Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 39 (всего у книги 63 страниц)
Потом Омирбек услышал, что Жиемурат нашел хлопок и в доме суфи, и тоже не доложил об этом в ГПУ, – это окончательно расположило старика к Жиемурату.
В последнее время в ауле распространились разноречивые слухи: одни говорили, будто Жиемурат сразу после уборки хлопка покинет аул, другие, наоборот, утверждали, что его поставят во главе партячейки и он вплотную возьмется за создание колхоза.
Омирбек не знал, кому и верить. Выспрашивать земляков не хотелось – не любил он собирать сплетни, да и сам никогда не бросал слов даром. Проще всего было узнать обо всем у самого Жиемурата, но старику это казалось неудобным.
Не раз намеревался он пригласить Жиемурата к себе домой, да стеснялся, и боялся к тому же, что тот, при своем прямом нраве, мог ему и отказать. А когда Жиемурат сам, без приглашения, зашел к нему утром на пиалушку чая, Омирбек обрадовался, у него словно крылья за спиной выросли!
Вот тогда он и решил позвать Жиемурата к себе в гости:
– Загляни к вечерку, сынок. Угощу тебя пловом из молодого риса.
Жиемурат поблагодарил старика и сказал, что ему нужно съездить к председателю аулсовета, но по возвращении он постарается найти время, чтобы наведаться к Омирбеку. Если же припоздает – пусть его не ждут.
Омирбек с жаром принялся готовиться к приему дорогого гостя. Он накопал сухих корней тамариска и затопил ими печь, навел в доме чистоту и порядок, прикрыл стены нарядными циновками и вечером, полулежа на кошме в ожидании Жиемурата и попивая зеленый чай, с удовлетворением оглядывал комнату, любуясь делом рук своих. С каждой минутой росло его нетерпение, он с напряженным вниманием прислушивался к каждому шороху за дверью и не спускал с нее глаз.
Когда снаружи раздался громкий кашель, старик приподнялся, повыше подбив под локоть подушки, и шепнул жене:
– Верно, Жиемурат!
Велико же было его разочарование, когда в дверях появился ходжа. Но так или иначе, а гость – это гость, и Омирбек, ответив на приветствие ходжи, поднялся ему навстречу и радушным жестом указал на кошму.
Оставив у входа калоши и прислонив к стене свой посох, ходжа уселся напротив хозяина и после традиционных вопросов о здоровье, о делах пробормотал молитву за упокой души давно умершего сына Омирбека.
Старуха, тронутая этим вниманием, украдкой смахнула слезу. Омирбек, горько вздохнув, опустил голову. Воцарилось гнетущее молчание.
Первым его нарушил ходжа, обращаясь к хозяину, он утешающе проговорил:
– Не горюйте, ага. Ваш сын, как я слышал, был истинным мусульманином. Не то что иные вероотступники.
– Это ты про кого? – насторожился Омирбек.
– Да возьмите хотя бы Жиемурата... Ничего не скажешь, добрый, честный джигит. Но толкуют, будто он женат на русской, на неверной.
– Ну и что?
– Э, Омирбек-ага, а что бы вы сказали, если бы ваш сын изменил своей вере?
– Мой сын... – Старик снова было запечалился, но тут же глаза его остро сверкнули. – Будь он жив, я сам послал бы его в город, на учебу, и пусть бы он там жил и учился вместе с русскими. Что дурного они нам сделали? Ленин тоже русский, а ведь это он вывел нас на светлую дорогу, избавил от кабалы и нужды. Подневольные стали свободными, неимущие обрели достаток, бездомные – кров, безземельные – землю.
Ходжа не прерывал его, даже кивал согласно, а когда старик закончил, медленно произнес:
– Так-то оно так... Да только это еще не резон – предавать веру, обычаи наших отцов и дедов. Или хочешь после смерти в ад угодить? – Он в упор посмотрел на Омирбека. – Слыхал, Жиемурат думает вас в колхоз загнать? А что такое колхоз – знаешь? Все общее: и дети, и жены. Да убережет аллах от этого нас, правоверных!
– Нет, ходжеке, – мягко возразил ему Омирбек. – Жиемурат нам совсем не так говорил. А я верю этому человеку. Он говорил: в колхоз надо будет сдать лишь излишнюю скотину, а все остальное при нас останется: и дома, и хозяйство, и жены.
Ходжа усмехнулся:
– Какой же это глупец согласится за здорово живешь отдать свой скот?
– Так ведь не на сторону же отдаст, а в общий котел. Говорят в народе: тысяча людей плюнет – образуется море. Если каждый ради общества хоть одним быком пожертвует – сколько же это быков будет? И все – наши! Одного отдам – сотней буду владеть. Посуди сам: положим, посадит каждый из нас по яблоне. Это какой же сад зашумит! И каждый пройдется по нему и, любуясь, скажет: мой сад! А так – торчало бы у наших дворов лишь по одной яблоньке, и повалил бы их первый же ветер... Эх, ходжеке, я-то думал, ты человек мудрый, самостоятельный, а ты поешь в один голос с суфи Калменом. Ей-богу, ваши речи походят друг на друга, как куски маты с одного шарыка...
Убедившись, что продолжать спор не только бесполезно, но и рискованно, ходжа придвинул к себе чайник и, наливая чай в пиалу, пробормотал:
– Да что вы на меня напали, Омирбек-ага? Я что слышал, то и говорю.
Неожиданно в разговор вступила хозяйка:
– А ты моего старика послушай! Да припомни, как в народе-то молвится: две сильней одного, трое – двух, а о четырех и говорить нечего. Ежели весь наш аул все добро воедино соберет – это ж какое богатство получится! А власть обещает дать нам железного тулпара – коня крылатого!
– Э, что с него толку! – ходжа пренебрежительно махнул рукой. – Повидал я этих железных шайтанов. Они ж неживые, встанут – с места их не стронешь! А если и пашут, то так, что доброго урожая не жди.
Омирбек глянул на него недоверчиво:
– И что ты за человек – во всем ищешь лишь одно дурное!
Ходжа уж и не рад был, что начал этот разговор. Как говорится, нашла коса на камень. Поставив пиалу на дастархан, он наморщил лоб, будто бы задумавшись, а сам исподтишка наблюдал за хозяевами.
Омирбек примолк, думая о чем-то своем. Старуха, взяв большую деревянную миску, начала накладывать в нее дымящийся плов. Когда плов был подан, ходжа оживился:
– Твоя правда, твоя правда, Омирбек-ага! Только с новой властью и открылись у нас глаза. Ну, кто я такой? Бездомный бродяга. Но нынче никто меня этим не попрекает, я теперь всем ровня...
Чувствуя, что ходжа пошел на попятную, Омирбек подобрел, смягчился, хотя и не мог взять в толк, почему гость сперва накинулся на колхозы, а потом вдруг поспешно отступил. Запустив пальцы в плов, старик поднял на ходжу потеплевший взгляд и дружелюбно произнес:
– Это ты верно сказал: глаза у нас открылись. Далеко стало видно... Говорят: в месяце пятнадцать дней светлых, пятнадцать темных. А у нас все темные были. Но наконец-то аллах приметил и нас, горемычных. Нынче мы вышли на свет – как же нам не благодарить за это советскую власть? Вот я сегодня утром говорил с Жиемуратом...
Омирбеку хотелось поделиться с ходжой своими заветными думами, но жена сердито оборвала его:
– Не надоело языком-то молоть? Ох, и болтун!
Старик осекся. Следовало бы незаметно перевести разговор на другое, дабы гость не подумал, будто он испугался жены, но нужных слов не находилось, и Омирбек только растерянно моргал глазами.
А ходжа воспрянул духом. Он знал, что утром у Омирбека побывал Жиемурат, и заявился-то к старику затем, чтобы выведать, о чем у них был разговор. Теперь для этого представился удобный момент, и ходжа поспешил им воспользоваться.
– Хау, женге, что ж это вы своему мужу рот затыкаете? Это он-то болтун? Да в век не поверю! У нашего Омирбека-ага каждое слово на вес золота, – он повернулся к Омирбеку. – Да вы не стесняйтесь, ага, говорите. Меня вам нечего опасаться, я ведь такой же бедняк, как и вы. Эх, доля-то моя погорше вашей! Говорите, ага. Я вам не чужой, не сторонний. А что спорил с вами – так это по недомыслию. Темные мы еще люди, темные...
Омирбек слушал ходжу, а сам тем временем пристально к нему приглядывался.
– Ходжеке, а ведь я вас прежде где-то видел. Никак вот только не вспомню – где...
Ходжа почувствовал себя так, будто его на морозе окатили ледяной водой. Но он постарался не выдать своей тревоги и беспечно ответил:
– А, когда со многими людьми встречаешься, легко их перепутать. Мне вот тоже иногда кажется, будто я знаком с человеком, а потом выясняется: впервые его вижу.
Ходжа силился говорить как можно беззаботней, а самого трясло, как в лихорадке, хотя в комнате было тепло. Однако, поскольку ему так пока ничего и не удалось узнать об утреннем визите Жиемурата, пришлось вернуться к разговору на эту тему:
– А Жиемурат-то наш – ох, и хитер!
Старик бросил на него подозрительный, неприязненный взгляд:
– Почему так считаешь?
– Посудите сами, ага. Всех, кто пользуется тут уважением, он усылает из аула.
– Это кого же?
– Дарменбая, к примеру. Айхан. Хоть она и девушка, но ума ей не занимать стать, могла бы верховодить здешними женщинами.
Омирбек молчал.
– Я-то сам к Жиемурату со всей душой... Но в ауле говорят: он, мол, хочет избавиться от активистов, чтобы без них собрать партячейку и чтоб его, значит, назначили секретарем... Люди этим недовольны...
И опять он не дождался ответа от старика. Больше того, он видел, что Омирбеку не по душе его речи.
Совсем смешавшись, ходжа пробормотал, что сам-то он уважает Жиемурата, и собрался уходить:
– Проведаю-ка я Серкебая, он, вроде, приболел.
– Проведай, проведай. Самое милое дело – навестить больного глядя на ночь.
Омирбек сказал это даже без насмешки. Он так рад был уходу ходжи и так торопился его спровадить, что сам подал гостю посох и проводил до калитки.
А Жиемурат в этот вечер не пришел: видно, помешали дела.
* * *
У Серкебая ходжа застал Жалмена и суфи. Меж ними шла оживленная беседа. Увидев ходжу, они готовно подвинулись, уступая ему место, словно только его и ждали.
Обежав взглядом комнату, ходжа с удовлетворением отметил, что собравшимися приняты все меры предосторожности, даже окна завешены черными мешками.
Все четверо полулежали на кошмах, опираясь локтями о подушки.
Серкебай время от времени поглядывал на дверь. У Жалмена глаза были прикрыты, как у сытого кота, но он не дремал, а о чем-то напряженно думал. Потом, не меняя позы, пристально посмотрел на всех и тихо, жестко проговорил:
– И все-таки... придется убрать Жиемурата. Народ стал тянуться к нему...
Ходжа испуганно приложил палец к губам:
– Потише, братец!
– Да ты не бойся, тут никого нет. Жиемурат сегодня не вернется. Так вот, повторяю, он нам мешает, и надо его... гм... Другого выхода у нас нет.
– Пока он живет у меня, нельзя этого делать! – всполошился Серкебай. – Не то на меня падет подозрение. А если и нет, все равно хлопот не оберешься.
Суфи согласился с ним:
– Серкебай прав, за все, что случится с его жильцом, так или иначе ему ответ держать. По-моему, лучше сделать так...
– Ну, ну!
– Серкебай ему скажет: так, мол, и так, я человек хворый, не переношу суеты и шума. А у тебя с утра до ночи народ толпится. Пожалуйста, можешь жить тут, только не превращай мой дом в контору. Жиемурат человек тактичный, поймет: здесь ему неудобно оставаться. И уберется обратно, в район.
– Ну и мудрая голова! Придумал! – саркастически усмехнулся Жалмен. – Да что он, не найдет, у кого поселиться в ауле? Голоштанные, вроде Омирбека, с радостью предоставят ему кров.
– Я только что от него, – сказал ходжа, – от Омирбека. Ох, не понравился он мне нынче. Горой за Жиемурата! А ко мне с недоверием. Уставился на меня в упор, да и говорит: вроде, я тебя где-то видел!
– А у тебя уж и душа – в пятки? Эх-хе, у всех у вас, гляжу, заячьи сердца!.. Но у тебя, ходжеке, нет причин праздновать труса. Если старик до сих пор тебя не узнал, так и дальше не узнает.
– Ты не отмахивайся от его слов! – вступился за ходжу суфи. – Из всех стариков Омирбек самый вредный. Ты и сам это знаешь.
– Э, с ним как-нибудь совладаем! Ваш Омирбек стоит на краю глубокого колодца. Как поднимут снова дело о гибели Айтжана – так я столкну его туда! Вы лучше думайте – как быть с Жиемуратом? Необходимо любым путем от него избавиться!
У Серкебая блеснули глаза – он нашел какое-то решение:
– Я вот что надумал... Мы ведь с Жиемуратом – боле, он мне верит и прислушивается к моим советам. А когда я отпустил Айхан учиться – он меня еще пуще зауважал. Так вот, посоветую-ка я ему построить контору для партячейки.
– Эк куда махнул! – поморщился Жалмен. – Виданое ли это дело – браться за стройку в такую зиму.
– Вот, вот! Ежели он клюнет на мою приманку, так всех против себя восстановит! Да первыми взбунтуются Темирбек и Давлетбай. А нам того и надо: вбить клин между ними.
– Хм... Идея неплохая. Но главного вопроса это не решит. Ладно. Будем думать. Еще есть у нас задача: как-то повлиять на выборы секретаря партячейки. Надо добиться, чтобы ячейку возглавил свой человек!
– Э, тут нечего и голову ломать, – сказал суфи. – Кому же и заправлять ей, как не нашему Жалеке?
Ходжа с недоумением спросил:
– А разве у Жалеке плохая должность? Зачем ему из батрачкомов-то уходить?
– Э, дурья башка, – презрительно бросил суфи. – Да знаешь, какая сила у партячейки? Она может твоего батрачкома и поднять, и на землю кинуть!
– Ну, раз так, выберем Жалеке.
– Ишь, прыткий: выберем! Мы на это не имеем права. Выбирать будут другие. А мы должны подбить народ, чтобы все стояли за Жалеке, против Жиемурата. С мнением всего аула наши активисты вынуждены будут посчитаться.
В разговор снова вступил Серкебай:
– Только не вышло бы так, как было с Бектурсыном, – помните, когда наши старики заявились к Жиемурату и в молчанку играли? Замахнулись, да не ударили. Нет, если уж поднимать народ против Жиемурата – надо, чтобы все нас поддержали! И никто в кусты не прятался!
Жалмен не участвовал в этом споре – скромно помалкивал: ведь речь шла о нем самом. Но в душе он был доволен, что все дружно сошлись на его кандидатуре.
Взяв тыквенную табакерку с насыбаем и заложив щепоть себе под язык, Серкебай продолжал:
– Ходжеке, а твоя Улмекен не могла бы нам пригодиться? Женщина она добрая, серьезная, слов на ветер не бросает, ее все у нас уважают. К тому же большевистская вдова... Вот бы перетянуть ее на нашу сторону!
Но ходжа замахал руками:
– Нет уж, лучше с ней не связываться! Да она готова язык отрезать тому, кто хоть словечко скажет против Жиемурата!
Когда все уже расходились, Жалмен, желая успокоить ходжу, сказал:
– А насчет Омирбека ты не беспокойся. Уж я постараюсь так устроить, что он не только тебя – самого себя не узнает!
17
Между тем следствие по делу об убийстве Айтжана шло своим чередом.
В аул Курама из района приехал следователь и сразу же приступил к допросам. Он вызывал к себе всех, кто присутствовал на тое у Бектурсына-кылкалы и тех, кто не участвовал в тое, но мог что-то знать или видеть.
Исходя из свидетельских показаний, подозревать можно было многих, кроме явно отсутствовавших Темирбека и Дарменбая. Даже Давлетбая. Он ведь первым увидел труп, и как знать, не для того ли поторопился сообщить об убийстве в район, чтобы запутать следы и отвести от себя подозрение?
Пока, однако, следователь не пришел к определенному выводу. Он несколько раз наведывался в аул, говорил с людьми, изучал обстановку в ауле, но все полученные им сведения и собственные соображения держал в секрете, даже Жиемурата не посвящал в свои дела.
Жиемурат спросил у Жалмена, не говорил ли ему что следователь как доверенному лицу, но, оказалось, и Жалмен был в полном неведении относительно хода следствия.
В ауле постепенно привыкали к Жиемурату и все внимательней прислушивались к его словам.
Старики желали ему счастья и молили бога, чтобы он сам оказался вестником счастья, и благодаря ему на аул снизошло бы благоденствие; ведь недаром говорится: сноха приносит ребенка, гость – счастье.
Находились, правда, и такие, кто завидовал Жиемурату, сразу взявшему вожжи в свои руки.
Но Жиемурата, казалось, не интересовало, что о нем думают в ауле, и когда Темирбек, Давлетбай или Жалмен передавали ему слухи, ходившие о нем, он не выражал ни радости, ни огорчения.
Жиемурат жил одним: делом, которое ему поручил райком.
Вот уж четыре месяца, как он в ауле Курама. Про себя Жиемурат уже прозвал его «аулом-недотрогой». Ох, как трудно было здесь ладить с людьми, и сколько уже неприятностей успел он нажить. Брови у Жиемурата хмурились, когда он вспоминал о недавней уборке хлопка. Нелегкая, хлопотная пора.
Райком требовал: собрать и сдать весь хлопок – чтобы ни одной коробочки не ушло под снег! Требовал от него, Жиемурата. Но хлопок-то собирал не он, а крестьяне. Ему приходилось иметь дело с живыми людьми, причем очень разными: у одних характер был податливый, у других – колючий, упрямый. И надо было с каждым найти общий язык, стараться никого от себя не отпугнуть.
В то же время обстановка часто вынуждала его строго спрашивать с крестьян, принимать жесткие меры.
Когда удавалось попасть в район, Жиемурат с горькой усмешкой жаловался Багрову:
– Положение хуже некуда, мы между огнем и водой. Потакаешь людям, идешь им навстречу – так они перестают с тобой считаться. А возьмешь их в крутой оборот – грозят уйти из аула!
Багров выслушивал его вроде бы с пониманием и сочувствием, но кончал разговор одним:
– Ты должен создать колхоз – не потеряв ни одного хозяйства!
Ему нелегко настаивать... А Жиемурат не однажды попадал в сложные переплеты. Например, с Бектурсыном... Ну, эту-то историю удалось привести к более или менее благополучному концу. А вот другому крестьянину, у которого тоже был обнаружен шыгыршык, Жиемурат решил не давать потачки, и тот, видя, что на этот раз уполномоченный не собирается отступать, в одну из темных ночей со всем своим хозяйством скрылся, как говорится, в неизвестном направлении.
Следующим, из-за кого Жиемурату пришлось и поволноваться и поломать голову, оказался суфи Калмен. У него тоже нашли и хлопок, и шыгыршык. Жиемурат серьезно опасался, что суфи может покинуть аул. Больше всего его тревожило, что суфи наверняка постарался бы увлечь за собой своих многочисленных родственников, живших с ним в одном ряду.
Скрепя сердце Жиемурат попросил Серкебая:
– Мне самому неловко, а вы, боле, сходите-ка к суфи и успокойте его, уговорите, чтобы остался. Скажите, что мы ограничимся изъятием хлопка и шыгыршыка и не будем прибегать к закону.
Серкебай добросовестно выполнил это поручение, которое пришлось ему по душе, и суфи со своей родней остался жить в ауле Курама.
Да, тяжелый, привередливый аул...
Правда, Жиемурату кое-чего удалось все-таки добиться: Темирбек был принят в члены партии, а Давлетбай – в кандидаты. Так в ауле образовалась партийная ячейка. Теперь нужно было избрать секретаря.
Партийное собрание, на котором присутствовал сам Багров, проходило открыто, словно это были выборы председателя аулсовета, на него привалил чуть не весь аул.
Сразу же разгорелись страсти: многие, оказывается, рвались к почетной должности. Выборы явились своего рода весами, на которых взвешивались характеры людей, их отношение друг к другу, тайные побуждения и цели.
Хотя в начале собрания всем разъяснили, что секретарем ячейки может быть только член партии, большинство выступавших предлагало на этот пост беспартийных, лишь бы это был близкий человек, представитель рода, к которому принадлежал выступавший.
И никто не отвел своей кандидатуры, кроме Темирбека, заявившего, что он согласен с мнением райкома, выдвинувшего кандидатуру Жиемурата.
Пожалуй, больше всего удивило Жиемурата поведение Жалмена: когда назвали его фамилию, он раздулся от гордости, как индюк, и, выпятив грудь, победоносно поглядывал вокруг.
От провала Жиемурата спас Багров.
Выступив после всех, он сказал:
– Я вижу, каждый хочет, чтобы во главе ячейки был кто-нибудь из его рода. Но в ауле одиннадцать – двенадцать родов. А коммунистов, только и имеющих право занять этот пост, куда меньше, да и избрать-то мы должны лишь одного человека. Если мы изберем Жиемурата, ни один из родов не будет обижен: вы сами знаете, он в этом смысле лицо нейтральное, ко всем относится одинаково, никого не выделяя, никому не отдавая предпочтения по родовому признаку. Для него главное: как человек работает, как участвует в общественной жизни, а не из какого он рода. Думаю, такой руководитель, как Жиемурат, – для всех приемлем. Ну, и райком горячо поддерживает его кандидатуру.
Багрову удалось убедить большинство собравшихся, и секретарем ячейки был избран Жиемурат. Жалмен и его сторонники не решились дать Багрову открытый бой.
Вернувшись из района, где его утвердили в новой должности, Жиемурат вознамерился было тут же, не теряя времени, устроить у себя дома заседание партячейки.
Когда он сказал об этом Серкебаю, тот неожиданно возразил:
– Ты знаешь, боле, я всегда рад, когда в моем доме собираются люди. Но в последнее время что-то голова у меня побаливает, мне надобны тишина, покой... Да и такому большому начальнику, как ты, не к лицу собирать своих людей где попало, тебе надо обзавестись собственной конторой. Как молвится, прежде чем откочевать куда-либо – подготовь жилье на новом стойбище. Своя контора почету тебе прибавит, а честь одного – это честь тысячи, тебе почет – это и всему аулу почет!
Совет Серкебая не вызвал у Жиемурата особого энтузиазма. Зима в этом году выдалась и ранняя, и суровая, а со вчерашнего дня поднялась пурга, и Жиемурат на себе испытал ее крутой нрав: он возвращался в аул на коне, в лицо бил ветер и снег, он совсем закоченел, чуть живым добрался до дома. Какое уж строительство – в этакую-то погоду!
Однако он посчитал неудобным спорить с Серкебаем, давшим ему приют, и только пожал плечами:
– Может, вы и правы... Но следовало бы дождаться, пока хоть чуть потеплеет.
– Есть дела, которые не терпят отлагательства. Вам ведь нужно где-то собираться.
Жиемурат задумался... Да, верно, партячейке нужно постоянное место для заседаний. Конечно, они могли бы собираться и у Жиемурата, но негоже – нарушать чужой покой. И так уж Серкебай много для него сделал, нельзя злоупотреблять его добротой и радушием. Как говорится, хоть тебя и ждут, не приходи каждый вечер, хоть тебе и дают, не бери всякий раз. Нет, стоило прислушаться к совету Серкебая, совету отеческому, разумному. Он ведь многое повидал на своем веку, поизносил рубах куда больше, чем Жиемурат. Видать, надо строиться – никуда от этого не денешься. Мороз, конечно, помеха серьезная... Ну, да чем черт не шутит!
– Ладно, боле. Строиться, так строиться. Только сперва я посоветуюсь с Темирбеком.
Улыбка удовлетворения скользнула по губам Серкебая, но он тут же потушил ее.
Жиемурат, хоть он и устал после поездки в район, немедля отправился к Темирбеку.
Удобно расположившись на кошме, он неторопливо принялся за рассказ:
– Говорил я с Багровым. Он недоволен, что мы так тянем с созданием колхоза. Я в оправдание все ему выложил: и что аул разобщенный, и люди, чуть нажмешь на них, грозят в бега удариться – видно, не слишком-то привязаны к здешним местам! А он: вы, мол, не умеете применяться к местным условиям. И председателю аулсовета досталось по первое число – за то, что не смог удержать семьи, бросившие аул во время уборки хлопка. Да, есть над чем призадуматься...
Жиемурат помолчал, потом продолжал:
– А я к тебе вот по какому делу. Партячейке тоже ведь нужна крыша над головой. Серкебаю-ага вроде не по нраву, что мы у него собираемся, шумим... Он и подсказал: стройте, мол, контору. Мысль-то дельная, да видишь, какие холода завернули. И пурга метет. Как тут строить? Навряд ли найдется человек, который по своей охоте согласится сунуть руку в ледяную воду.
– А ты за это не волнуйся! – с неожиданным энтузиазмом откликнулся Темирбек. – Найдем людей. Контора – это ведь общественное здание, будем строить его всем аулом, и это поневоле сплотит крестьян.
– И воспитает в них чувство локтя – так?
–Так. Ты верно сказал: мысль дельная! Строительные материалы под рукой: на озере полно камыша, в лесу турангиля. На худой конец, наружные стены оставим пока неоштукатуренными. После, по теплу, доделаем.
– Ну, что ж... – Жиемурат испытывал радостное облегчение. – Надо завтра собрать актив и хорошенько обмозговать это дело.
* * *
В небе ярко сияло солнце, но оно не в силах было растопить снег, согреть воздух. Мороз, казалось, с солнцем только усилился. Ветер, дувший с северо-запада, ерошил белые сугробы, гнал по аульной улице снежные облака. Снег скрипел под ногами так громко, что заглушал голоса людей, которые, плотно закутавшись, шагали к дому Темирбека.
Первым пришел Жалмен и занял самое теплое место, возле печки. Он сидел, распахнув полы своего потертого тулупа, поглаживая редкие усы, и каждого, кто входил в дом, отряхиваясь на пороге от снега, сбивая наледь с заиндевевших бороды и бровей, встречал соленой шуткой и сам же хохотал над ней, косясь то на Темирбека, то на Жиемурата.
Убедившись, что никто больше не явится, Темирбек поудобней устроился на своем месте, задвинул дрова поглубже в очаг, чтобы жарче горели, оглядел собравшихся.
Впервые на такую сходку был приглашен десятник Бердимбет. Он держался чуть скованно, одежда застегнута на все пуговицы, морщины на лице словно застыли, длинные усы не шевелились, и взгляд был устремлен в одну точку.
Давлетбай тоже сидел недвижно и прямо, будто кол, вбитый в землю. Но в позе его чувствовалось напряжение, он с нетерпением ждал, когда же начнется разговор, ради которого их сюда позвали.
А вот Жалмен – тот беспокойно ерзал на месте и, поминутно оглядываясь, то и дело менял положение ног – точно они у него затекли.
В комнате стояла тишина, все смотрели на Жиемурата. Наконец, откашлявшись, он начал негромким голосом:
– Джигиты! Я созвал вас, чтобы посоветоваться насчет одного дела. Вы знаете, у нас в ауле создана партячейка. Она нуждается в постоянном помещении – чтобы было у нас что-то вроде штаба, центра, куда бы тянулся народ и из которого мы руководили бы всем аулом. Ячейке предстоит немалая работа. Райком часто будет давать нам поручения, и на месте будут возникать вопросы, требующие неотложного решения. Нам придется чуть не каждый день собираться для споров и обсуждений. Неудобно же всякий раз занимать чей-то дом, выпроваживая хозяйку и ребятишек на улицу. В общем, нужна контора. Я понимаю, на дворе зима, ветер, стужа, строителей нового дома ожидают немалые трудности. Но вам, сидящим здесь, передо мной, я уверен, по плечу любая, самая тяжкая ноша!
– А чем тебя не устраивает дом Серкебая? – спросил Жалмен.
– Серкебай до сих пор терпеливо сносил наши сборища – спасибо ему за это. Но нельзя же садиться человеку на шею, пользуясь его добротой!
Жалмен запахнул полы своего постына, поежился, с сомнением произнес:
– Спору нет, ячейка, конечно, должна иметь постоянное пристанище. Да только...
Но ему так и не удалось закончить свою мысль, Темирбек, не дослушав, решительно сказал:
– Что «только»! Мороза испугался? А мы не из пугливых !
– Верно! – поддержал его Бердимбет. – Впервые у нас зима, что ли? – Он обвел сидящих усмешливо-подзадоривающим взглядом. – Гляди, какие богатыри собрались! Что им холода да вьюги!
Подождав, когда он закончит, Темирбек продолжал:
– Я так думаю – раз мы коммунисты, так нам любые трудности нипочем. Когда питерские рабочие в декабре девятьсот пятого года дрались на баррикадах, так они не только морозов – смерти не страшились! А революция? А гражданская война?.. – Он пылко перечислял все, что рассказывал ему Жиемурат, подготавливая к вступлению в партию, все слушали его с уважительным вниманием, у Жиемурата на губах теплилась довольная улыбка.
Лишь Жалмен все хмурился, морщил лоб:
– Да разве ж я против? Да я всей душой за строительство конторы! Я чего боюсь? Думаете, мороза? Я боюсь, как бы в ауле не поднялся шум: мол, в такую холодину заставляют дом ладить...
– А мы никого и не будем заставлять! – вступил в разговор молчавший до этой минуты Давлетбай. – Я вот согласен и глину месить, и стены штукатурить – черт с ним, с морозом! Когда приступать к работе, Жиемурат-ага?
– Верно! Что тянуть-то? – опять подал голос Бердимбет. – У меня уже руки чешутся – с зимой-зимушкой силами померяться!
Жиемурат, выслушав всех, сказал:
– Мы тут толковали с Темирбеком... Строительство конторы имеет большее значение, чем многие полагают. Нам ведь предстоит организовать здесь колхоз. Это первейшая наша задача, и нелегкая! И если мы соберем людей строить контору, то это положит начало их объединению в дружный коллектив. Думаю, когда все мы, присутствующие здесь, засучив рукава, возьмемся за дело, так и другие не останутся в стороне. Я видел, как строят у вас дома – всем миром! И найдется немало людей, которые ради доброго дела не пожалеют сил и времени.
Бердимбет согласно кивнул головой:
– Твоя правда. Пригласи людей строить дом – так навряд ли отыщется каракалпак, который откажет в помощи. Таков обычай. Строительство – дело благое. И не будем его откладывать...
Жалмен, еще недавно оживленный, к концу беседы сник, сердито шевелил редкими усами. Но ему ничего не оставалось, как помалкивать.
– Значит, решено: строим? – спросил Жиемурат и, не услышав возражений, предложил: – Надо будет сходить к плотнику Нуржану, попросить его быть главным мастером на стройке.
Нуржан встретил их приветливо, и жена его так вся и светилась радушием. Она засуетилась, не зная, куда усадить дорогих гостей, постелила на пол все, что нашлось в доме, и тут же принялась готовить чай.
Нуржан-уста – один из коренных жителей аула Курама. Еще его деды и прадеды встречали восходы и закаты на берегу Шортанбая. Он был работником усердным и числился в зажиточных крестьянах: имел лошадь, корову, арбу в бычьей упряжке. Батрачком, Жалмен, порой угрожал, что обложит его высоким налогом как кулака и конфискует его имущество. Потому при внешнем радушии он отнесся к приходу активистов несколько настороженно: с добром они или со злом?
После взаимных традиционных приветствий Жиемурат сказал:
– В народе говорят: счастлив аул, где много мастеров. Я уж имел случай убедиться, Нуржан-ага, какие у тебя золотые руки. И вот мы решили обратиться к тебе по одному важному делу.
У Нуржана-уста в тревоге дрогнуло сердце. Что это за важное дело? Уж не хотят ли они завлечь его в колхоз, о котором в последнее время шли разные толки? Колхоза он боялся пуще огня, его озноб прохватывал, когда ему говорили, что, вступив в колхоз, он должен будет пожертвовать в пользу общества всем своим добром и делать – бесплатно – все, что ему прикажут. Хм... Гости-то все – как на подбор. Жалмен, от которого лишь угрозы и слышишь. Темирбек... Ну, это мужик неплохой, но уж больно радеет за государственные интересы, горло за них готов перегрызть... Правда, за долгие годы жизни в одном ауле у Нуржана была с ним серьезная стычка лишь однажды, этой осенью, из-за того, что плотник вовремя не сдал на приемный пункт собранный хлопок. Жиемурат... Этот себя не успел еще показать, неизвестно, насколько надо его опасаться.
