Текст книги "Последний бой"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 63 страниц)

А наутро натянутая, фальшивая улыбка появлялась опять. Вот и сейчас, наматывая пряжу на веретено, она краем глаза поглядывает на мужа, и на устах ее блуждает эта улыбка.

Турумбет отвернулся, чтобы не видеть жены. Впрочем, какое ему дело до этой женщины – пусть себе улыбается, если хочет, пусть плачет – ему все равно.

Кряхтит, переваливаясь с боку на бок, старуха.

Хлопает циновкой разгулявшийся ветер.

– Эй, Турумбет, ты дома? – вторгается с улицы громкий мужской окрик.

Турумбет подымает голову, прислушивается.

Из-за откинутой циновки появляется худой смуглолицый джигит.

– А, заходи, Айтбай, – нехотя подымается Турумбет. – Ну, чего?

– Обрадовать вас пришел.

Лицо у Турумбета словно каменное.

– Чего молчишь? Или не нуждаешься в радости?

– Говори, – без всякой заинтересованности отзывается Турумбет и скребет под рубашкой спину. – Золота все равно не принес...

– Ты брось! Земля – то же золото! Выходи. Из Чимбая приехали, будем байскую землю делить. Указ такой есть, понял? Тебе тоже выделим. Собирайся!

– Мне не нужно! – отрезал Турумбет.

– Твое дело.

– Зачем же отказываться? – робко спросила Джумагуль, когда Айтбай вышел. – Нужно бы взять. Вы не бойтесь – я сама обработаю.

– Придержи свой язык! Проживу без твоего плешивого ума! – резко оборвал ее Турумбет. – Если руки чешутся, обработай делянки, что дал мне Дуйсенбай.

– Верно, сынок, – поддержала Турумбета старуха. – На кой тебе с этими босяками водиться? Сегодня насильно отберут у бая землю, разделят между собой, завтра аллах их накажет. И землю возвратит баю, и еще покарает страшною карой.

Турумбет накинул на плечи халат, вышел на улицу.

Толпа дехкан окружила незнакомого мужчину. Они о чем-то оживленно толковали, указывали руками в сторону байских полей. Потом, выслушав незнакомца, двинулись вдоль улицы, выкликая из юрт хозяев.

– Вы еще ответите за это! Кровью поплатитесь! – крикнул им вслед Турумбет и злобно сплюнул.

11

«Не понимаю, и зачем только люди ссорятся? – любил иногда пофилософствовать Дуйсенбай наедине с самим собой. – Хочешь, чтоб было так – скажу так. Хочешь иначе – пожалуйста, скажу иначе. Слово недорого стоит. Хуже, когда ответ приходится держать делом, – ну, для примера, расплатиться с батраками, или выгодно сбыть урожай, или, как прошлый раз, отдать коров для джигитов Таджима. И то – неплохо ведь тогда придумал! – сто хороших слов одно дурное дело заменить могут. Хотите коров – пожалуйста, будут... Только попозже. Немного попозже. Хоп?.. Сколько времени прошло с тех пор, никто не пришел за коровами. А отдай я их тогда, не подумав, – все, прощайте, красавицы! Вот что значит мудрое слово, вовремя сказанное!»

Впрочем, Дуйсенбай умел не только слова говорить.

Выпроводив Нурыма, он пошел осматривать стадо. Он переходил от одной коровы к другой, и при мысли, что с тремя из них нужно расстаться, сердце его сжималось и болело, как мозолистая нога в тесном сапоге. Целую неделю мучился Дуйсенбай, не зная, что бы это такое предпринять. В конце концов выход был найден: в ближайшую пятницу он отправился на базар и почти за бесценок купил трех коров, тощих, костлявых. Он поставил их в хлев и, очень довольный своей находчивостью, стал спокойно дожидаться посланцев Таджима. А посланцев все не было. Дуйсенбай уже начал забывать понемногу о своем обещании, как вдруг среди ночи явился сам Таджим. Он был взволнован, куда-то торопился. Не сходя с коня, сердито спросил Дуйсенбая:

– Где твое обещание?

– Прошу, зайдем в юрту. Отдохни, чай попьем. Гостем дорогим будешь.

– Некогда. Ты скажи прямо: дашь коров или нет?

– Чего говорить о паршивой скотине! Тут дела посерьезней: землю босяки отбирают!

Таджим разгладил усы, сурово сдвинул густые брови:

– Ты на нас положись! Мы в эту землю, что отбирают, и закопаем их как раз. Только крепко нам держаться нужно один за другого. Вот как держаться!.. Ты почему аксакалу не поможешь? Он теперь сельсовет, советская власть. Понял? Через него многое сделать можно... Ну, тороплюсь я. Отгонишь коров к священному дереву. Там ждут. А нукер чтоб был готов через неделю, – и ускакал, оставив хозяина наедине со своими сомнениями и недобрыми предчувствиями.

Одевшись, Дуйсенбай пошел в хлев, отыскал купленных на базаре коров, остановился перед ними в задумчивости. За время, что прошло, они отъелись, будто округлились даже. И морды теперь не волочатся уже по земле... Нет, что ни говорите, а удивительная это все-таки вещь, душа человеческая! Кажется, сколько там дней простояли коровы в хлеву Дуйсенбая, а прирос к ним душой – оторвать невозможно, породнился вроде. А ведь когда купил, чужие были – без жалости отдал бы...

О странных свойствах человеческой души Дуйсенбай размышлял весь путь до священного дерева, где с тоской во взоре навсегда простился со своими коровами. На обратном пути он занялся подсчетами, что проиграл и что может на этом выгадать. Проигрыш был явный, выгоды весьма туманные, и это еще больше расстроило Дуйсенбая. Наконец, когда на рассвете он уже подходил к аулу, напомнила о себе еще одна забота: за неделю нужно подготовить нукера. Легко сказать – подготовить! Из кого готовить? Где его взять? Кто согласится на риск да притом еще будет молчать, не выдаст своего покровителя?

Судьба благоволила к Дуйсенбаю. Она сама посылала ему навстречу того, на ком он остановил свой выбор. Такое совпадение нельзя было оценить иначе, как указание свыше.

Дуйсенбай заметил его еще издали. Знакомая фигура. Турумбет!

– Ты что здесь делаешь в такую рань?

– Хотел вас видеть, бай-ага.

– Случилось что-нибудь?

– Случилось. Еще вчера прибегал – не застал вас дома. Анжирал из Чимбая приехал. Землю делят!

Новость была Дуйсенбаю уже известна. Тем не менее, дабы показать Турумбету, какую важную услугу оказывает он своим сообщением, Дуйсенбай притворился, будто слышит о ней впервые:

– О боже! Когда же он приехал?

– Не знаю, бай-ага. Вчера, наверное.

– А кто позарился на наши земли?

– Да почитай что весь аул.

– Ну, погодите ж, подавитесь вы этой землей! – теперь уже непритворно разгневался бай, угрожая кому-то стиснутым кулаком. – Пойдем, позавтракаем вместе.

Чаепитие продолжалось долго. Турумбет, набросившийся на еду, словно голодный волк на молодого ягненка, вскоре насытился и уже через силу заталкивал в себя все, что подавалось на дастархан. Он чавкал, с шумом отхлебывал горячий чай, обжигался, фыркал и опять что-нибудь заталкивал в рот. Дуйсенбай, наоборот, ел неторопливо, смакуя каждый кусок и каждый глоток, будто хотел продлить удовольствие. К тому же он должен был подготовиться к серьезной беседе с Турумбетом, которую решил провести тотчас после завтрака: на полный желудок человек сговорчивей. Собственно, к этой беседе он готовил Турумбета давно и отказа не предполагал, а все же...

Начал Дуйсенбай издалека, с откровенной лести:

– Хочешь – верь, не хочешь – не верь, так привык я к тебе, день не придешь – скучаю. Родным ты мне стал, Туреке, как сын все равно... Отчего, не пойму, такое размягчение сердца? От старости, наверное, а?

Турумбет поспешил успокоить Дуйсенбая:

– Какая же это старость, бай-ага! Вон жена молодая как отощала! И синяки под глазами. Это от старости вашей – хе-хе-хе! – не спит по ночам?

Оттого ли, что эта тема уводила от строго намеченного плана, или по какой другой причине, Дуйсенбай не поддержал ее. Отправив под язык щепоть курительного табака, он продолжал мечтательно:

– Наверное, ангелы хотят тебя обогатить. Иначе как же понимать, что снишься ты мне каждую ночь?.. Вчера во сне я видел чудо. Будто взбираюсь на вершину высокой горы и тебя веду за собой. Еще, правда, Туребай увязался, но его я прогнал. Его, значит, прогнал, а тебя веду за собой. Соображаешь?.. Я это понимаю так, что мы с тобой достигнем вершины своей цели... Счастливец ты, брат!

Турумбет слушал с открытым ртом. Хоть в сказки он и не верил, но если их рассказывает Дуйсенбай...

– Моя мать тоже видела сон, будто мы с вами вместе на белом коне скачем.

– Во-во, видишь! – подхватил Дуйсенбай. – А мать твоя Гульбике непростая женщина – далеко видит... Выходит, вывезет тебя белый конь в большие богачи, в предводители даже. Нужно только знать, куда направить этого коня, потому как времена сейчас путаные: не доглядишь – заблудится. А на таком коне ты само время повернешь обратно. Для того и будет дан тебе белый конь... Белый или какой другой – не в масти дело!.. А за тобой, как покорное стадо, пойдут все истинные мусульмане, все, в ком живо имя и слово божье. Ибо не повернув течения времени – не предотвратить конца света, когда солнце упадет на землю, моря выйдут из берегов, а женщины станут верховодить над мужчинами!

– О аллах! – только и смог произнести Турумбет, хотя все это было для него слишком сложно. Сколь он ни тужился, нить дуйсенбаевой мысли ускользала от него, будто тень на воде. Нет, вначале было еще все понятно – конь, богатство, верный путь... А вот дальше – путаные времена, которые нужно поворачивать обратно, конец света, женщины, которые – даже подумать смешно! – станут тягать мужчин за косы, – дальше Турумбет не разобрался. Из уважения к баю он согласно кивал, морщил лоб, вздыхал и поддакивал. Он даже попытался вставить какой-то анекдот про Умирбека-лаккы – каракалпакского собрата Афанди Насреддина, но по взгляду Дуйсенбая догадался, что сбился с дороги беседы, и, огорченный, замолчал. Не торопился продолжить разговор и Дуйсенбай: хорошо продуманный план оказался Турумбету явно не под силу. Нужно было что-то менять на ходу, найти тропинку попроще. «Ну что ж, каждой скотине требуется свой подход», – спокойно рассудил Дуйсенбай и начал заходить с другой стороны:

– Говорят, у тебя с женой нелады – ссоритесь, ругаетесь, а?

– Молчит, – пренебрежительно махнул рукой Турумбет.

– О, молчит – это плохо! Совсем плохо, когда молчит, Туреке! Значит, в душе противоречит. Понял?

– Э, в душе пускай хоть кричит – лишь бы вслух не перечила.

– Неправильные слова говоришь, Туреке! Сегодня в душе у нее спрятано это непослушание, завтра наружу выльется... А знаешь, откуда оно? Скажу... Ходит по аулу такой слух, будто новая власть женщин равноправными сделала, дурную ослицу с иомудским жеребцом поравняла! Теперь еще разговор: джигитов и девушек учиться забирают. Против ислама учить... Ну вот, если строптивой стала твоя жена, значит, дошли до нее все эти богопротивные мысли.

– Да я из ее головы мысли вышибу! – побагровев, приподнялся Турумбет, готовый тут же отправиться приводить свою угрозу в действие.

– Погоди, успеешь еще, – охладил его пыл Дуйсенбай. – Сейчас важно разведать, откуда этот ветер дует.

– Откуда ж? Известное дело – от Айтбая-большевого. Он все людей баламутит!

– Ясная у тебя голова, Туреке, во всем разобрался... Ну, с Айтбаем-большевым мы справимся сами – нужно только порвать его связи с теми в Турткуле. Один он – как муха, ничего не сумеет сделать.

– Заткнуть ему рот! Чтоб не болтал чего не нужно! – Турумбет был настроен воинственно.

– Оно конечно: Айтбаю заткнуть рот нетрудно, – расчетливо продолжал Дуйсенбай вести Турумбета, словно коня за узду. – Вот тем, кто с Шайдаковым идет по аулам, отбирает святую землю, топчет веру отцов, уводит жен и дочерей наших на учебу, чтоб оторвать их от бога и семейного очага, – кто им обрубит руки?! Кто станет спасителем родины, щитом ислама?! Я? Ты? Кто?

– Если вам будет угодно, пожалуйста, – я. Вы ведь знаете, бай-ага, я любое ваше поручение исполнить готов.

– Молодец! Настоящий джигит! Я так и думал, что ты захочешь стать под наше зеленое знамя!

– А почему ж не стать, если просите!

– Я соединю тебя, браток, с такими же верными и веселыми джигитами, как ты сам. Посажу тебя на такого коня, который и матери твоей не снился. Он вознесет тебя на вершину богатства и славы! – Дуйсенбай не жалел красивых слов и щедрых обещаний. Голос его звучал приподнято, взволнованно... Но черствой, прозаической натуре Турумбета высокий пафос Дуйсенбая был чужд и недоступен. Грубым ревом осла после сладкозвучной соловьиной трели прозвучал его вопрос:

– А моя лошадь, выходит, у вас останется, так, что ли?

– Что?.. Лошадь?.. Конечно. Разве можно загонять свою единственную лошадь?

– Когда готовиться?

Бай пристально взглянул на Турумбета. В душе шевельнулось сомнение и страх: не слишком ли доверился он этому голодранцу? А вдруг возьмет да выдаст? Несдобровать тогда Дуйсенбаю, ой, плохо ему тогда придется! Чтобы хоть как-то обезопасить себя, предостерег Турумбета:

– Только ты никому ни слова! А то кара божья настигнет тебя. Слышишь?

– Ну что ж я, маленький, что ли, или дурак какой?

Ответ немного успокоил бая.

– Когда нужно будет собираться, скажу... А сейчас иди, устал я сильно.

Задание Таджима было выполнено – нукер готов. Дуйсенбай вздохнул с облегчением и, уже засыпая, подумал: «И зачем только люди ссорятся? Все можно уладить по добру, умной беседой, сладким словом... Только б этот нукер не выдал меня...»

12

Когда-то тетушка Айша поучала девушек: бойтесь надежд. Они как волчьи глаза в ночной степи – пойдешь на светлый огонек, угодишь в звериную пасть... Надежда – жердочка над черной пропастью. Немногим удается пройти по ней. А кто не удержится – в пропасть летит. Глубокая она, эта пропасть, коленчатая, и есть у нее четыре дна. Первое дно – разочарование горькое, под ним другое лежит – отчаянье безысходное, еще поглубже будет третье дно – это про него говорят: опустился человек, к себе самому безразличен стал, а последнее дно, самое нижнее, – смерть косоротая.

Временами вспоминала Джумагуль наставления тетушки и в тоске беспросветной пытала себя: где же это я сейчас, на какое дно опустилась? Благо, не часто ей выпадало такое время, чтоб свободно подумать, по сторонам оглядеться. Только когда за водой отправлялась.

Первое время после напугавшей ее встречи со своим отражением она должна была себя пересиливать, чтобы пойти на канал. Потом прошло, и Джумагуль уже с нетерпением ждала той минуты, когда можно будет взять горлянку и не спеша отправиться за водой. Чем была вызвана эта перемена, она и сама не могла бы ответить. Может быть, тем, что отражение в воде ее не пугало больше – с холодным безразличием разглядывала его теперь Джумагуль, будто это было вовсе и не ее, а чье-то чужое отражение. С тем же безразличием относилась она к своей поношенной, в разноцветных заплатах и стежках, местами промасленной одежде. Да разве вышла б она прежде на улицу в таком вот виде?.. А может быть, хождение за водой ей тем пришлось по душе, что хоть на время давало возможность из опостылевшей юрты, из-под надзора свекрови и мужа вырваться на воздух, на свободу? Может быть. Хотя была, по-видимому, еще и другая причина.

Чем горше и трудней становилось Джумагуль в доме мужа, тем чаще думала она о встрече с матерью. Она звала ее темными ночами, задыхаясь под сводами юрты. Ей мерещились знакомые шаги Санем в каждом шорохе за дверью, когда днем она толкла зерно или разжигала очаг. Но мать не шла... И тогда Джумагуль стала ждать Бибиайым – свою посаженую мать, которая так заботливо опекала ее в день свадьбы. Но то ли посаженая мать забыла о ней, то ли зловредная Гульбике отвадила ее от дома – Бибиайым не приходила... Больше ждать было некого... Глухое одиночество заперло Джумагуль в самой себе. Прочно. Надежно. Будто в темном зиндане. Ей нужно было кому-то излить свою душу, с кем-то поделиться горем, иначе – не выдержать! Инстинкт подсказал: к людям! И, взяв горлянку, Джумагуль отправлялась за водой – это была единственная возможность увидеть живое человеческое лицо, обмолвиться словом, встретить сочувственный взгляд.

Недавно, когда Джумагуль с горлянкой на плече спускалась с крутого берега канала, к ней подошла Турдыгуль – дочь Бибиайым, совсем еще юная девушка. Они познакомились в день свадьбы за шымылдыком. Тогда Турдыгуль рассказывала невесте разные смешные истории о жителях аула, весело смеялась и все по-детски наивно допытывалась, любит ли Джумагуль своего жениха. Сейчас у девушки настроение другое – задумчивое, озабоченное. Занятая какими-то своими мыслями, она не расспрашивает Джумагуль о радостях ее семейной жизни, да Джумагуль и не стала бы с ней откровенничать – слишком молода еще Турдыгуль. А та будто и не замечает, как переменилась за это время жена Турумбета, – молодость эгоистична и свою печаль всегда считает главной печалью мира, недоумевая и возмущаясь, как может еще при этом кто-то оставаться равнодушным или тем более веселиться.

Но Джумагуль не веселилась, и это, очевидно, подкупило девушку. Сначала, чтобы завязать беседу, она рассказала о диком скандале, который злая Гульбике учинила однажды в их доме за то, что Бибиайым пробовала как-то вступиться за невестку. Теперь ни ей, Турдыгуль, ни посаженой матери нельзя являться в гости к Джумагуль – старуха выгонит с позором. И только когда большая часть пути была пройдена, девушка решилась:

– Сестра, ты старше меня... Скажи, что делать, если любишь?

На лице Джумагуль появилась горькая усмешка: нашла советчика!.. Как объяснить ей, этой девочке, что Джумагуль сама слепой кутенок, сама не знает выхода из заколдованного круга, что ей самой найти б советчика... Да разве объяснишь?

– Кто ж он такой?

– Айтбай. Большевым называют.

Уже несколько раз произносилось при Джумагуль это имя: одни называли его с уважением и любовью, другие – с откровенной враждебностью. Недавно она видела его – совсем небольшой, среднего роста, поджарый.

– Странное у него какое-то имя – Большевой. Почему его так зовут?

Турдыгуль оживилась:

– Он Большевой оттого, что у большевиков служил, в Красной Армии. Дошел до Чимбая, оттуда домой приехал, отца с матерью навестить. Пришел, а они совсем больные, старые – еле ходят. Ну, остался Айтбай в ауле, за стариками смотреть. У очага, словно женщина, возится. А то хотел на учебу к русским податься...

– Опасное дело. Они против бога там учат, – предостерегла девушку Джумагуль.

– А ты бы Айтбая послушала! Соберутся вечером бедняки, он такое расскажет – чудеса, лучше всякого рая! Говорит, народ теперь сам себе хозяином будет, а баев – гнать! Теперь, говорит, справедливость на земле будет! Про женщин тоже рассказывали – будто наравне с мужчинами станут. Даже слышать смешно, правда?

– От кого ж это он все узнал? – недоверчиво спросила Джумагуль.

– У самого большого большевика, говорит. У Ленина.

– Ленин... – повторила Джумагуль. – Не знаю. Не слыхала... А может, врет он все, твой Айтбай?

Турдыгуль как-то сразу сникла:

– Вот и аксакал так говорит – врет, мол, Айтбай-большевой, только народ мутит... И Дуйсенбай тоже...

– А сбылась хоть самая малость из того, про что рассказывал?

– Сама видишь... Вот только говорил про новый закон – байскую землю между бедняками делить. Разделили.

Поразмыслив, Джумагуль сказала:

– Может, он и прав, твой Айтбай. Кто знает? Только я в это не верю... Бог создал этот мир не для радости, а чтоб испытать нас, достойны ли будущих наслаждений...

– А Большевой говорит, все будущее принадлежит нам, – недоуменно повела бровями Турдыгуль. – Ну как тут разберешься, если любишь?..

Джумагуль подняла горлянку и, не ответив девушке, пошла к своей юрте: из-под циновок выглядывала Гульбике, и невестка знала уже, что добра это не сулит.

Через несколько дней на том же месте у канала встретилась Джумагуль с другой соседкой – звонкоголосой Багдагуль. Уже не в первый раз после свадьбы видела Джумагуль эту невысокую, подвижную, широкоскулую женщину. Они здоровались, задавали друг другу несколько ничего не значащих вопросов и тут же расходились каждая своей дорогой. Дружеского откровения и доверительности никогда в их отношениях не было. При всей потребности в теплом человеческом участии Джумагуль не могла открыться просто так, перед знакомой или соседкой, с которой не связывали ее ни давнишняя дружба, ни близкое родство. Она носила свои думы в себе, молча, ни с кем не разделяя их тяжести. Она избегала и опасалась откровенных признаний еще и потому, что каждая женщина в том ауле могла оказаться родственницей Турумбета или приятельницей Гульбике, а тогда уж беды не оберешься. И Джумагуль молчала. Никогда не навязывала ей своей дружбы и Багдагуль. И вдруг сегодня она разговорилась. Ей нужно было знать, как поживает Джумагуль и почему переменилась, хорошо ли относится к ней муж и сильно ли неволит старуха. Зачем это ей? Откуда такой интерес? Нет, лучше уж поостеречься.

Возможно, знай Джумагуль поближе эту женщину, она была бы откровенней и доверчивей. Но Джумагуль ее не знала.

Багдагуль происходила из рода мангит и по линии отца имела родственные отношения с Дуйсенбаем. Она была еще совсем ребенком, когда умерли родители. Дуйсенбай взял ее к себе на воспитание. Неизвестно, как сложилась бы судьба Багдагуль, если бы однажды она не убедилась, что Дуйсенбай питает к ней не только отцовские чувства. В ту же ночь девушка бежала с Туребаем – бедным поденщиком, недавно появившимся в ауле.

Гнев Дуйсенбая не знал границ – мало того, что лакомый кусок вырвали у него, можно сказать, прямо из глотки, мало того, что этот кусок обошелся ему в целое состояние – так во всяком случае считал сам Дуйсенбай, – так кто ж его вырвал? Голодранец, какой-то пришлый поденщик и, главное, инородец – казах! Нет, с этим Дуйсенбай примириться не мог! Он вынашивал планы жестокой мести, кровавой расправы. Но жители аула, все как один, стали на защиту молодоженов; не имея в ауле родственников, Туребай за честный труд, за свой открытый и добрый характер стал родным для всех. Затаив обиду, Дуйсенбай отрекся от Багдагуль и больше не считал ее родственницей. А односельчане, сложившись по крохам, купили молодоженам корову, барана, принесли зерно, помогли поставить кибитку. С этого началась их семейная жизнь. Не было в доме большого достатка, но почему-то тянулись сюда близкие и дальние соседи. Приходили за советом и с радостной новостью, приходили по делам и просто так – поговорить, почаевничать. Чаще других, чуть не каждый день, посещал их Айтбай.

– Ну, заходи, садись с нами ужинать, – как обычно встретил его Туребай несколько дней назад. – Вот тыкву жена сварила. Попробуем.

Багдагуль поставила перед гостем бульон, придвинула чашку с горячими, дымящимися кусками тыквы.

– Ешь, – еще раз предложил хозяин. – Говорят, кто тыкву ест, бессмертным будет.

– У каждого свои заботы: у одного – как день сегодняшний прожить, у другого – о бессмертии, – усиленно дуя на горячую тыкву, улыбнулся Айтбай. – Слыхали, как ответил Умирбек-острослов ишану, когда тот угощал его тыквой?

– У тебя на каждое слово свой рассказ. Ну, давай уж, выкладывай, – заинтересовался Туребай.

– Значит, однажды этот ишан угощал Умирбека тыквой. «Ешь, говорит, Умирбек, на здоровье. Кто тыкву ест, бессмертным будет». Как протянет руку Умирбек за новым куском, так ишан повторяет это каждый раз. Надоело Умирбеку, озлился: «Что-то отца вашего не видать, а то поели бы вместе». Ишан удивился: «Разве не знаешь, отец мой давно умер?» А Умирбек говорит: «Что ж не кормили его тыквой?»

Туребай рассмеялся:

– Неплохо ответил... Только это про тыкву ишана было сказано, наша другая, настоящая.

– Бессмертная! – шутливо подсказал Айтбай.

– Ну, коль не бессмертная, так уж продлевающая жизнь наверняка. Это я говорю точно. Не будь у нас этой тыквы, давно бы с голоду померли.

Теперь рассмеялся Айтбай.

– Пока острите, тыква остынет, – вмешалась в мужской разговор Багдагуль. – Ешьте.

Через несколько минут Айтбай сказал:

– Хотел у вас об одном деле спросить.

– Что знаем – ответим. Спрашивай.

Айтбай отстранил тарелку, вытер усы, задумался – похоже, нужные слова подыскивает.

– Видал я тут как-то жену Турумбета... Как ее?

– Джумагуль, – подсказала хозяйка.

– Джумагуль... – повторил Айтбай. – Не слыхали, что там у нее с Турумбетом?

– Какое мне дело до чужих жен! – усмехнулся Туребай, выразительно поглядев на Багдагуль.

– Я серьезно. Вчера Турдыгуль ее встретила, говорит, совсем извелась, зачахла вроде.

– С таким мужем да при такой свекрови не то что зачахнешь – сгниешь заживо, – сочувственно вздохнула Багдагуль. – А чем поможешь?

– Нужно ей как-то помочь. Совсем пропадет ведь.

– Правильно говоришь, Айтбай, – поддержал хозяин. – В чужое место приехала, ни родных, ни знакомых, слово сказать некому. Трудно ей, бедняге...

– Был я недавно в Чимбае – на базар ездил. Познакомился с одним человеком. Из-за Еркиндарьи. Как там, спрашивает, наша невеста? Ну, рассказал, что знаю. А он мне о матери ее такое поведал – страшное дело... Будто тамошний бай в воровстве ее обвинил, уши приказал отрезать. А потом будто и не виноватой вовсе она оказалась. Сейчас ходит, побирается, о дочери слезы льет, а идти к ней не хочет – боится, позор материнский на дочь упадет.

– Проклятая жизнь! – в ожесточении бросил Туребай. – А ты говоришь – новая власть, равноправие, справедливость!.. Где они? Где, спрашиваю тебя?!

– Ждать – дело нехитрое: лежи, пока поднесут, – вот тебе, брат дорогой, новая жизнь, вот тебе справедливость!.. Нужно и самому за это бороться!

– Как бороться? – горячился Туребай. – Вот ты в Красной Армии был. Скажи! Научи, что делать надо!

– Эх вы, мудрецы-пустословы! – неожиданно обрушилась на мужчин Багдагуль. – Говорят, когда дом горит, умный за ведра хватается, дурак о причинах рассуждает... Вы бы не разговоры о справедливости разговаривали, а придумали, как по справедливости Джумагуль помочь! Вот что!

– Ну, это ты зря! – недовольно глянул на жену Туребай. – Мы все обдумать должны, посоветоваться как следует. Спешить в таком деле опасно – сам заблудишься и других в пески заведешь на погибель.

Некоторое время в юрте было тихо. Наконец Айтбай предложил:

– А может, старуху сюда привезти?

– Это не трудно. Только, боюсь, Турумбет тебе спасибо не скажет. Возьмет да выгонит ее на улицу. Он такой, Турумбет. И Гульбике поможет, – рассуждал Туребай.

– Что ж, тогда пусть пропадает каждая врозь? – не унималась Багдагуль. – Так, что ли?

– М-да... – неопределенно развел руками Туребай. – Не понимаю я Турумбета. Как жить собирается? И с женой неладно, от земли при разделе отказался... Не понимаю...

– Багдагуль права, – уже будто приняв какое-то решение, твердо сказал Айтбай. – Пропадут они друг без друга, а так... Нужно забрать старуху. Не примет Турумбет – у меня будет жить... или у тебя, если захочешь, – там разберемся. Верно?

– Верно, конечно. А все же с Джумагуль поговорить не мешало б, – раздумчиво произнес Туребай. – Нам с тобой не пристало, да она с мужчинами и не захочет, пожалуй. Разве ты потолкуешь с ней осторожно? – обернулся он к жене.

– Попробуй – поговори! Эта чертова старуха никого к ней не подпускает. Кричит на всю улицу: «Зачем пришла? С пути сбить хочешь?!»

– А ты выследи ее, когда за водой пойдет, – посоветовал Айтбай. – Спроси, как живет, что там у них с Турумбетом? Да что учить тебя – сама понимаешь! Только поласковей ты, подушевней...

Напялив на голову шапку с остроконечным верхом, Айтбай ушел. Туребай и Багдагуль долго еще во всех подробностях оговаривали предстоящую беседу с Джумагуль – и с чего начать, и как вести, и о чем расспрашивать...

На следующий день с горлянкой на плече Багдагуль отправилась к каналу с твердым намерением дождаться Джумагуль и поговорить с ней откровенно.

Джумагуль появилась под вечер.

13

После разговора с Дуйсенбаем Турумбет задумался. Белый конь, богатство, вершина славы – все это, конечно, ему нравилось. В блестящей перспективе, нарисованной Дуйсенбаем, Турумбета смущало только одно – что ехать придется не на шумный той, а с кем-то воевать и драться. Где есть винтовка, будет и смерть. А умирать Турумбету совсем не хотелось. Даже за святое дело, о котором так красочно говорил Дуйсенбай. Вон в прошлом году, рассказывали люди, столкнулось под Чимбаем воинство аллаха с Красной Армией. Сколько людей полегло – не счесть. Выходит, и его, Турумбета, ждет такая участь?.. Новоиспеченный нукер живо вообразил, как пуля пронзает его душу – интересно, где находится у него эта душа? – как падает он на горячий песок и смерть, почему-то всегда представлявшаяся ему в обличье Мамбет-муллы, хватает его за горло. Турумбет загрустил и начал было подумывать, как бы увернуться от славы и почета, которые ждут его на ратных полях.

Но шли дни, а Дуйсенбай не торопил Турумбета. Миновала зима, наступили первые весенние дни – все оставалось по-прежнему. Турумбет взбодрился, снова ходил с поднятой головой, как и подобает храброму воину, настоящему нукеру – защитнику ислама. Временами он даже решался теперь напомнить баю об их давнишнем разговоре, однако Дуйсенбай неизменно отвечал одно и то же:

– Жди. Придет час, аллах призовет тебя под свои знамена.

И аллах не забыл Турумбета. Гонцом от всевышнего явился лихой наездник в мохнатой папахе. Темной ночью он проскакал по аулу, растормошил Дуйсенбая, шепнул таинственно:

– Я от Таджима. Завтра после полуночи будет ждать вас с нукером в назначенном месте, – и, не дождавшись ответа, растворился во тьме.

Дуйсенбай долго еще вслушивался в удаляющийся цокот. Потом ему показалось, будто рождается этот цокот где-то внутри. Сердце колотилось и ныло. «Э-э, несчастье на мою голову! – до утра ворочался Дуйсенбай. – А вдруг мой нукер в последний момент передумает? Что тогда сделает со мной этот головорез Таджим?» Затем одолели другие страхи: «Хорошо, если этот гонец от Таджима. А вдруг, о чем-то прослышав, подослал ко мне своего человека Шайдаков? Не снести мне тогда головы! О аллах, за что мне такое испытание?!»

Однако днем страхи Дуйсенбая понемногу рассеялись. Он велел нарвать в саду первый, только созревший урюк и, поставив поднос с сочными бледно-розовыми плодами посреди юрты, стал дожидаться Турумбета.

Тот явился, как обычно в полдень. Бай усадил его на кошму, сделал широкий жест:

– Ешь, не обижай хозяина!

Турумбет не заставил себя упрашивать. Он поглощал плоды с такой расторопностью, какую Дуйсенбаю приходилось наблюдать только у голодных собак. Когда поднос был уже наполовину опустошен, хозяин решил перейти к делу. Многозначительно покашляв, он произнес с торжественной таинственностью:

– Время, о котором ты спрашивал, пришло!.. Сегодня в полночь... встретимся у священного дерева... – И, заметив, как побледнел Турумбет, чуть не подавившись урюком, поспешно добавил: – Лев не возвращается по следу, джигит не отказывается от своих слов.

Сочный, ароматный урюк потерял для Турумбета всякий вкус. Сплюнув косточку, он уставился на Дуйсенбая немигающими, бессмысленными глазами. Значит, вот оно, пришло, настигло... Турумбет видел, как открывается и закрывается рот Дуйсенбая, но смысл слов до него не доходил. Внутри что-то похолодело и задрожало, ладони стали липкими от пота.