Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 55 (всего у книги 63 страниц)
– К нам, Жаксылык Даулетович. К дастархану!
«Черт знает что! – озлился Даулетов. – Никто не поднялся при появлении директора. Из простого уважения хотя бы мог встать Далбай, хозяин этого поля. Ведь не на прогулке я. На работе. И не в гости пришел, а проверять состояние посевов. Как поступить, однако?»
– Реимбай! – крикнул он водителю. – Достань из-под сиденья сумку и принеси сюда! – Шофер его машины был единственным человеком в совхозе, к которому Даулетов сразу же стал обращаться на «ты». Почему? – этого он и сам не понял. Потому ли, что приглянулся ему этот парень (впрочем, не такой уж и парень – под тридцать)? Потому ли, что общая для всех начальников привычка «тыкать» своим шоферам вдруг невесть откуда взялась и у него? Не мог Даулетов разобрать этого, но с первого же знакомства, сказав Реимбаю «ты», так и продолжал обращаться к нему. Странно, что водитель не только не обижался, но, напротив, кажется, даже гордился этим.
Не понимая, что затевается, «мушкетеры» с недоумением смотрели на директора, и каждый старался первым угадать, зачем ему понадобилась сумка.
Сумка перекочевала в руки Даулетова, и вместе с ней он направился к зарослям камыша.
– Обычно я обедаю в час дня, – сказал он, протягивая сумку Далбаю. – Но, как говорят, в каком царстве живешь, такую веру и исповедуй. Пообедаем в двенадцать.
Немного смутившись, Далбай принял сумку, стал развязывать ее.
– Все на дастархан! – сказал Даулетов, улыбаясь и лукаво подмигивая.
На скатерти, прямо скажем, не первой свежести уже находились вареная курица, помидоры, хлеб, старательно разрезанный на множество квадратиков. Тут же стоял термос ярко-зеленого цвета и рядом три пиалы.
– Ну-ка потеснитесь, мушкетеры! – опускаясь на траву, попросил Даулетов. – Степь велика, да тень коротка.
Калбай и Елбай торопливо отодвинулись к стенке камыша, подобрали ноги.
Приглашая директора к дастархану, они явно не рассчитывали на его согласие и потому не знали, как себя вести. Наигранная веселость исчезла, и ее место заняла настороженность и даже тревога. Неспроста небось явился Даулетов. Всем известно, что выискивает, вынюхивает что-то директор. Что-то разведать хочет, в чем-то уличить.
Время и впрямь было необеденное, и почему три бригадира рассиживают в тенечке, нужно было как-то объяснить.
– Мы тут встретились случайно и решили посовещаться меж собой, так сказать, обменяться опытом, ну а заодно и перекусить, – оправдывался Далбай.
– Прекрасно, – Даулетов опять лукаво улыбнулся. – И я с удовольствием послушаю, о чем говорят рисоводы с хлопкоробами.
– А о том, – вмешался Калбай, – чтоб нам вовсе не встречаться. – И, уловив недоуменный взгляд директора, пояснил: – Вы тут человек новый и не дехканин, многого не знаете, а я вот вам скажу, что рис и хлопок рядом выращивать нельзя.
Интересная картина получалась. Десять минут назад он пообещал развивать рисоводство, а оказывается, его не развивать, а искоренять надо. Избавляться нужно, оказывается, от риса... Или от хлопка. Вот такая ситуация. Но почему ж не сказали ему об этом ни Сержанов, ни главный агроном, ни кто еще из конторы? Странно.
– И когда же это выяснилось?
– И выяснять не нужно, сразу всем было известно.
– Но если знали сразу, что рис вреден для хлопка, зачем же его планировали хлопководческому хозяйству?
– Ну, мало ли зачем, – философски протянул Елбай. – Всем известно, что водка вредна, а ведь пьют же.
– Ладно, – Даулетов хлопнул ладонью по колену, как бы ставя точку и закрывая тему. – С этим я попробую разобраться. А теперь давайте пить чай.
– Вот пиалы только три... – смущенно признался Далбай.
– Есть и четвертая. На дне сумки, – успокоил бригадира Даулетов. – Лишь бы чаю хватило...
Так просто сказал директор или намекнул на содержимое ядовито-зеленого термоса – не поняли «мушкетеры». Карликовый Елбай на всякий случай отодвинул его в сторону.
– Да и чаек у нас жидкий. Ак-чай[27]. Может, вам не по вкусу?
– Ничего, я не привередлив в еде и питье. Чем хозяева угостят, на том и спасибо.
– Ну и правильно, – поддержал Калбай, – Жаксылык Даулетович не девушка, нечего перед ним прикидываться.
Калбай взял термос и поставил на середину скатерти.
Елбай заморгал глазами, улыбнулся виновато, словно просил прощения за смелые слова друга.
– Конечно, конечно...
– Не в ресторане ведь, а в поле, – успокаивал их Даулетов и добавил: – Но в поле-то мы первый раз встречаемся.
– Вот именно! – кивнул Далбай. – Настоящая жизнь в поле. Здесь мы рождаемся, здесь и умираем. Человек на земле – хан, без земли – ф-ф-фу! – он дунул себе на ладонь, будто сгонял невидимую пушинку. И даже посмотрел вслед – далеко ли улетела.
Калбай разделил курицу на четыре части – по ножкам и крылышкам, положил перед каждым на куске хлеба его долю. Отскорлупил яйца и тоже раздал по числу едоков. Потом потянулся к термосу. Но тут вдруг замешкался.
– Э-э! – брезгливо поморщился Далбай. Не понравилась ему трусливая неторопливость Калбая. Он взял термос, лихо отвинтил крышку и разлил по пиалам водку. – Рис надо поливать, чтобы хорошо рос!
– И дружбу – тоже! – добавил коротыш Елбай.
«Вот так влип! – изумился Даулетов. – Вот и почаевничал, вот тебе и ак-чай! Как поступить? Отчитать бригадиров, устроить разнос? Встать и молча уйти? Или сделать вид, что ничего не произошло?» Времени на раздумье не было. Он нахмурился и, не говоря ни слова, выпил свою дозу.
– Можно и так, – смущенно произнес Далбай. – Молча даже лучше. Слова – потом! Когда им станет тесно там, – он похлопал себя по животу, – сами выйдут наружу...
Все трое опрокинули пиалы: Калбай торопливо как-то, Далбай медленно, с удовольствием выцеживая влагу, Елбай – морщась и поеживаясь.
Далбай, крякнув, ухватил куриную ножку и вцепился в нее зубами.
– Между прочим, курица вкусна, когда клюет рис.
– На рисе мясо нежное, сочное, – поддержал его Елбай.
Даулетов скосил глаза на Далбая:
– А курам-то хватит вашего риса?
Понял, куда клонит директор. Хотел смолчать, да вопрос ему был задан, и, проглотив кусок курятины, ответил:
– Хватит. План дадим.
– Какой план? – смеясь спросил Даулетов. Ему не хотелось переходить на официальный тон.
– Какой всегда даем. Да вы не волнуйтесь, – успокаивал Далбай. – Я понимаю, первая уборка, конечно, страшновато. Но план будет. Сами не заметите, как выполним.
Вот уж месяц все кругом только и делали, что успокаивали, уверяли: «судя по всему...», «есть все основания утверждать...», «виды на урожай хорошие...» и так далее. По чему «судя» и какие именно «основания», никто не мог растолковать. Но если судить по документам, если посчитать, сколько засеяно гектаров, а потом глянуть на эти самые гектары, то «виды» получались как раз весьма плачевными – растения ослаблены, всходы изрежены, тут и половину плана вряд ли натянешь. Откуда же оптимизм? Откуда такая уверенность?
– Не беспокойтесь, не переживайте зря, от этого только гипертония бывает.
– Гипертония – болезнь начальничья, – подхватил Калбай. – У них ведь как? Сверху давят, снизу давят – вот вам и давление нижнее и верхнее.
Все рассмеялись.
– Сержанова она, однако, обошла, – продолжал смеяться Даулетов.
– Обошла, – согласился Далбай. – Голова у него не болела.
– Значит, можно избежать гипертонии? – сделал вроде бы вывод Даулетов и вопросительно посмотрел на Далбая.
Тот поежился: неприятный вопрос задал новый директор. Похвалить Сержанова, так приревнует Даулетов, поругать – озлобится Сержанов. Он-то ничего дурного не сделал «мушкетерам». Доброту от него только и видели. За доброту злом не платят. Не принято у добрых людей такое.
– Так он давление-то понижал. На него сверху, а он на нас, а мы – еще ниже давим. Вот оно и расходилось на всех поровну.
«Так что же? И мне на вас поднажать?» – хотел спросить Даулетов, но не успел. Опередил его Елбай:
– Да не в том дело. Сержанов избежал, потому что человек он такой. Таким уж его создал аллах.
– Кстати, об аллахе, мушкетеры. Вы хоть его побойтесь. Запрещает он винопитие.
Встал Даулетов и не оборачиваясь пошел к машине.
«Почему же всякая дрянь приживается, несмотря на запреты, а вот к хорошему, хоть и очевидна его польза, людей приходится чуть ли не силой тянуть? – думал Жаксылык. – Где тут логика? В чем тут смысл?»
И еще он думал о том, что бригадир Аралбаев не поверил ему. Не поверил, будто Даулетов сможет что-либо сделать. А эти трое убеждены, что и делать-то ничего не надо. Ни-че-го! Все само собой образуется. Не выполним план – так выкрутимся, а и не выкрутимся – так все равно не пропадем. Что есть – то и благо, и лучшего им не надо. Потянешь к лучшему, упрутся, а то еще и боднут.
Даулетов влез в «газик», довольный тем, что хоть под конец озадачил бригадиров едким замечанием, и велел шоферу:
– Давай на хлопковую карту!
– Надо бы взять Елбая с Калбаем. Как обойдетесь без бригадиров? – посоветовал водитель.
– Как поле обходится, так и мы обойдемся.
«Газик» помчался по проселку к дальним участкам. Шофер понял директора: надо попасть на хлопковые карты Елбая и Далбая, пока там никого нет. Машина, прыгая на выбоинах и буграх, швыряя Даулетова то к дверце, то к плечу водителя, неслась будто на пожар.
Через какие-то десять – пятнадцать минут они одолели проселок и выскочили к хлопковым картам. Место тут было ровное, и глазам Даулетова предстало широкое поле с зелеными строчками молодого хлопчатника. Строчки тянулись от обочины дороги до самого горизонта. Так, во всяком случае, казалось.
«Размах-то какой! – обрадовался Даулетов, он любил степной простор, любил эту слитность земли и неба и мог часами любоваться ширью. Но теперь его вдруг что-то насторожило. – Откуда столько посевов? На плане совхоза вроде бы хлопковый клин тут не особенно велик...»
Он распахнул дверцу «газика» и ступил на серую от пыли траву обочины. Пыль тотчас взметнулась из-под ног густым облачком. Горячая, как пепел. Давно, видимо, рядом не было воды. Даулетов перешагнул пустой арык и пошел по сухой бороздке вдоль зеленых строчек хлопчатника. «Команда начать полив была дана чуть ли не в первый день моего появления в совхозе, – вспомнил он. – Отчего же не полили? Или только здесь сухо? А на других картах вода?»
– Проедем вдоль всего клина! – предложил он водителю, усаживаясь снова на сиденье. – Дорога есть?
– Найдем, – не совсем уверенно ответил Реимбай.
Он вырулил на вихлявую тропу, малонаезженную, почти заросшую травой, и медленно повел «газик» рядом с посевами.
– Нашел? – спросил Даулетов, следя за стараниями водителя.
– Вроде бы...
– Прежде не ездил здесь?
– Не приходилось.
До Даулетова Реимбай был подменным шофером дирекции и возил то агронома, то инженера, а то и самого бывшего директора, если его водитель заболевал.
«Сержанов, значит, не любил наведываться в бригады? – предположил Даулетов. – По сводкам планового отдела ориентировался. Сводки составляются аккуратно. К семи вечера листок появляется на столе директора. Надо будет глянуть, каково там нынче состояние посевов?»
Параллельно тропке тянулись сухие бороздки. Не дошла сюда вода. Или ее не было еще на всей карте бригады Елбая?
Даулетов всматривался вдаль, пытаясь найти кого-нибудь из членов бригады, но не находил. Поле будто покинули люди, и покинули давно. Сонным, брошенным, забытым казалось оно в этот полуденный час.
Реимбай время от времени кидал любопытный взгляд на директора: как он себя чувствует, сердится или равнодушно созерцает эту унылую картину. Разгадать настроение Даулетова было трудно. Внешне он казался спокойным.
Карта Елбая кончилась. Невысокая насыпь коллектора, поросшая кустарником, делила землю на два огромных участка. За насыпью начинались поля Калбая. Здесь тоже царила сонная тишина.
Наконец повстречали трех женщин. Оказалось, горожанки, с консервного завода, на прополке.
– Далеко ли полевой стан? – Даулетов чувствовал себя скверно, нелепость какая-то: директор спрашивает у приезжих. Но, слава богу, они его не знали.
– Километра два, наверное, – ответила одна из женщин.
– А в какую сторону?
– Дорога приведет.
Двинулись не спеша от насыпи на запад, куда вела почти что стертая колея.
Минут через десять глаза Даулетова уловили серую струйку дыма, поднимавшуюся над полем. Дымок – признак жилья, на него поспешил «газик», так спешит конь, чуя запахи родного аула. Реимбай поддал газу, и вскоре впереди вырисовались навесы полевого стана.
– Наконец-то люди, – улыбнулся Даулетов. – Обед, надо полагать.
– Да, время! – кивнул Реимбай.
Гостей на полевом стане не ждали. Из-под навеса никто не вышел, спали хлопкоробы, видно пережидая зной, или просто не посчитали нужным проявлять интерес к какой-то заблудшей в степи машине.
Нашелся, правда, один человек, заинтересовавитийся «газиком». Женщина-повариха, возившаяся у самовара. Она подняла голову, приставила ладонь ко лбу, защищая глаза от солнца, и стала разглядывать гостей.
– Здравствуйте! – сказал Даулетов, выбравшись из машины.
Женщина кивнула в ответ. Она, должно быть, не знала в лицо директора.
– Угостите путников чаем?
– Угощу, – слегка смутилась она, догадываясь, что перед ней не простой путник. Простые путники не в белых рубашках и не на машинах с шофером. – Проходите, садитесь, – протянула руку в сторону длинной скамейки и такого же длинного стола, сбитого из неструганых досок.
– Спасибо! – поблагодарил Даулетов. – Пройдем, сядем. А что, – поинтересовался он, – кроме вас, поди, никого больше нет на полевом стане?
– Отчего же нет, – возразила повариха. – Все есть...
– И бригадир?
– Бригадира, верно, нет. Бригадир на обед уезжает в контору. Жалгас есть. Он вам про все расскажет... Жалгас – муж мой.
Шофер, подошедший следом за Даулетовым к навесу, решил внести ясность и торжественно объявил:
– Женщина! Открой глаза. Это – новый директор совхоза, товарищ Даулетов. Обращайся к нему, как к руководителю, – Жаксылык Даулетович.
– Ой как трудно! – покачала головой повариха. – Можно называть начальника Жаксылык-ага?
Наивная простота подруги Жалгаса рассмешила Даулетова.
– Можно, можно... Можно никак не называть.
– Никак? А вы не обидитесь?
– Не обижусь.
– Э-э! – возмутился шофер. – От двух слов у тебя язык не переломится... Говори: Жаксылык Даулетович!
– Хорошо, хорошо... Жаксылык... Жаксылык... – запнулась все же на втором слове жена Жалгаса.
– Жаксылык Даулетович! – подсказал шофер и зло глянул на упрямую степнячку. Он догадался, что женщина нарочно упрямится.
– Не мучь ее, – все еще смеясь, попросил Даулетов шофера. – Пусть она поднесет нам чаю и пригласит мужа. Мы ведь не воспитывать чужих жен сюда приехали, а выяснять положение дел в бригаде.
– Я сам приглашу, – сказал Реимбай и направился было в сторону навесов.
– Не надо! – остановил его Даулетов. – Жена это лучше сделает.
Женщина тем временем залила кипятком чайник и поставила его перед Даулетовым. Улыбнулась ему, извиняясь. На шофера даже не взглянула, даже пиалу не протянула своему требовательному учителю.
– Вот это кстати! – кивнул благодарно Даулетов. – Жара нынче отчаянная.
Женщина поправила платок и пошла к соседнему навесу. Остановилась и крикнула каким-то взволнованным высоким голосом:
– Эй, Жалгас, иди чай пить!
Чай пить позвала. Не к начальству, не для доклада о положении дел в бригаде. Гордый, своенравный народ эти жаналыкцы.
То ли крик жены был слишком истошным, то ли в самом деле Жалгас давно хотел почаевничать, но через минуту голова его появилась в проеме войлочного полога. Увидев директора, Жалгас поправил рубашку, которая выбилась из-под ремня, и зашагал к кухне. Зашагал неторопливо и вроде бы не к директору, а к столу, где стоял чайник. Подошел, сказал сухо: «Здравствуйте!» Даже кивка, каким одарила гостя его жена, Даулетов не удостоился.
– Извините! – попросил прощения Даулетов. – Прервал отдых ваш.
– Ничего, – по-прежнему сухо ответил Жалгас. – Если дело, то можно и плюнуть на отдых.
– Дело, естественно, есть, но касается ли оно вас?
– Всякое дело меня касается, – сказал Жалгас. – Тут нет посторонних людей. Все – бригадные.
«Занозистый парень, – подумал Даулетов. – С ним по-свойски не поведешь разговор. И шуткой не отделаешься».
– Приятно слышать, – похвалил Жалгаса директор. – Вот у непостороннего человека я и хочу спросить: почему не начат полив карты?
– Завтра начнем.
– Почему завтра?
– Надо бы еще на той неделе, но ведь приказ...
– Чей приказ? – удивился Даулетов.
– Чей? Ваш!
Тут уж не удивляться следовало, а возмущаться.
– Не путаете, дорогой Жалгас?
– Не путаю. Калбай-ага так сказал.
– Невероятно! Не давал я такого приказа ни Калбаю, ни Елбаю, ни другому кому.
Жалгас пожал плечами.
– Не знаю. Не верить бригадиру не могу. Он хозяин поля.
– Хозяин поля объяснил, почему задерживается полив?
– А как же! Надо экономить воду, чтобы спасти Арал.
«Вот как! – изумился Даулетов. – Скажи «арба» – за тебя доскажут «арбуз» и еще будут уверять, что именно это ты и говорил».
– Экономить, а не отказываться от полива, – пояснил Даулетов и добавил строго: – Ну вот что, Жалгас, приказа не поливать я не давал и дать не мог. Надо начинать полив. И немедленно.
Жалгас опять пожал плечами.
– Как это немедленно? Дотемна не успеем.
– А вечер, а ночь? Вода течет и при луне.
– Мы ночью не поливаем...
– Не поливали, хотите сказать?
– Ну да...
– Раньше и посевы не губили, а теперь губите. Душа ваша не болела, когда шли по сухой бороздке?
Жалгас нахмурился.
– Болела! Как не болеть? Только душу, товарищ директор, давайте оставим, а то ведь в ней много чего...
– Ладно, – согласился Даулетов. Действительно, нечего в душу лезть. Не мальчишка же перед ним, хватит читать нотации. Сам небось все понимает. А вот Калбай... Дурак или хитрец? Неужто так можно было истолковать приказ довести расход воды до среднего по республике уровня? Свои же посевы губит. Ничего не разберешь. Дурость какая-то, и только.
– Сколько думаете взять с этого поля? – спросил он Жалгаса, доливая чай.
– Центнеров по пятнадцать-шестнадцать.
Это выходило почти вдвое меныше плановой цифры.
– А по тридцать можно брать?
– А как же? Конечно.
– И что для этого нужно делать?
– Чтоб по тридцать? – переспросил Жалгас. – А ничего такого делать не нужно. Просто не халтурить, и все. Вот после тридцати – там точно, соображать надо, а до тридцати земля сама даст, если ей не мешать.
Хотелось спросить: так кто ж вам мешает, уж не сами ли себе? И еще хотелось узнать: с чего ж вы план собираетесь давать, если вместо расчетного урожая половину соберете? Но вместо этого Жаксылык неожиданно для себя задал другой вопрос:
– А что, дорогой Жалгас, если мы вас бригадиром сделаем? Думаю, и для дела это лучше, да и вам интереснее. О зарплате я уже и не говорю.
– А вот свой интерес, товарищ директор, я сам знаю. Третий раз вас слушаю («Откуда?» – удивился Даулетов, он-то Жалгаса видел впервые) и замечаю, что любите вы людям счастье навязывать. Так не надо этого. Покажите его сперва, ваше счастье. Понравится – сам попрошу. Тогда уж не обделите. А так – не надо.
Вспылил Жаксылык, но сдержал себя, решил не заводиться, по опыту знал, что в перепалках толку мало. Медленно отхлебнул глоток из пиалы, медленно произнес:
– Общий у нас интерес, Жалгас. Общий. Вы хотите, чтоб поле вдвое больше давало, и я – за то же.
– Нет, не общий, – Жалгас набычился. – Я за хлопок перед вами отвечать буду, а вы передо мной за что? Давайте так, – он поставил на стол локоть и поднял растопыренную пятерню, предлагая то ли ударить по рукам, то ли потягаться на локотках, кто кого пережмет, – выделяйте мне клин. Возьму урожай сверх плана – моя удача. Нет – сам себя накажу, еще и вы можете вычесть, позволяю. Но, если вы мне не те семена поставите, удобрений недодадите, техника хоть на день запоздает, или вот с водой как сейчас, я вас оштрафую. Давайте?! Что? То-то и оно. А пока все надо выбивать, клянчить да выколачивать, то пусть Калбай-ага и бригадирствует. Ему это привычно. А мне и даром не надо. Я за Калбаем как за каменной стеной, меня начальству не видать, но и я его, хвала аллаху, не вижу.
– Хорошо поговорили, – улыбнулся Даулетов. В словах Жалгаса было что-то, что требовалось обмозговать, но не сейчас, а после, одному. Сейчас же нужно было ехать.
– Ну вот что, Жалгас. Вы бригадиром быть не хотите, а Калбая мне дожидаться некогда. Поэтому все же вам лично приказываю начать полив участка.
– А бригадир? Он не поверит.
– Поверит! – Даулетов вынул из сумки блокнот и, пристроив его на неструганых досках стола, написал: «Начать полив участка немедленно! Даулетов». Поставил дату и время – два часа пятнадцать минут дня. Вырвал листок, протянул его Жалгасу: – Вот... Я надеюсь, все будет сделано хорошо.
Бумажка озадачила Жалгаса. Он долго рассматривал ее, потом сказал:
– Калбай-ага обидится...
Не по душе пришлась Даулетову робость Жалгаса. Вроде смелый, уверенный в себе человек, даже решительный, а тут пасует перед Калбаем.
– Лишь бы мы с вами, Жалгас, не обиделись, и земля тоже.
– Не знаете вы Калбая...
– Узнаю. Время есть.
Шофер уже ждал директора в машине, включил мотор и отворил дверцу. Ему не терпелось покинуть этот полевой стан, это поле и этих людей, так неуважительно относящихся к директору. Не привык Реимбай видеть начальника, распивающего чай с подчиненными. «Конечно, людей надо ценить, но дистанцию терять нельзя, – рассуждал он. – Дистанция, как и между машинами, предотвращает аварию».
Даулетов наконец закончил разговор и поторопился к машине. Садясь уже, помахал рукой Жалгасу:
– Приступайте!
Реимбай с места рванул «газик», и тот запрыгал на буграх и выбоинах, как джейран.
– Побереги меня, братец! – засмеялся Даулетов. – Я еще нужен жене и дочке.
– Я-то поберегу, – сердито буркнул Реимбай. – Они бы поберегли, – он кивнул в сторону полевого стана.
– Ишь ты, а мне этот Жалгас показался дельным и серьезным.
– Жалгас, может, и дельный парень, да что он значит? Куда погонят, там и траву жует.
– Не строго ли судишь, Реимбай?
– Лучше строго, чем снисходительно. Без понуканья и конь арбу не потянет. Вы с Калбаем за дастархан сели, а он плюет на ваши приказы.
– Не потянет, выпряжем.
– А кого впряжете? Жалгаса? Жалгас не упряжной коняга. Или с дороги собьется, или арбу опрокинет. Над ним арбакеш нужен, чтобы вовремя повод потянуть, «но-но!» сказать, а то и плетью ожечь. Калбай, если его в строгости держать, сам арбу потянет и дотянет до нужного места...
– А ты, оказывается, философ, Реимбай.
– Дорога всему научит.
Скосил глаза на шофера Даулетов: занятен, однако, этот Реимбай.
– Да, дорога учит, – иронически, но с мечтательностью какой-то произнес Даулетов. – Говорят же, стоящий одну жизнь проживает, идущий – две.
– Бегущий, выходит, три? – подхватил Реимбай.
– Должно быть, три, – засмеялся довольный ходом мысли водителя Даулетов. – Хорошо прожить за одну жизнь целых три. А? Как считаешь, Реимбай?
– Хорошо!
– Вот только как побежишь, когда дело-то топчется на месте? Ты впереди, дело позади. Думали месяц назад полив начать, а и сегодня вода еще не пущена.
– Ленятся люди. Я ж говорю, надо с ними построже.
Покачал огорченно головой Даулетов:
– Ленятся ли?.. Тут, кажется, все глубже и серьезней, Реимбай.
Что-то важное хотел сказать директор и не досказал. В конце-то, наверное, было самое главное, то «глубокое и серьезное». Додумать за директора Реимбай не мог. И не потому, что не умел думать, а потому, что не знал, о чем, не знал, куда клонит Даулетов.
Подождал минуту-другую, может, все-таки доскажет. Не досказал. «Эх, не люблю незавершенных рейсов. Ломай теперь себе голову!»
– Жми, Реимбай! – поторопил шофера Даулетов. – А то время уже подходит.
– Будем жать! Бежать будем! – шутливо откликнулся Реимбай. – Чтобы три жизни прожить.
Пыль взвилась за колесами. Заволокла и дорогу и поле. Благо, ветер дул в лицо и относил серо-желтую волну за машину, а то бы ни дороги, ни поля, ни друг друга не разглядели Реимбай и Даулетов.
После осмотра хлопковых полей Калбая Даулетова тревожили уже два вопроса. Первый все тот же: откуда возьмется план? А второй – куда девалась вода? Он знал, что расход ее теперь достиг нормы. Знал, поскольку сам следил за этим. Но на что она расходуется, если целые массивы вот уж месяц стоят без полива? Испарилась? В песок ушла?
Логика подсказывала ответ, но Даулетов не принимал его, он казался ересью: «Есть неучтенные поля». С чего им взяться? Совхоз – государственное предприятие, а не частный огородик, где можно тишком прихватить лишних пару соток – авось никто не заметит. Совхозу дана государством определенная площадь, составлен, утвержден и закреплен официально план угодий, на котором основаны все дальнейшие расчеты и отчеты. Откуда тут лишку взяться?
Даулетов вспомнил план-карту, что висит у него в кабинете. Контуры хозяйства отдаленно напоминают натянутый лук, широкий сектор круга. Там где у лука тетива, пределы «Жаналыка» обозначены толстыми, как палки, линиями – здесь граница с соседними совхозами. А там, где должна быть дуга лука, линия тоненькая, как нитка, – здесь угодья выходят в песчаную степь. В принципе можно двинуть поля в степь, но нужно обводнить землю, провести каналы, арыки, дренажные коллекторы – огромная работа, требующая средств, мощностей, времени. Но в документах о ней ни слова. Отвоевать землю у полупустыни – это подвиг, а подвига незачем стыдиться, незачем совершать его втихомолку, тайком. Да и Сержанов не из скромников. Уж если гараж на три машины открывался с такой помпой, то можно представить, каким торжеством должно было стать освоение новых земель.
«Странно, странно все это», – думал Даулетов, но теперь ему уже было совершенно ясно: скрытые поля есть. Но сколько их? Как обнаружить спрятанные земли? Провести обмер? Но с этим в одиночку не справишься. Засечь по спидометру? Но шоссе в ту сторону нет, туда идут лишь проселки, они петляют да к тому же и обновляются каждое лето, по проселкам не вычислишь. Надо бы найти какой-то ориентир на карте рядом со степной границей и считать, привязываясь к нему.
Тем временем их «газик» подъезжал к строящейся ферме, что возводилась на отшибе: подальше от аула, поближе к магистрали. Уже свернули с трассы к объекту и тут увидели встречный грузовик, груженный досками.
– Стой! – крикнул Даулетов и, подойдя к шоферу, полюбопытствовал: – Маршрут не перепутал?
– Чего? – прикинулся шофер грузовика.
– Доски, говорю, на стройку надо везти, а не со стройки.
Долговязый тощий парень, сидевший рядом с водителем, вылез из кабины и, заискивающе улыбаясь, подошел к Даулетову:
– Жаксылык-ага, ассаламу-алейкум. Не узнаете? Я ведь табельщиком у Елбая Косжанова. Вот купил, – махнул рукой в сторону кузова, – и везу.
Даулетов, словно не замечая табельщика, крикнул шоферу:
– Поворачивай!
– Что я вам? – озлился шофер. – То туда, то сюда...
– По-во-рачивай!!
– А мне-то что, – сказал вдруг шофер с таким презрительным равнодушием, что для полноты выражения его лишь плевка недоставало. – Я поверну... Пожалуйста...
Пока Даулетов садился в кабину грузовика, пока шофер разворачивал машину, табельщик все суетился, приговаривая: «Жаксылык-ага! Я же свой. Я ж не чужой. Жаксылык-ага...»
Подъехали к ферме. Сторож, сидя на пустом ящике, ел дыню.
– Где люди?
– Обед у нас.
«Что за чертовщина, – подумал Даулетов, – третий час езжу, куда ни попаду – всюду обед».
– Вы продали доски?
– Да как же могу? – изумился сторож. – На это есть прораб ПМК.
– Сгружайте, – приказал Даулетов, но ни шофер, ни долговязый табельщик и не думали подчиняться. Тогда он сам полез в кузов, Реимбай за ним и, открыв два борта, начали спихивать доски на обе стороны.
– Поаккуратней, – заметил сторож, – а то поломаются.
«Что за люд такой? – злился Даулетов. – Крадут – хоть бы хны, а тут жалко стало».
– Вы лучше позовите ко мне прораба.
По виду стройка больше напоминала разрушение. Недостроенная стена, неровная, клочковатая, словно обвалившаяся. Под ней груды наполовину битого кирпича. Какие-то панели разбросаны на земле. И кучи застывшего раствора как огромные лепёхи сухого кизяка.
Прораб шел медленно и неохотно. Был он узкогруд и узкоплеч, но несоразмерно большой живот нависал над ремнем низко опущенных брюк: будто арбуз под рубахой спрятан.
– Почему такой развал? – Даулетов спрашивал зло и строго.
Прораб же отвечал спокойно и даже с ленцой.
– А как красиво ни складывай, все равно потом разбирать.
– Так ведь портятся же материалы! – директор кивнул на груды битого кирпича.
– А это уже не мы, это транспортники виноваты, – пояснил прораб все так же безмятежно. – Шоферу что? Он подкатил, свалил – и обратно. «Мне, – говорит, – за ездки платят, а не за простой».
Даулетов понял, что толковать с прорабом бессмысленно. Тот чувствовал безнаказанность, потому и цедил сквозь зубы. Не нравится, как мы работаем? Перезаключайте договор с другой ПМК. С какой? А это уже нас не касается. Продал доски? Ну и что? До пятидесяти рублей дело неподсудное, можно применять только административные меры. А тут как раз до пятидесяти – ровно сорок пять. Всё, взятки гладки, дорогой товарищ директор. Может, что еще хотите спросить?
Понял это Даулетов и не стал ни о чем больше расспрашивать, лишь, показав на долговязого табельщика, бросил на прощание:
– Верните деньги вон тому.
– Вернем, – так же лениво согласился прораб.
В конторе Жаксылык был только около четырех. Не успел он усесться за стол, как в кабинет вошел Сержанов и, поздоровавшись, спросил:
– Что думаете делать с Ермуратовым?
– Кто это?
– Табельщик у Косжанова.
«Значит, уже донесли, – понял Даулетов. – Когда успели? Хорошо налажена у него связь».
– Гнать думаю, а вы что посоветуете, Ержан-ага?
– Не спешить.
– Зачем же тянуть, дело ясное.
– Погодите. Это вы сейчас начальник. Пока пересменка. Одна страда кончилась, другая не началась. А пойдет уборочная – и вы будете от всех зависеть. И от Косжанова, и от Ермуратова – от всех.
– Вот и не хочу в такую пору зависеть от жуликов.
– Какие все стали праведники и законники! – Сержанов начинал нервничать. – А знаете, по сколько люди вкалывают в страду? По десять – двенадцать часов. А сколько допустимо по закону? В уборочную – девять, как исключение. Что, сверхурочные платить станете? Нет, разоритесь. Для того чтоб заставить людей вкалывать на износ, их нужно либо устрашить, либо ублажить. Устрашить вы не сможете – характер не тот, норова нет. Значит, ублажайте. А вы что делаете? Хотел человек веранду пристроить – доски отобрали.
– Значит, потакать ворам? А убедить людей разве нельзя?
– Это ведь только вы, умники, выдумали, что главное у человека – голова. Все на нее надеетесь. К ней обращаетесь. А люди-то разные. У одного, верно, голова всем правит, у другого – живот, у третьего – сердце, а у кого-то – левая нога: чего она пожелает, то ему и подай. А кто подавать будет? Вы! Вы – хозяин! Вы – власть!
