги ясны. Вы же сами все слышали. Правда, об окончательных выводах я смогу сообщить лишь тогда, когда получу в районе соответствующие указания.

Жиемурата не удовлетворил этот ответ – на его взгляд, показания свидетелей не давали повода даже для каких-либо отдаленных подозрений.

Впрочем, возможно, он не разбирается во всех тонкостях следовательской работы: как знать, может, опытному специалисту достаточно лишь намека, невольного жеста, движения, чтобы определить виновного.

У него не было оснований не доверять следователю.

21

Чуть не весь аул принял участие в строительстве новой конторы.

Таков обычай: какие бы распри ни раздирали аул, но когда кто-либо возводил дом, не подобало отказывать ему в помощи.

На работу вышел даже суфи Калмен, до поры до времени отлеживавшийся дома.

Жиемурат с большинством строителей успел уже уйти в лес. Оставшиеся старики, к которым присоединился и суфи, уселись на арбу, запряженную быком, и, разговаривая меж собой, тоже тронулись в путь, к лесу.

За шутками и оживленной беседой они не чувствовали холода, и лишь когда арбу встряхивало на выбоине или ледяном бугорке, умолкали и хватались друг за друга.

Кто-нибудь кричал арбакешу:

– Эй, разуй глаза! Ослеп, что ли?

И тут же прерванная беседа возобновлялась.

Разговором постепенно завладел суфи Калмен. Слова его заглушал скрип колес и хруст снега, и все притихли, а Омирбек, сидевший возле суфи, даже поднял уши малахая, чтобы лучше слышать.

– Если уж бог вздумает тебя наградить – пусть наградит праведным сыном, – с легкой хрипотцой говорил суфи Калмен. – Коли сын непочтительный, так натерпишься мук и на этом, и на том свете. Как-то в давние времена прогуливался наш пророк в небесах и вдруг видит: лежит человек и заливается горькими слезами. Пророк наклонился над ним и спрашивает: что с тобой, добрый человек? А тот говорит сквозь слезы: «О великий господин, на земле остался у меня сын, нынче он совсем уже взрослый, а обо мне совсем забыл, и поминки-то перестал справлять. Вот я и лежу, как под пыткой, и нет предела моим страданиям!» Тогда пророк – да буду я его жертвой – сошел на землю и явился к сыну этого человека. Побеседовал с ним, рассказал, как мучается его отец. Сами ведаете: кто же посмеет ослушаться пророка, посланца самого аллаха? Слова его пронзают сердце, как молния! Ну, сын начал добросовестно справлять поминки по отцу. Спустя год пророк снова наведался к тому человеку – видит, а он уж расхаживает счастливый в райских кущах в обнимку со сладкоголосыми гуриями.

Растроганный рассказом суфи, Омирбек вздохнул. Все некоторое время молчали.

Потом Турганбек спросил:

– Суфи-ага, а большевои что – в бога не веруют?

Его поддержали другие:

– Верно, что они запрещают поминки справлять?

– И тои устраивать?

– Э, никто же и слова не сказал, когда поминали Айтжана? А он сам большевой.

– Дай им только укрепиться – они на нашу веру запрет наложат; стоит только кому молвить: «Алхамди лилулла», как его тут же на высылку!

Суфи, довольный, гладил свою бороду и, выслушав всех, сказал:

– Все большевики – безбожники, неверные. А еще, говорят, упрямы, как ослы: уж если ступят на дорогу, так ни за что не свернут в сторону. Один большевик, говорят, ехал на коне, а перед ним река, так он пустил коня прямо в реку, да и потонул.

Он первый засмеялся своей шутке, но смех его прозвучал одиноко.

Омирбек ворчливо спросил:

– Кто же тебе такую небылицу-то наплел?

Суфи счел за лучшее промолчать. А один из его приспешников поспешил перевести разговор на другое:

– Нет, они, большевои, хитрые... Взять хоть нашего Жиемурата. И трех месяцев не прошло, как он к нам заявился, а гляди-ка – уже секретарь ячейки. И контору себе решил отгрохать – а мы, по его повелению, в этакий-то мороз в лес тащимся. Не жалеет он народ!

И опять раздался сердитый голос Омирбека:

– Разве ж он о себе радеет? Контора-то для общей же пользы. Не для отца же своего он ее строит. Да и не выгонял он никого на мороз, мы ж все – по доброй воле.

Суфи остро взглянул на него:

– Не для отца... А ты знаешь, кто его отец? Жиемурат куда хитрее, чем все вы думаете. Я полагаю, он из богатой семьи. Вон ведь как ловко всем распоряжается – словно всю жизнь людьми командовал. Большое, верно, было у его отца хозяйство.

Слова эти заставили стариков призадуматься. Ведь и правда, как только Жиемурат появился в ауле, так сразу взял вожжи в свои руки: привык, видать, чувствовать себя хозяином.

– А ведь и верно – повадки-то у него байские, – согласился с суфи плотник Нуржан. – Мороз на дворе, а он надумал дом строить. Уж я-то их знаю, богачей, натерпелся от их плеток... Ишь, ты! Я-то думал, он из бедняков, потому и старался для него. А он, оказывается, байский выкормыш! Ну, уж нет, пусть меня расстреляют, а я пальцем для него не пошевельну! Контора ему понадобилась? Вот пускай сам с ней и возится!

У суфи от радости задрожал подбородок, затряслась борода. Его слова насчет байского происхождения Жиемурата попали в цель, плотник говорил об этом как о чем-то уже доказанном и пришел к выводу, какого суфи только и ждал: отступиться от строительства конторы.

Кто-то льстиво сказал:

– Говорят, ежели человек вкусит хлеб-соль в сорока домах, так он становится прорицателем. Ты, суфи-ага, наверно, отпробовал хлеба-соли в тысяче домов! С одного взгляда умеешь распознать человека. Вмиг раскусил этого оборотня.

– Это ты про кого?

– Про Жиемурата, про кого же еще!

И туг все загалдели:

– И верно, оборотень!

– Не был бы байским сынком, так не измывался бы над простым людом!

– Не будем ему помогать!

– Ишь, нашел батраков!

Даже Омирбек, обычно не веривший всяким догадкам и слухам, и то начал сомневаться: может, и правда, Жиемурат из богачей?

Суфи, желая остаться в тени, пошел на попятную:

– Нет, вряд ли Жиемурат – сын бая. Уж больно старательный. Ведь у бедняков как? Дадут недавнему оборванцу хорошую должность, он и лезет из кожи вон, дабы выслужиться перед властями. Недаром ведь молвится: подари ослу крылья, так он и в небе по привычке будет лягаться. Ну, хватит пустых разговоров. Поехали.

– Нет уж, никуда я не поеду! – в сердцах сказал плотник Нуржан. – Не буду гнуть спину на байского сынка! – Он ткнул кулаком арбакеша в спину. – Эй, остановись! Я слезу.

– Мы тоже не поедем!..

– По домам, братцы!

Спрыгнув на снег, люди побрели обратно, к аулу.

* * *

Пока Жиемурат и другие строители ехали к лесу, ветер налетал на них резкими порывами, завывая, как шакал. Но в самой гуще леса ветра почти не чувствовалось. Зато мороз давал себя знать. Снег, хлопьями лежавиший на сучьях, затвердел от стужи, кто ненароком касался его голыми пальцами – тут же невольно отдергивал руку, словно обжегшись.

Жиемурат, чтобы ободрить людей, первым скинул с себя верхнюю одежду, крепко потер ладони, прежде чем взяться за топор.

По его примеру и остальные поснимали чапаны и бешметы, стали прилаживаться к топорам и пилам. Жиемурат, посмеиваясь, рассказывал:

– Морозов-то на свете два: старый и молодой. Вот как-то ехал по степи богатый купец в дорогой шубе, и привязался к нему старый мороз. А купцу лень от него отбиваться, он и пальцем не пошевелил, да и замерз в дороге. А молодой мороз накинулся на бедняка крестьянина в драной одежонке, да только ничего не смог с ним поделать: тот поплевал на ладони да принялся рубить лес, и так споро работал, что от него аж пар шел! Пришлось молодому морозу отступить: не на того напал! Вот так-то. Будешь стоять сложа руки – тебя мороз одолеет, а станешь топором помахивать, так никакой холод тебе не страшен! Ну-ка, друзья! За работу!

Он взмахнул топором – и пошел стук по лесу, закипела работа.

Скоро работающим сделалось жарко: мороз был побежден.

Жиемурат, повалив дерево, срубал сучья, очищал ствол от коры. Давлетбай, наблюдавший за ним, поинтересовался, зачем он это делает.

Жиемурат поучающе ответил:

– Оставишь кору, так весной в стволе черви заведутся.

Он устало вытер ладонью потный лоб, добавил:

– И еще, братец, знай – будешь вытирать пот ладонью, так никогда мозолей не наживешь.

Давлетбай старался не отстать от него. Работая, они громко перекликались, Жиемурат шутил, давал советы.

К ним подошел встревоженный Темирбек:

– Что же арба-то опаздывает? Вон уж сколько бревен накопилось. Надо отвозить.

Жиемурат хлопнул себя по лбу:

– Фу, черт, я о ней и забыл! Действительно, где же она застряла?

Он выпрямился, прищурил глаза, вглядываясь в дорогу.

Далеко-далеко двигалась по направлению к лесу темная точка.

– Да вон она! – воскликнул Жиемурат.

А когда арба приблизилась, удивленно поднял брови:

– Хау! Арба-то пустая!

Работа остановилась. Все глазели на дорогу, махали руками:

– Хау! Хау! Скорей!

Когда арба подкатила к ним, то оказалось, что на ней – только арбакеш Отеген.

– Где же остальные? – спросил у него Жиемурат.

– По домам разошлись.

– Как разошлись? Почему?

– А я знаю? Шумели, шумели, а потом слезли с арбы и деру – в аул.

– Ничего не понимаю! – У Жиемурата был расстроенный вид. – Ведь они же ехали к нам?

– Ну, ехали. А на полдороге велели мне остановиться, да и были таковы.

Хм... Не видел, кто сошел первым?

– Вроде, Омирбек-ага.

Больше из Отегена ничего не удалось выжать. Жиемурат повернулся к крестьянам:

– Не будем терять времени попусту! За работу!

И вновь лес огласился стуком топоров, визгом пил, шорохом бревен, которые волокли к арбе.

* * *

Хотя старики и отказались работать, это не помешало остальным вовремя управиться с заготовкой строительных материалов – можно было приступать к строительству конторы.

В этот день Жиемурат встал пораньше, когда еще только начало светать, и поспешил к месту, выбранному под контору.

Было так холодно, что плевок застывал на лету и падал на землю твердой льдинкой. Но Жиемурат, казалось, не ощущал мороза и даже не опустил ушей своей каракулевой шапки.