Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 63 страниц)
Нелегкие размышления Турумбета прервал панический крик Гульбике. Она ворвалась в юрту, как ветер, на лице ее ужас:
– Ой-ой-ой, сынок, беги быстрее! Там покровителя твоего убивают!
– Кто? – подскочил Турумбет.
– Айтбай со своими голодранцами!
Турумбет подался к двери, но в последний момент вспомнил, что не знает, куда бежать.
– Где?
– Только сейчас домой понесли. Весь в крови. Ну прямо баран освежеванный!
Мать, конечно, как всегда, переборщила. Когда Турумбет влетел в юрту, Дуйсенбай лежал на кошме, укрытый ватным одеялом. Под глазом, правда, красовался изрядный синяк, голова перевязана, но следов крови на лице нет.
Увидев Турумбета, Дуйсенбай повернулся на бок, закряхтел:
– Ну, садись.
– Да вы... как же это?.. Мать прибежала, кричит, убивают! – не в меру волновался, чуть не рыдал Турумбет.
Дуйсенбай поморщился – не то от боли, не то от прискорбной мысли, что приходится говорить о вещах, которыми почитания у приспешника не завоюешь. Хорошо понимая это, он сознательно скомкал свой рассказ и преподнес всю историю в несколько искаженном виде. Во всяком случае, пока Турумбет слушал, у него не раз возникал вопрос, почему голова перевязана у бая, а не у его поверженных противников.
Когда Дуйсенбай закончил, Турумбет придал своему лицу самый грозный вид и воскликнул воинственно:
– Жаль, меня не было! Я бы их!.. Сволочи!
– Нет, нет, это хорошо, что тебя там не было. Ввязался бы в драку. Лишние подозрения.
– Какие подозрения? – удивленно поднял брови Турумбет.
Дуйсенбай замялся:
– Ах, не хотел тебя волновать – придется... Донесли мне верные люди, будто в нашем ауле ищут следы тех, кто убил джигитов, ехавших на учебу. Помнишь?.. Ну так вот, расследует это дело...
– Кто? – не вытерпел Турумбет.
– Точно не знаю, но слышал... А ты никому не расскажешь?
– Клянусь! Да говорите ж!
– Айтбай.
По спине Турумбета побежал холодный пот. Красные узоры на ковре показались кровавым сгустком. Лицо побледнело и вытянулось.
Дуйсенбай пристально поглядел на него, затем отвернулся и горестно вздохнул.
25
Мысль о городе не оставляла Джумагуль. Каждый вечер, засыпая, она придумывала десятки причин для того, чтобы взять лошадь и поехать в Чимбай. Каждое утро она с огорчением признавала, что ни одна из этих десятков причин не годится. Оставалась последняя – в тугаи за дровами. Однако здесь перед Джумагуль возникали непреодолимые препятствия. Прежде всего, одна в лес не поедешь – страшно. Мало ли с каким зверем в лесу встретишься! Но главное даже не в том. Главное, что рубка леса в эту пору года запрещена, и, если встретишься с лесничим, добра не жди... Уже при одном упоминании о лесничем – «бажбане», которым ее пугали в детстве, Джумагуль трепетала, как лист на ветру. Однажды, много лет назад, она видала «бажбана» – жуткое существо с совершенно заросшим черным лицом. Он приезжал тогда к Кутымбаю, и по тому, как суетился и заискивал перед гостем всемогущий хозяин аула, девочка догадалась, что и сам Кутымбай боится лесного царя.
И все-таки желание попасть в город перебороло даже суеверный страх перед «бажбаном». Как-то вечером, когда обе семьи сидели вокруг очага и озабоченно размышляли над своими хозяйственными нуждами, Джумагуль предложила:
– Ехать за дровами нужно. Другого выхода нет – пропадем.
– Одна, пожалуй, не справишься, – подтвердил Туребай то, в чем Джумагуль и сама не сомневалась. Но в глубине души она робко рассчитывала на помощь Багдагуль. И та не обманула ее ожиданий:
– Одна, конечно, не справится, а если мы вдвоем...
Последнее слово оставалось за мужчиной. Не желая принимать опрометчивых решений, Туребай сказал:
– Подумаем до утра. Утром виднее...
Всю ночь томилась Джумагуль. Уснула только на рассвете. А через час ее разбудила жена Туребая:
– Едем!
Дорогой Багдагуль молчала, пугливо всматривалась в каждый куст. Наконец не выдержала, спросила:
– А что если лесничий? Что тогда?
Чтобы успокоить подругу, Джумагуль сказала:
– Бог сохранит.
Но бог не сохранил.
Когда они уже выезжали из лесу с арбой, полной дров, из-за деревьев появились два всадника. Сердце у Джумагуль похолодело. Она узнала обоих. Это был «бажбан», тот самый лесной царь, которого видала она в страшных детских снах, а с ним не менее страшный для нее усатый Таджим.
Лесничий конем перегородил дорогу, замахнулся плеткой:
– Эй вы, воровки проклятые! Ну-ка, сгружайте дрова! Побыстрей!
Багдагуль залепетала что-то невнятно-жалобное, молитвенно сложила руки. Джумагуль вышла вперед, готовая встретить смерть стоя, с открытыми глазами. Вероятно, в поведении женщин было что-то очень забавное, потому что оба всадника весело расхохотались.
Только подъехав поближе и внимательно приглядевшись, Таджим узнал Джумагуль. Узнал и тотчас отвернулся.
– Оставь ты их, – произнес он с брезгливой гримасой. – Есть дела поважней.
Женщины расслышали эти слова, и надежда солнечным зайчиком запрыгала в их обомлевших сердцах.
– О почтенные братья, сжальтесь над нами! У меня больной муж, – причитала Багдагуль.
– Будьте милостивы, не задерживайте нас. Аллах наградит вас за сострадание к кормящей матери! – вторила ей Джумагуль.
– Простите для первого раза!
– Ну что, простим, коль обещают не ездить больше в лес? – обратился «бажбан» к усатому. – Или взять с них залог: по уху у каждой? А? Как думаешь, Таджим?
– Давай хоть оба, но побыстрей.
Женщины испуганно схватились за уши, и это снова развеселило лесничего:
– Ладно. Поносите пока. А поймаю еще раз – отрежу.
– Топор отбери у них, – посоветовал Таджим, и лесничий властно потребовал:
– Давайте!
Багдагуль безропотно подчинилась.
Когда, возвратившись домой, они во всех подробностях рассказали о своих злоключениях Туребаю, тот снисходительно усмехнулся:
– Выходит, за один топор два уха выменяли? Добрый торг! – сказал и вернулся в кибитку, где сидел Айтбай. Они о чем-то долго разговаривали, плотно прикрыв дверь. Подавая чай, Багдагуль расслышала только несколько слов: «...во всех аулах... Новая власть... через комбеды... объединиться... мы сами... За нас никто...»
Уже под вечер Айтбай вышел на улицу. Подождал, пока провожавший его Туребай вернется в кибитку, тихо постучался в дверь лачуги:
– Джумагуль!..
Уставшая от дневных трудов и волнений, Джумагуль отдыхала. Поднялась, накинула на голову платок, вышла на улицу.
– Прости, побеспокоил. Спала?
– Нет. Так лежала.
– Хотел попросить тебя...
Джумагуль догадывалась, о чем будет просить Айтбай. В последнее время, сама того не желая, она стала посредником между влюбленными. Она знала теперь все их тайны и деревенеющим языком передавала от одного другому нежные признания и обнадеживающие приветы. Благо, ей не приходилось подыскивать каких-то предлогов для того, чтобы встретиться и поговорить с Турдыгуль: платье, которое вот уже несколько недель никак не сошьет Танирберген, – лучший предлог для посещений дома портного.
«Хотел попросить тебя...» Вначале эти слова больно задевали Джумагуль: зачем он говорит это ей? Почему ее выбрал поверенной своих сердечных тайн? Неужели перед ней уже можно без тени смущения открываться в таком, что стыдливо скрывают? Разве она не женщина?!..
Это было вначале. Потом Джумагуль свыклась, и чувствуя, что отказать Айтбаю не может, не в силах, покорно выслушивала признания, адресованные другой, и выполняла поручения, втайне коробившие женское самолюбие.
– Хотел попросить тебя...
– О чем?
– Ты передай ей, пожалуйста, – в среду. Как стемнеет, пусть выйдет к каналу... с вещами.
– Ладно.
Она взглянула на Айтбая и женским чутьем угадала, какою он томится неутолимой жаждой говорить о Турдыгуль, спрашивать о ней, наконец, просто слышать и произносить ее имя, – смешная слабость всех влюбленных. Сейчас Джумагуль достаточно хоть как-то, хоть самым смутным намеком проявить готовность к такому разговору, и Айтбая уже не унять. Но ей не нужна эта исповедь. Всем существом Джумагуль противилась ей.
– Ладно, я передам, – произнесла она холодно, тоном, не располагающим собеседника к откровенности, и повернулась, чтобы уйти.
– Подожди! – остановил ее Айтбай. – Какая-то ты сегодня...
– Устала.
– Туребай сказал, в город собираешься завтра...
– Собираюсь...
– Дело есть у меня там одно. Не поможешь?
– Какое?
Айтбай заговорил тише:
– Нужно женщину там одну найти – Иванова фамилия. Запомнишь?.. Спросишь Окрисполком, все покажут. Она в Окрисполкоме должна быть, из Турткуля приехала женщина вербовать на учебу.
– Иванова... Окрисполком... – повторила Джумагуль, чтобы тверже запомнить. – Так.
– Скажешь, ждут, мол, ее в Мангите. Здесь тоже найдутся. Ясно?
– Все передам, не волнуйся, – живо откликнулась Джумагуль.
– И вот что еще, – снова замялся Айтбай. – Девушка, о которой ей говорил, в среду ночью приедет. Пусть встретит получше... А я, передашь, не смогу – родителей не с кем оставить.
– Турдыгуль?
Айтбай кивнул.
– Она? На учебу?.. А ты?
– Я останусь в ауле.
– Разлучаетесь, значит? А я думала... Надолго?
– Не знаю, – грустно промолвил Айтбай. – Наверно.
Что-то растаяло в груди Джумагуль. Была ли это жалость к влюбленным, которые, не встретившись еще, уже расстаются, или вспыхнувшая вдруг далекая, неясная надежда – этого Джумагуль не знала и сама. Но ей внезапно захотелось сделать для Айтбая что-то доброе, ободрить, поддержать.
– Я сделаю все, как ты говоришь. Найду Иванову... Может, тебе что еще?
– Сходи к Турдыгуль.
– Хорошо, хорошо, – торопливо соглашалась женщина. – Ты хочешь сегодня?
– А сможешь?
– Отчего же? Конечно. Сейчас.
Беседа с портным была очень короткой:
– Платье? Приходи-ка во вторник. Будет готово... А? Я ж говорю – во вторник! – Видом же своим Танирберген говорил другое: «Ох, и надоела ты мне со своим платьем! Ходит, спрашивает. Будто всей работы только платье ее и есть!..»
Конечно, деньги за платье были давно получены, а портной в таких случаях ну никак уже не мог испытывать к заказчику ни малейшего уважения.
– Во вторник я уже приходила.
– Значит, в субботу!
– И в субботу была.
– Ну, не придумаю же я для тебя специального восьмого дня недели!
Турдыгуль уже стояла за порогом отцовской юрты.
– Ты говорила с ним? Что он сказал? – забыв о всякой осторожности, спросила она, как только увидела Джумагуль.
Женщина отвела ее в сторону:
– В среду, как только стемнеет.
– Где?
– К каналу пойдешь.
– В среду... А сегодня что?
Джумагуль добралась до Чимбая в полдень. На этот раз пришлось постоять на базаре, прежде чем нашелся охотник на ее дрова. Покупатель оказался ворчливым, придирчивым и долго заставлял Джумагуль складывать и перетаскивать дрова с места на место. Наконец, дважды пересчитав полученные деньги, Джумагуль взобралась на арбу и почувствовала себя свободной. Теперь можно было разыскивать загадочный Окрисполком, а в нем столь же загадочную женщину по фамилии Иванова.
Что такое Окрисполком и где он находится, Джумагуль не представляла, а спрашивать у прохожих стеснялась. Решила поехать на площадь, где в прошлый раз слушала митинг, а там уже будет видно.
Впрочем, ее решение ехать на площадь было вызвано не только желанием поскорее разыскать Иванову. По наивности своей Джумагуль полагала, что митинг устраивают там каждый базарный день, а увидеть вновь бушующее людское море, услышать слова о женском достоинстве и равноправии ей очень хотелось.
Площадь была пуста и безмолвна. На этот раз она не показалась Джумагуль такой уж большой. Приземистые одноэтажные дома сжимали ее со всех сторон. Подслеповатые окна смотрели уныло и тускло. Из подворотни с целым выводком желтых цыплят вынырнула крикливая квочка. Какая-то женщина, накинув на голову плюшевый жакет, торопко шла по площади, пугливо прижимаясь к заборам и стенам домов.
В первую минуту Джумагуль подумала даже, что ошиблась, не туда заехала. Но нет, те же крыши, то же деревянное крыльцо, у которого в прошлый раз она застряла с арбой. Чувство было такое, будто ее обманули, растравили красивыми обещаниями, а пришла – ничего. Разочарованная и огорченная, она тронула лошадь, и арба, разворачиваясь, жалобно заскрипела.
На ступеньках крыльца появился джигит. В белой рубашке, перепоясанный белым шелковым шнуром с бахромой на концах, курносый, узколицый – где-то Джумагуль уже видела его. Джигит тоже приметил женщину, глядел на нее, напрягая память. И вдруг воскликнул, обрадованный и удивленный:
– Джумагуль?.. Это ты?.. Спускайся на землю!.. Я Нурлыбай. Помнишь? Ну, внук Анар-аналык...
Только теперь Джумагуль узнала вихрастого сонливого парня. Но как он переменился! Совсем большой. Взрослый. А как одет!..
– Откуда ты такой?
– Из Турткуля приехал. Там теперь живу.
– В Турткуле... Что ж ты там делаешь?
– Работаю. Переводчик я. У Ивановой. Слыхала про такую?
Джумагуль всплеснула руками.
– Послушай, да тебя сам бог послал! Мне нужно поговорить с твоей Ивановой.
– Это можно... Ну, а ты как живешь?
– Потом, потом. Ты отведи меня к этой женщине.
– Пойдем, – Нурлыбай распахнул перед нею дверь, пропустил в темный узкий коридор. По обе стороны коридора тянулись двери, из-за которых доносились голоса – то громкие и сердитые, то тихие, просительные.
Джумагуль растерялась.
– Чего ж ты застряла? Идем! – потянул ее за рукав Нурлыбай.
За фанерной перегородкой, отделявшей угол большой комнаты, Ивановой не оказалось.
– Вышла. Скоро придет, – объяснил мужчина в стеганой фуфайке, к которому обратился Нурлыбай.
Поворачивая голову во все стороны, Джумагуль разглядывала странную обстановку этой комнаты. Столы и стулья загромоздили ее настолько, что посетители могли передвигаться между ними лишь гуськом, а разминуться здесь так было просто невозможно – как двум арбам на узких улочках Чимбая... Джумагуль улыбнулась этому мелькнувшему в уме сравнению и тут же всполошилась: арба! Ее арба! А вдруг угонят?.. Ни слова не сказав, она вскочила, бросилась к двери и скрылась раньше, чем Нурлыбай успел открыть рот. Через минуту вернулась успокоенная:
– Привязала.
– Что? – никак еще не мог сообразить Нурлыбай.
– Кобыла ж у меня там. Украсть могут.
– А-а... Ну, рассказывай, что у тебя.
Но рассказывать Джумагуль не хотелось, да и о чем говорить? О счастливом замужестве, о побоях и издевательствах, о том, как ногтями царапала лед, чтобы спастись от этого счастья? Нет, пускай уж лучше говорит Нурлыбай. Она забросала его десятком вопросов, и Нурлыбай отвечал.
Бабка его, Анар-аналык, умерла в тот же год, когда Джумагуль уехала из аула. Несколько месяцев сирота скитался по чужим юртам, потом пристал к отряду красноармейцев, преследовавших басмачей. Много дорог прошел он с отрядом по зыбучим пескам и топким плавням, через высокие горы и вымершие кишлаки. Когда подходили к Турткулю, Нурлыбай заболел. Оставили его под присмотром русской женщины, Ивановой. С тех пор он и живет у нее, помогает в работе, переводчиком при ней состоит.
Много еще новостей услыхала Джумагуль от своего земляка – о старых знакомых, о бывших подругах, об ауле, где прошло ее детство.
Женщина в черной кожанке, перехваченной в талии поясом, в черном платье до колен, красной косынке, из-под которой выбивались коротко остриженные каштановые волосы, появилась за перегородкой внезапно – будто ветер ворвался. Резкие, решительные движения, быстрый взгляд, твердая походка – все это было для Джумагуль в диковинку: не приходилось еще видать таких женщин.
– Марфа Семеновна, это к вам, – сказал Нурлыбай, и Джумагуль догадалась, что перед ней Иванова.
– Здравствуй! – крепко, по-мужски стиснула руку Джумагуль Марфа Семеновна. – Что у тебя? Выкладывай!
Оробевшая Джумагуль не знала, с чего начать.
– Она из аула приехала, – пришел ей на помощь джигит.
– Айтбай послал меня к вам.
– Айтбай? Из какого аула? – Голос у Ивановой был звонкий, отрывистый, и чем громче говорила она, тем тише становилась речь Джумагуль.
– Из Мангита... на Кегейлинском канале.
– А-а, – вспомнила Иванова. – Поджарый такой, да?.. Ну, говори!
– Велел передать, ждут вас в ауле...
Видимо, познания Ивановой в каракалпакском языке были исчерпаны. Она повернулась к Нурлыбаю, спросила:
– Что она говорит?
– Айтбай велел передать, что в ауле вас ждут, – перевел Нурлыбай.
– Хорошо. Скоро приедем. Пусть поработает пока сам.
Нурлыбай перевел слова Ивановой на каракалпакский язык. Джумагуль согласно кивнула, хотя ровным счетом ничего не поняла.
– Есть у нее что-то еще? – снова спросила Марфа Семеновна.
Джумагуль выслушала перевод, произнесла едва слышно:
– В среду ночью, сказал, Турдыгуль привезут. Чтоб встретили.
Иванова поняла без переводчика:
– Пусть не волнуется – встретим... Ну, а ты на учебу не хочешь?
Нурлыбай перевел, но Джумагуль уже будто не слышала: глаза забегали, губы беззвучно зашевелились, прут, которым она подгоняла кобылу, нервно запрыгал в руках.
– Партия поставила перед нами задачу в ближайшие несколько лет полностью ликвидировать неграмотность среди трудового народа, – говорила Иванова словно с трибуны. – Это нужно прежде всего тебе самой! Потому что ты теперь хозяин страны, а чтобы управлять страной, нужно многое знать. Поняла?
Вместо ответа Джумагуль сорвалась с места, выскользнула за дверь.
– Что это с ней? – оторопела Марфа Семеновна.
– Кобыла... Боится, украдут, – объяснил Нурлыбай.
– Кобыла – это тоже важно. Без кобылы далеко не уедешь.
В широком окне, выходившем на улицу, появилась лошадиная морда. Глянула в комнату, трубно заржала, потерлась о раму.
– Ну, эту, кажется, мы сагитировали, – рассмеялся Нурлыбай. – Готова ехать, куда прикажешь.
Джумагуль протиснулась между столами, зашла за фанерную перегородку, рукавом вытерла пот.
– Так что, поедешь заниматься? – положила ей руку на плечо Марфа Семеновна.
– Не знаю... А дочку куда?
– В ясли определим.
Джумагуль посмотрела на джигита вопросительно:
– Ясли – это что?
Нурлыбай объяснил.
– В общем... не могу я так сразу, – честно призналась Джумагуль. – Подумать хочу, с матерью посоветоваться...
– Совет – дело доброе, только и свою голову без дела оставлять не нужно. А рассказать – рассказывай, всем женщинам в ауле рассказать можешь!
– Ладно, – согласилась Джумагуль и спиной попыталась незаметно вытеснить из окна лошадиную морду. Кобыле, видно, это не понравилось. Сильным взмахом головы она оттолкнула Джумагуль так, что та в одно мгновенье оказалась в объятиях Нурлыбая.
– Ну, зачем же?.. – растерялся парень, не зная, как поступить. А Джумагуль смутилась, покраснела до самых ушей и выбежала из комнаты.
– Давно знакомы? – лукаво усмехнулась Иванова.
– Из одного аула.
– А-а...
Уж как досталось на обратном пути туребаевой кляче, знают только ее запавшие бока. Так осрамить человека! В такое дурацкое положение поставить! Джумагуль чуть не плакала. Теперь уж, конечно, ни на какую учебу она не поедет, на глаза им не покажется больше!.. В таком удрученном настроении, злая и несчастная, проехала Джумагуль до самого Мангита. А когда из-за высокого холма выглянули навстречу огоньки вечернего аула, ее одолел безудержный смех. Все случившееся прошло перед нею опять, но теперь уже в другом, комическом свете. И Джумагуль хохотала – вытирая слезы, хватаясь за живот.
У кибитки ее встречала Санем. Джумагуль соскочила с арбы, озорно обхватила материнские плечи и вдруг увидела, как по сморщенному лицу катятся крупные слезы.
– Мама...
– Беда пришла, дочка, большая беда... Айтбая убили...
– Кто?!
– Не знаю... Топором зарубили...
Джумагуль почувствовала, как тяжелый топор опустился ей на голову. Пошатнулась, ступила назад, конвульсивным движением пальцев ухватилась за спицу арбы.
– Топором Туребая...
Последних слов Санем Джумагуль уже не слыхала.
26
Убийство Айтбая взбудоражило весь аул. Только и разговоров что об Айтбае, его больных стариках, о топоре Туребая, странным образом оказавшемся в руках убийцы. Самого Туребая никто не винил. Только Дуйсенбай временами как-то двусмысленно намекал на то, что топор без хозяина головы не сечет. Из уст в уста кочевал пугливый слух, будто в окрестностях аула, в густых камышах, затаились те самые всадники, что в прошлый раз искали Айтбая. Кто-то их видел, возвращаясь из города, кому-то мерещились ружейные выстрелы. Всеведущие старухи с таинственным видом шептались о том, что Айтбая убили пришлые люди, подосланные ишаном из Джанабазара. Самое простое и ясное объяснение было у муллы Мамбета – аллах покарал за кощунственные речи.
В час похорон Джумагуль сидела в полутемной юрте вместе с дочерью портного. Женщины, они не могли присутствовать при захоронении, дабы взглядом или вздохом своим не осквернить великого таинства переселения души. Уткнувшись лицом в колени Джумагуль, девушка билась в судорожных рыданиях. Джумагуль гладила ее волосы, спину, руки, сидела молчаливая, с сухими глазами, неподвижным, окаменевшим лицом. Чем ей было утешить девушку? Где найти слова, что можно противопоставить безысходному трагизму смерти? Не было таких слов у женщины – ни для Турдыгуль, ни для самой себя.
В сумерки Джумагуль вернулась домой. Свалилась на кошму, прижала к груди Айкыз. Лежала в темноте с широко открытыми глазами.
За что убили Айтбая? Нет, джанабазарский ишан здесь ни при чем! Не ревность вложила топор в руку убийцы. Айтбаю мстили за другое – за землю, отобранную у бая и отданную беднякам, за воду, без которой земля мертва и которую Дуйсенбай присвоил себе как право даровать или отнимать у людей жизнь. Айтбаю мстили за те слова о революции и новой власти, которыми он всколыхнул людские души!..
Всю ночь не давали уснуть Джумагуль тяжелые мысли, тоскливые воспоминания. Что-то оборвалось, ушло из ее жизни. Оставались пустота и горечь. Она подумала о Турдыгуль, которой уже не дождаться обещанной среды, не вырваться из цепких лап джанабазарского ишана, и, неизвестно почему, почувствовала вдруг, что со смертью Айтбая вся ответственность за судьбу этой девушки легла на нее. Джумагуль не пыталась разобраться, откуда это сознание и чем оно вызвано. Но с каждый часом все больше ощущала себя обязанной Турдыгуль...
«Да что это я? – печально усмехнулась своей странной фантазии Джумагуль. – Дай бог со своими бедами справиться, не то что других спасать...»
И все же утром она встала с твердой решимостью действовать.
...Во дворе хрипло заржала кобыла. Джумагуль вышла, увидала Туребая, закладывавшего арбу.
– В город поеду, к судье. Пусть разберется.
– Про топор расскажи. Все, как было, – подсказала Джумагуль.
– Рассказать-то расскажу. Поверят ли?
Джумагуль с трудом дождалась часа, когда женщины обычно идут за водой. Перекинула через плечо веревку, привязанную к горлянке, привычной тропой направилась к каналу.
На берегу никого еще не было. Джумагуль поставила горлянку и, взойдя на возвышенность, посмотрела в сторону селения. Она не ошиблась: одна за другой из юрт и домов, лачуг и саклей выходили женщины с горлянками. Вон появилась Бибигуль, вон соседка Айтбая, а за ней кто-то еще – издали не разглядеть. Вытянувшись цепочкой, женщины приближались к каналу. Последней, тяжело переставляя ноги, шла Турдыгуль. Болыше месяца Танирберген не выпускал свою дочь из дому. Сегодня выпустил – Айтбая нет, значит, и бояться больше нечего.
Джумагуль спустилась к воде и, принимая из рук подошедших горлянки, быстро наполняла их и подавала наверх, успевая при этом перекинуться с соседками одной-двумя фразами.
Женщины не расходились: трагическое событие вчерашнего дня еще было у всех на уме и давало богатую пищу для разговоров, предположений, пересудов.
Наполнив последнюю горлянку, Джумагуль поднялась на прибрежную кручу, где, сбившись в круг, тараторили женщины. Прислушалась. Выбрала подходящий момент, незаметно вмешалась в беседу. Сначала ее голос звучал спокойно и буднично – так говорила Джумагуль всегда. Затем что-то прорвалось из сердца, и в интонациях, жестах, в глазах ее появилась горячая страсть, и гнев, и решимость. Все передуманное за ночь, всю боль, копившуюся годами, вложила Джумагуль в эту первую в своей жизни речь. Она говорила о беспросветном мраке и мертвящей бессмысленности существования, которое от рождения до смерти по принуждению влачат все женщины рода мангит. Впервые в жизни она посмела открыто, привселюдно рассказать о самой себе – об отце, выгнавшем ее на улицу, о муже, вся любовь которого в кулаках, о свекрови, для которой невестка – лишь немая рабыня. Гнев и тоска душили Джумагуль. Неприметно для себя она повторяла слова Айтбая, заимствовала жест и фразу Ивановой, копировала чимбайского оратора.
– Женщина, она тоже человек! Это мужчины для собственной выгоды придумали сказку о нашем коротком уме, заперли нас в юрте, как в темном зиндане. Но такое время прошло! Новая власть сделает женщину равноправной. Я сама слыхала про это на митинге в городе. Это сказал Ленин! – Она еще ничего почти не знала о Ленине, но каким-то чутьем угадала, что нет убедительней слова для доказательства своей правоты.
Женщины слушали молча. Одни – доверчиво, другие – со скептической усмешкой, третьи – со страхом и негодованием. А Джумагуль говорила:
– Новая власть, слыхала я в городе, большой хозяйкой сделает женщину. Даже целым аулом будем теперь управлять! А как управлять, если, кроме своего очага, ничего не знаешь? Для того и хотят нас послать на учебу.
– Аулом управлять захотела! Сначала собственным хозяйством обзаведись, – недовольно бросила реплику старуха в черном халате.
Но Джумагуль не ответила, не взглянула даже в ее сторону.
– Новая власть за справедливость борется. За то, чтоб землю – беднякам, богатство – всем поровну, женщина – одинаковые права! Вот за что стоял Айтбай-большевой! Теперь каждый поймет, кто его убил.
– Правильно говорит!
– Аллах еще покарает ее за эти слова!
– Услышал бы мой муж... – заговорили женщины, когда Джумагуль смолкла.
– Сказки! – рассмеялась румяная упитанная девушка с серебряным арабеком в носу и, взяв горлянку, не спеша отправилась в аул. За ней потянулись другие.
Возвращались с канала небольшими группками – по двое, по трое. Кто-то потешался над пламенной речью брошенной жены Турумбета. Другие переговаривались между собой, тихо, чтоб никто не подслушал. Третьи шли молча, задумавшись.
Замыкали цепочку Джумагуль и дочь Танирбергена.
– Не так я все... – досадовала Джумагуль. – Вот чувствую, а сказать не умею.
Турдыгуль не ответила. Погруженная в себя, будто и не слышала, о чем говорят, и такое безразличие ко всему, такая безвольная покорность были в ее лице, что Джумагуль испугалась.
– Послезавтра среда. Выйдешь, как договорились.
– Зачем? – равнодушно спросила Турдыгуль.
– Я буду ждать тебя... В город отвезу.
Девушка отрицательно покачала головой:
– Теперь уже не нужно... Что мне там делать?
– Учиться будешь! – настаивала Джумагуль. – Так ведь думал Айтбай?
– Айтбая больше нет...
– Что ж ты будешь делать?
– Не знаю... Может, умру... А может, замуж выйду... за ишана... Как родители скажут...
Джумагуль ужаснулась. Собрав всю волю, старалась растормошить девушку, вызвать в ней какие-то чувства, пусть даже боль. Но усилия были напрасны – девушка оставалась глухой к словам, нечувствительной к боли.
На углу, где дороги их расходились, Турдыгуль не остановилась – пошла к своей юрте вялым, неверным шагом.
– Подожди! – попробовала еще задержать ее Джумагуль, но девушка не оглянулась.
Весь день Джумагуль не находила себе места. То выйдет на улицу посмотреть, не едет ли Туребай, то бросится плашмя на кошму, обхватит руками голову. Когда солнце уже сползло к горизонту, встала, заправила под косынку раскосматившиеся волосы, ушла, ничего не сказав Санем.
Сколько времени живет Джумагуль в Мангите, а по этой дороге ходить не доводилось. За околицей свернула налево и в голой степи, открывшейся взгляду, увидела серые оползшие холмики. Подошла. Осторожно ступая, двинулась меж могил. Искала глазами свежую... Вот. Невысокий холмик. Ни цветка, ни травинки. Старый булыжник. Мертвая тишина...
Кладбище человеческих судеб. Сколько горячих страстей, прекрасных надежд, высоких стремлений здесь захоронено!.. А может, не так, и зарыта под холмиком другая судьба – день за днем, как песчинка к песчинке, засыпавшая человека заботами об очаге, волнениями, как бы вечером уйти от побоев, несбыточными мечтами о целых сапогах и добром человеческом слове?.. Но могилы безмолвствуют. Могилы свято хранят великую тайну, известную только мертвым. Не для того ли так глубоко зарывают покойников в землю, чтоб не могли они тревожить живых жутким рассказом о том, что жизнь зачастую бессмысленней смерти, а смерть порою бывает исполнена огромного смысла?! Нет, не всегда безмолвствуют могильные холмики! Они молчаливы, когда укрывают навечно тех, кто при жизни безмолвствовал, кто за собой не оставил ни слова, ни дела. Но могилы взывают, кричат, пробуждают живых, когда захоронены в них те, кто страдал за людей, мечтал и боролся за лучшую жизнь...
Долго в глубокой задумчивости стояла Джумагуль над свежей могилой. Сменяя друг друга, проходили пред ней воспоминания, окрасившиеся теперь новым цветом, новым смыслом. В ушах звучали слова Айтбая, сказанные вчера и в прошлом году, случайные и те, что оставили в душе глубокий, неизгладимый след. Она прощалась с Айтбаем...
В вечерней мгле Джумагуль возвращалась домой. Полосы тусклого света лежали под открытыми дверями юрт. Лениво выла собака. Временами сквозь тучи проглядывала полная луна, и тогда тени деревьев под ногами Джумагуль оживали, начинали шевелиться.
Темная мужская фигура возникла перед Джумагуль неожиданно. Женщина пугливо отпрянула, втянула голову в плечи, усилием воли заставила себя продолжить путь.
– Забыла уже? Не узнаешь?.. – остановил ее голос, в котором клокотала злоба.
Не забыла. Этого голоса ей не забыть никогда. Турумбет.
Джумагуль подняла голову, взглянула на мужа. Давно не видела. Несколько раз, проходя по аулу, замечала вдали его могучую, долговязую фигуру, но сразу отводила глаза. Сейчас отводить глаза некуда.
Она ждала этой встречи, понимала – не миновать, раньше или позже придется столкнуться лицом к лицу. Однако всякий раз гнала от себя эти мысли, молила бога об отсрочке.
Срок пришел. На темной улице, без свидетелей, молча стояли они друг против друга. Совершенно чужие. Словно не было месяцев, прожитых вместе, ни долгих сидений у семейного очага, ни сладостных и терпких ночных прикосновений – ничего. Только страх, только лютую ненависть испытывала сейчас Джумагуль.
– Пойдем! – властно взял ее за руку Турумбет.
– Куда?
– Домой.
Джумагуль вырвала руку, мотнула головой:
– Я твой муж. Как прикажу, так и будет!
– Нет!
– Нет? – и страшный удар обрушился на женщину. Она отлетела к изгороди, закричала отчаянно, исступленно. Из юрт выбежали люди. Турумбет пригнул голову, зверем метнулся в кусты.
