Текст книги "Последний бой"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 63 страниц)

– Кого это носит?! – поднялся Таджим, достал из-под халата револьвер, подошел к дверям.

– Стой! Не ходи! Сейчас... – засуетился хозяин, забегал по комнате, не зная, за что ухватиться.

Осторожно ступая, вошла сморщенная старуха. Сообщила скрипучим голосом:

– Ембергенов какой-то. Пускать?

– ГПУ?! – Холодный пот выступил на лбу Дуйсенбая.

– Сюда! Скорее! Ну! – метался хозяин, выталкивая гостей в низкую дверцу. – Туда не пойдет – женская половина. Только смотрите!..

Прикрыв дверцу, Курбанниязов пошел отворять ворота. Ембергенов ввалился в комнату шумный, возбужденный.

– Ты прости, что так поздно, – неотложное дело. Прискакал из Мангита нарочный, говорит, святой дух объявился. Второй раз навещает. Суматоха там страшная – конца света ждут.

– Какой дух? Что за ерунду ты несешь?

– Поехали. Там разберемся, на месте. Ну, собирайся! – торопил Ембергенов.

– Я?.. Я сейчас. Подожди.

Из-за дверцы раздался испуганный женский вскрик. На высокой ноте оборвался, будто кто рукой зажал рот.

Ембергенов прислушался.

– Ты не пугайся: жена хворает – бред, – поторопился объяснить Курбанниязов.

– Может, фельдшера вызвать?

– Пройдет... Ну, пойдем? – уже тянул Ембергенова за рукав хозяин.

– Да как же ехать тебе, если с женой такое? – то ли сочувствуя, то ли подозревая что-то неладное, не двигался с места Ембергенов.

– Теща присмотрит. Поехали.

– Нет, ты оставайся. Возьму с собой Нурутдина. Заодно разъяснит там народу про религию. Мужик он толковый, учитель, умеет с людьми разговаривать.

– Ну, если так... Ладно. А я в другой раз, – охотно согласился Курбанниязов.

Он проводил Ембергенова до ворот, пожелал счастливого пути и, как только тот отъехал, стремглав бросился в дом. Дуйсенбай и Таджим ожидали его в большой комнате, откуда только что вышел Ембергенов.

– Слыхали? – еще не оправившись от волнения, воскликнул хозяин.

– Не верь – сказки! Тебя выслеживает, – заявил Таджим, но Дуйсенбай, который несколько дней назад самолично был свидетелем апокалипсического явления, решительно возразил:

– Про святой дух это он точно. Был. Все видели.

Курбанниязов пропустил его слова мимо ушей.

– Говоришь, выслеживает?.. Больше у меня встречаться не будем. Опасно.

Гости начали было собираться, но Курбанниязов остановил их, усадил за дастархан.

– Не торопитесь. Может, за домом следят. Выйдете, когда развиднеется. По одному.

Напуганные неожиданным визитом Ембергенова, заговорщики чувствовали себя неуютно. Чутко прислушивались к каждому шороху, ерзали, нетерпеливо поглядывали в темное окно. Беседа не клеилась. Наконец, взяв себя в руки, Таджим повернулся к бледному Дуйсенбаю:

– Сколько нукеров пришлешь под Турткуль?

О готовящемся налете на Турткуль Дуйсенбай уже знал. И все же вопрос Таджима заставил забиться сердце его учащенно: значит, скоро, значит, близок уже час возмездия! Сколько раз среди ночи Дуйсенбай рисовал в своем воображении все мельчайшие подробности этой картины. Вот, зажав в руке острый кинжал, он тихим кошачьим шагом подбирается к ее постели. Притаив дыхание, склоняется над спящей и видит ее порочные губы, ее шею, ее оскверненную грудь. Она открывает глаза и, узнав Дуйсенбая, немеет от ужаса. Удар кинжала приходится под самый сосок... Нет, не сразу, не сразу он ее убивает. Узнав Дуйсенбая, она падает перед ним на колени, извивается в судорогах безумного страха. «Простите, простите меня, родной! – лепечет она, хватаясь за полы его халата. – Я так виновата! Раскаяние ядом отравило мне душу. Я хотела вернуться, но страх... Я знала, вы никогда не простите!.. О, мой ненаглядный! Убейте меня – все равно без вас мне не жизнь!..» И тогда, упившись ее унижением, ее горькими сожалениями и стенаниями, он подымает кинжал и – все, конец!.. Но иногда в воображении Дуйсенбая финал этой душераздирающей сцены рисовался иначе: разжалобившись, он дарует ей жизнь и, гордый, идет к дверям. Она настигает его у порога, прижимается щекой к сапогам, молит в безутешных рыданиях: «Не оставляйте меня здесь! Заберите меня с собой, любимый! Прижмите меня снова к своему доброму сердцу!» Как поступить в этом случае, Дуйсенбай окончательно еще не решил.

– Ну, так сколько нукеров сумеешь прислать? – не дождавшись ответа, переспросил Таджим.

– Двоих.

– Это кто?

– Один – Турумбет. Знаешь его – человек верный.

Таджим согласно кивнул.

– А другой?

– Другой – я.

– Ты? – не поверил ушам своим Курбанниязов.

– Я, – с решимостью смертника подтвердил Дуйсенбай.

– А-а, – догадался Таджим, – на свидание к возлюбленной едет.

Дуйсенбай обозлился.

– Тебе-то какое дело?! Чего в душу грязными сапогами лезешь?! Да я тебе...

И снова Курбанниязову пришлось усмирять вспыльчивых заговорщиков. Отведя Дуйсенбая в сторону, сказал, взывая к его благоразумию:

– Прав, пожалуй, Таджим: к чему вам рисковать своей жизнью? Да и мы... разве можем мы подвергать опасности голову, которая способна еще принести столько пользы нашему общему делу?

Подкупленный этой лестной оценкой свой особы, Дуйсенбай присмирел, скромно потупил глаза.

– Что же делать, если рука сама к кинжалу тянется?

– Э, сердце мое, тебя ли учить: кинжал сразу заметят – души врага ватой.

Дуйсенбай поднял голову, с любопытством посмотрел на хозяина, ожидая разъяснений, и Курбанниязов с готовностью истолковал свое хитрое наставление:

– Слыхал, аксакал ваш молодежь на учебу вербует. И ты вербуй – аксакала. Где разумным советом, где помощью. Подскажи: пусть бы зазвал на несколько дней одну из тех, кто в Турткуль убежал. Для наглядной агитации называется. Помоги. Пускай приедет. А наглядную агитацию... Положись на нас: такую устроим – ни одной не захочется больше на эту учебу.

Таджим вышел на улицу первым. Осмотрелся, поспешно шмыгнул за угол. Никто не преследовал. После этого Дуйсенбай почувствовал себя спокойней. Во дворе еще раз простился с хозяином, заверил его в своей преданности святому знамени ислама и, пришпорив коня, выехал на улицу, пустынную в этот утренний час.

Никаких вещественных доказательств появления святого духа в ауле Мангит Ембергенов не обнаружил. Одни разговоры. После опроса свидетелей он собрал кого смог и, положив перед собой на низком столике револьвер, заявил тоном судьи, оглашающего приговор:

– Никакого такого духа в ауле не было! Выдумки. В связи с вышеизложенным приказываю: кто нечистую силу вслух помянет, того под стражу и в темный зиндан! Там такой у нас дух – хоть святых выноси. Все.

И уехал. Теперь о страшном явлении шептались по темным углам. Друг у друга выспрашивали подробности, пугливо озираясь, толковали их каждый на свой манер. Оттого, что страх был загнан внутрь, бороться с ним Туребаю стало еще тяжелей. Прежде хоть можно было толковать с людьми в открытую, теперь таятся, запираются, обходят его стороной. А главное – дух таки был. На этот раз Туребай сам его видел: на том же месте, где явился впервые, в тот же час, в лучах заходящего солнца.

Работы, которые начали было вестись по прокладке канала, замерли. Никто не решается вскинуть кетмень. Будто мор, валит дехкан суеверный ужас. Как уберечься от гнева аллаха, где искать себе спасения? Одни потянулись в мечеть, под защиту муллы Мамбета. Другие, которые духом покрепче, нравом задорней, вокруг Ходжанияза сбились – день и ночь в карты режутся, кокнар пьют, анашу курят: последнее удовольствие от жизни получить торопятся. Третьи бродят по аулу, как осенние мухи, друг за другом незаметно подглядывают: а вдруг кто нашел дорогу к спасению, дай и я за ним побегу.

Среди этих молчаливых искателей счастливого избавления был и портной Танирберген. Уже вторые сутки ходит по улицам, тайком за соседом подсматривает, к тихим разговорам прислушивается. Дуйсенбай увидел его с порога своего дома, позвал, спросил о здоровье. Танирберген поглядел на него мутным, отсутствующим взглядом, прошел мимо, словно не узнал Дуйсенбая.

– Постой! Куда так торопишься?

Портной обернулся.

– Конец света пришел... муки адские... никому не спастись...

– Отчего же? Кто праведно жил...

– Все мы грешные, всем нам гореть в геенне огненной... – бесстрастным голосом вещал Танирберген.

– Аллах милостив и милосерден. За тяжкие грехи – конечно, а малые и простить может, – старался успокоить портного Дуйсенбай. – Зайдем в дом, посидим, чаю попьем, поговорим кой о чем.

Словно приговоренный на плаху, поднимался Танирберген в дом Дуйсенбая.

– Ты, душа моя, не о том страдаешь, – произнес Дуйсенбай, когда после жирной шурпы и горячего чая гость немного взбодрился. – Разве вестник аллаха сказал – конец света?

– Так и объявил!

– Не понял ты священного слова, дорогой, не проник в его смысл. Он сказал: если праведными делами не искупите грехи свои, вот тогда, правда, – конец. А если искупите...

Слабая, робкая еще надежда зажглась в глазах Танирбергена.

– Великой мудростью наградил тебя аллах! Светлая голова у тебя, Дуйсеке! Разве ж может милосердный аллах все двери к спасению перед покорным мусульманином закрыть?

– Верно, – с готовностью поддержал портного хозяин. – Если аллах закрывает одну дверь, он открывает перед покорным рабом своим десять других.

От сладостного сознания, что ему удалось перехитрить всех других и без каких-либо жертв избежать разверзнутой перед ним пасти геенны, по лицу Танирбергена разлилась блаженная, глуповатая улыбка. Но радость была преждевременной: за спасение от страшных и вечных мук всемогущий аллах устами Дуйсенбая потребовал от портного искупления грехов и готовности к жертвам.

– О покровитель! Какие же наши грехи? – взмолился Танирберген, будто сидел перед ним не старый знакомый, скопидом Дуйсенбай, а сам пророк Магомет. – У кого-то лишний кусок материи взял, так ведь и нам жить надо! А если ты про шубу, что шил тебе в прошлый раз...

– Дочь! – перебил Дуйсенбай портного, и тот побледнел, словно вор, пойманный на базаре с поличным.

– Твоя дочь! – грозно повторил Дуйсенбай.

Танирберген растерялся:

– Будь она проклята! Ушла на учебу, так это ж ее грех, не мой! Пусть сама и держит ответ перед богом!

– Нет! – отрезал хозяин. – За отпрыска твоего с тебя аллах взыщет!

Такой кары Танирберген снести не мог.

– Что же мне делать? – взмолился он, упав на колени. – Я отправлюсь к святым местам... я поклонюсь каабе... Я пожертвую ишану Касыму пять баранов...

– Нет! – неподкупным судьей стоял Дуйсенбай. – Верни дочь!

– Как? Как вернуть?

– Это уж, извиняюсь, твое дело. Только помни...

Вечером в дом к Туребаю пришла Бибиайым. Несмотря на общую панику, выглядела она спокойной, вроде бы даже радость какая-то светилась в ее узких глазах.

– Благодать божья снизошла на моего старика. Перед концом света, говорит, хочу дочь увидать. Пусть приедет проститься, – рассказывала жена Танирбергена. – Вот пришла со своей просьбой к тебе, аксакал. Сделай так, чтоб приехала дочь. Порадуй мое старое сердце.

Честно говоря, он и сам собирался на несколько дней залучить в аул одну из тех, кто на учебу уехал, но не до того сейчас Туребаю – другие заботы одолели, ни днем ни ночью покоя не дают. Отмахнулся:

– Ладно. Поедет кто в Турткуль, передам.

Ответ не удовлетворил Бибиайым. Повторила с мольбой:

– Уважь, аксакал, материнскую просьбу. Век буду за тебя молиться.

«А что, если, правда, привезти Турдыгуль? В городе они все там ученые, поможет небось с нечистым духом бороться. Разъяснит нашим бабкам, что да к чему. А там, глядишь, и мужиков пристыдит. Подействует!» – подумал Туребай и твердо пообещал жене Танирбергена:

– Будет тебе дочь. Жди, мамаша!

Ближе к закату Туребай оседлал коня, сунул под попону ружье, выехал со двора. Сначала он ехал по северной дороге, потом, убедившись, что за ним не следят, свернул в сторону и по дальней тропе обогнул Мангит с запада. Неподалеку от прибрежной насыпи спешился, спрятал коня в зарослях турангиля, сам притаился рядом.

Солнце клонилось к закату. Туребай не спускал глаз с освещенной возвышенности. Ждал.

4

Третьего дня, провожая Турумбета «на заработки», Дуйсенбай говорил:

– Главная цель ваша – вырезать этих, сам понимаешь. Никого не щади – ни мою, ни свою. Пусть сердце твое будет тверже скалы! Да сохранит тебя аллах от пули, сабли, кинжала и всякой иной напасти. Возвращайся живой!

После отъезда Турумбета Дуйсенбаем, как обычно, овладело беспокойство: убьют – ладно, лишь бы живым не попался. Правда, присягал Турумбет на Коране свято тайну хранить, даже если будут пытать каленым железом. Да разве можно в человеке уверенным быть? Человек, он слаб...

Грустные размышления Дуйсенбая были прерваны появлением Танирбергена. В нервном возбуждении портной прошелся по комнате, произнес, будто захлебнулся собственным словом:

– При... приехала!..

– Что ж ты волнуешься? Садись.

Танирберген сел, трясущимися руками бросил под язык щепотку табаку. Через минуту вскочил:

– Горит все внутри... Проклял бы, проклял ее, беспутную!.. Не могу! Родная ведь... На руках носил, а она мне – папа, папа!.. – Из-под очков на кончик носа скатилась слеза. Танирберген смахнул ее, но тут же по морщинистой щеке поползла другая. – Когда училась ходить, губу расшибла. Верхнюю. Метка осталась. Вот тут... О аллах, за что мне такое?!.

– Не нужно. Успокойся, – сострадательно вздохнул Дуйсенбай. – Известное дело: лучше камень родить, чем дочь. Одно только горе с ними.

Нервной походкой Танирберген ходил из угла в угол, растирал рукой узкую грудь.

– Уговорил бы ее: мол, брось, вернись в родной дом, живи, как люди живут, – посоветовал Дуйсенбай.

– И слушать не хочет! Совсем обезумела. Я уж и ласковым словом, и кулаком грозился. Смеется.

– Вот оно к чему, ученье, приводит! У отца, можно сказать, сердце кровью обливается, а ей хоть бы что!

– Обливается, Дуйсеке, обливается... – уже откровенно расплакался портной.

Дуйсенбай заботливо усадил его на кошму, протянул кисайку с темным настоем:

– На, выпей.

– А может, припугнуть ее, страхом отогнать наваждение?

– Не спеши. Вот к вечеру один человек приедет. Посоветуемся... А ты пей.

Зубы Танирбергена дробно застучали о край кисайки. По подбородку потекла темная струйка.

– Два года не видел, – сказал портной, возвращая хозяину опорожненную кисайку. – Выросла. Красивая стала...

За два года, проведенные в Турткуле, Турдыгуль и вправду вытянулась, похорошела. Округлились девичьи плечи, налилась упругая грудь. Даже походка переменилась – ступает твердо, размашисто, понурая спина выпрямилась, и голову держит прямо, не клонит к земле.

В полдень на попутной арбе прикатила Турдыгуль в родной аул. Как увидела ее Бибиайым, бросилась, стиснула в объятиях, так с той минуты и не отходит от дочери. То по голове погладит, проведет пухлой ладонью по косам, то за руку возьмет, то за плечо тронет и все заглядывает в глаза, глядит не наглядится. А Турдыгуль словно вся из смешливых искринок соткана: улыбается, шутит, озорным ветерком по двору носится. Вспомнит, как петух поклевал ее вот у этой урючины, и смеется. Возьмет в руки старое платье свое, и улыбка по лицу побежит. Даже дряхлая овчарка, что, как увидела девушку, трется и трется о ее ноги, и та, кажется, вызывает в Турдыгуль какой-то умиленный восторг.

Только хмурое лицо Танирбергена омрачает этот счастливый весенний день. Когда, спрыгнув с арбы, Турдыгуль вбежала во двор, портного будто какая пружина подбросила. Сорвался с места, кинулся из юрты. На пороге застыл. В глазах еще светится добрая отцовская нежность, а тонкие губы уже накрепко сжаты и на щеках желваки. Турдыгуль подошла, коснулась руки Танирбергена, проговорила тихо: «Отец!..» Заметались глаза Танирбергена, поднятая для ласки сухая рука невольно повисла в воздухе, глухой стон прорвался из горла. Подавил. Пересилил себя, отвернулся.

Через час, проведав о приезде давней подруги, потянулись во двор соседские девушки. Одни приходили тайком, вопреки строгим запретам родителей. Другие являлись открыто. Осматривали Турдыгуль пугливыми глазами, ощупывали, будто с того света вернулась, сидели, не решаясь промолвить слова. Турдыгуль сама положила конец этой боязливой скованности:

– Ну, чего вы? Не узнаете, что ли? Я это, я, Турдыгуль!

– Вроде бы и правда – похожа, – откликнулась самая бойкая. – В городе, толкуют, каких чудес не бывает! Не подменили?

– Что вам сказать, подружки? Меняют, конечно. Только не лицом – душой, – улыбнулась Турдыгуль. – Показать?

– А не страшно? Вдруг призраком обернешься...

– Ты не шути, беду накличешь, дура! – испуганно оборвала подругу девушка с серым, бескровным лицом, на котором ночными светляками горели большие черные глаза. Оглядевшись по сторонам, шепнула Турдыгуль: – У нас тут такое – не расскажешь. Дух святой объявился. Небо, говорит, на землю падет, геенна огненная всех нас за грехи поглотит...

– Это в чем же вы так провинились? – иронически усмехнулась Турдыгуль.

– А в чем? Много грехов сотворили. Богатство и землю делить – божья воля, а мы самочинно. Речи кощунственные. Опять же, такие, как ты, обычай нарушили, против веры отцов пошли. А он ведь все видит, все знает...

– Ну, если слышит, пусть накажет меня, – рассмеялась Турдыгуль озорным, нервным смехом и громко крикнула, задрав к небу голову: – Эй, ты, милостивый и милосердный, не буду я жить по твоим законам! Слышишь? Не буду! Ну, покарай меня, если ты есть!.. Молчишь? Значит, нет тебя. Святоши выдумали!

Девушка с серым лицом зажала руками уши, стремглав кинулась со двора. Потрясенные этим страшным кощунством, обомлели все остальные. Несколько минут в напряженном молчании они ждали еще, что сейчас произойдет нечто жуткое, непоправимо кошмарное. Но время шло, а земля под Турдыгуль не разверзлась и гром небесный не поразил ее за богохульство.

Через час, сбившись в юрте вокруг Турдыгуль, девушки слушали ее рассказы о городе.

– Человек рождается для счастья, а кто отбирает его у нас – воры и злодеи! Таким руки сечь! – ораторствовала Турдыгуль, и подруги, ошеломленные ее речами, сидели притихшие, зачарованные.

– А это не страшно, город? – робко спросила Нурзада, дочь Калия. – Говорят, беспутство, разврат...

– Ложь! На меня поглядите! Разве такая? А Джумагуль? Она скоро школу закончит. Большим человеком будет. А жена Дуйсенбая – помните? – на певицу учится. Лучше соловья поет. Честное слово!

Кто-то несмело спросил:

– А нас примут, если приедем?

– Обязательно примут. Скажете только, Турдыгуль прислала – в самую лучшую школу пошлют, – весело рассмеялась девушка и обняла за плечи подругу.

Бибиайым стояла на пороге, и чувство гордости за свою дочь сменялось на ее лице зловещей тенью страха.

Танирберген вернулся домой в сумерки, злой, бледный, с какими-то затуманенными, блуждающими глазами. Он молча остановился в дверях, ухватившись рукой за косяк. Оглядел всех тяжелым хмельным взглядом, не промолвил ни слова. Будто спугнутая воробьиная стайка, всполошились, разбежались по своим дворам подруги. Выпроводив последнюю, Турдыгуль подошла к отцу, привалившемуся спиной к голому стволу урючины, спросила встревоженно:

– Вам... что с вами, отец?

Танирберген подался вперед, пошатнулся, с трудом удержался на ногах:

– Ты... ты не вернешься туда... Слышишь? Не вернешься!

– Нет, отец, мне иначе нельзя.

– А я говорю...

– Отец!..

Костлявым кулаком портной ударил Турдыгуль в грудь. В глазах его вспыхнула бешеная ненависть. Но в следующее мгновение голова Танирбергена бессильно поникла, и голосом, в котором смешались мольба и угроза, он сказал:

– Тогда уезжай! Уезжай!

– Хорошо. Я завтра уеду.

– Сегодня! – истерично крикнул портной. – Собирайся!

Туребай явился некстати. Он это понял сразу, едва ступив во двор. Хотя, отчего же некстати, если его приход поможет предотвратить скандал, который вот-вот разгорится пожаром?

– Здравствуй, сосед. Кричишь, будто снес золотое яичко. Или наглотался яиц – голос прорезался?

Танирберген насупился, исподлобья глядел на незваного гостя.

Из груди портного вырвался невнятный звук – то ли вздох, то ли ругань. Оттолкнувшись от ствола, он шаткой походкой направился в дом, ногой открыл дверь, скрылся.

Турдыгуль стояла растерянная, удрученная. Нет, она не ожидала того, что, встретив, отец бросится ее обнимать, простит и забудет ее своеволие. Она понимала, что глухая обида еще бередит отцовскую душу. И все же такой враждебной непримиримости, такого крутого упорства Турдыгуль предположить не могла – иначе зачем же так настойчиво ее зазывали домой? В глубине души уже шевельнулось тревожное подозрение: а не для того ли все это сделано, чтоб обратно ее заманить, упрятать за немыми стенами юрты? От этой мысли все внутри похолодело. Девушка инстинктивно схватилась за руку Туребая, пугливо прижалась плечом.

– Ничего, перекипит – остынет. Не думай об этом, – успокоил ее Туребай. – Завтра девушек соберем. Нужно о городе, о школе рассказать, да так, чтоб возвращалась уже не одна. Сумеешь?

– Попробую, – слабо улыбнулась Турдыгуль и вдруг заговорила таинственным шепотом, горячо, увлеченно: – Я расскажу им о женщине, которая стала звездочетом. Астроном называют. Ночью, когда все на земле спят, она смотрит на звезды. Они большие и яркие и совсем близко, потому что у нее есть такая волшебная труба. А там, на этих звездах, живут другие люди, и все у них по-другому: светло и чисто... Вот выучусь я, тоже звездочетом буду.

Несусветные фантазии девушки начинали беспокоить Туребая: уж не тронулась ли она там? Перестаралась в ученье. Посмотрев на нее озадаченно, произнес преднамеренно мягко, ласково:

– Люди? На звездах? Зачем сказки рассказываешь? Ты лучше завтра правду расскажи – про землю, про новые законы. А сказки в другой раз, ладно?

– Не сказки, не сказки это! – воскликнула Турдыгуль с искренней обидой в голосе и через минуту добавила мечтательно: – Вот бы полететь к ним туда, на самую яркую...

– Ну, ты поспи – небось устала с дороги. Завтра пройдет, – отечески погладил девушку по голове Туребай.

Долго ворочалась, не могла уснуть Турдыгуль. Ей мерещились небо в яркой россыпи звезд и странные существа с горящими глазами, и сказочный замок, залитый лунным светом...

В полночь чуткий сон Бибиайым был нарушен какими-то неясными шорохами. Поднялась, осторожно прислушалась. Будто птица крыльями бьет. В темноте нащупала дверь, отворила неслышно. По двору кралась черная тень, колыхнулась, пропала в воротах. Мысль, как острый кинжал, полоснула старуху. Вскинула руки, воплем распорола ночь: «Доченька: Дочка!..»

Турдыгуль лежала с открытыми глазами. Над ней, дрожа всем телом, склонился Танирберген.

5

Породистый жеребец Дуйсенбая, на котором Турумбет отправился в шальные набеги, успел привыкнуть уже к крутому нраву наездника. Каким-то особым чутьем угадывало животное волю хозяина и покорно ей подчинялось. Только это чутье могло еще как-то уберечь коня от пинков и тяжелых побоев. Но сегодня своенравный хозяин вел себя до крайности необычно: ни разу не огрел камчой, не пнул ногой в бок, не осыпал свирепой бранью. Такого послабления от Турумбета иомудский скакун не припомнит за все их знакомство. Странно. Жеребец осторожно потянул удила, осмелев, помотал мордой, узда, выпущенная наездником из рук, свободно болталась на холке. Почувствовав волю, конь подался к обочине тракта, сонливо побрел на пойменный луг, влажными губами стал выщипывать редкие кустики прошлогодней травы. Но самое удивительное было потом: очнувшись от глубокой задумчивости, всадник не стал колотить жеребца, не пугнул его зычной руганью. Грустно спустился на землю, разнуздал, сгорбившись, уселся на низкий пенек.

Со вчерашнего дня потеряла покой душа Турумбета. Ноет, щемит. И чувство – точно измарано, загажено все внутри, точно загнали туда стадо баранов. Временами такой едкий, гнилостный дух подымется к горлу, хоть плюйся. Плюется. Не помогает. А перед глазами – хоть зажмурь, хоть лупи их на яркое солнце – все одно, все одно. Не отгонишь. Раз пройдет от начала до края, корежа сердце каждой подробностью, в другой раз заворачивает. Другой раз пройдет, и опять все сначала. Не иначе, наважденье какое...

К отряду Таджима Турумбет пристал, как обычно, в лесу. Теперь уже, наученный прошлым, не стал перед отъездом из дома тратить на ужин своего петуха – знал, перед походом накормят. В полночь сердобольный ахун напутствовал их благословением и молитвой, повторял все те же до скуки привычные слова. Турумбет зевал, концом кнутовища почесывал спину, разглядывал знакомые лица. До рассвета успели пройти верст двадцать. На день притаились в густых тугаях. Все шло своим чередом, не предвещало ни особой радости, ни беды.

Только село солнце, пробились сквозь легкий туман колючие звезды, снова тронулись в путь. Уже ко вторым петухам приметили на горизонте редкие огни городских фонарей. Таджим осадил коня, подождал, пока подъедут отставшие, разбил отряд на четыре группы. С четырех сторон ворвутся они в город. Сигнал – выстрел. У каждой группы – своя цель. Главное – рубить и стрелять, жечь и грабить. Встреча на площади, где штаб турткульских большевиков.

Турумбет оказался в той группе, которую вел сам Таджим. Хищными зимними волками подбирались они к городским окраинам. Неслышно миновали кладбище, выехали на широкую улицу. Поравнявшись с мечетью, Таджим вытащил из-за пояса револьвер и на полном скаку выстрелил в воздух. И тут же тихая ночь дрогнула от диких криков, беспорядочной стрельбы, звона бьющихся стекол. Будто невиданной силы подземный толчок всколыхнул, пробудил спавший город. Дробно застучал пулемет, кто-то неистово заколотил бруском по рельсу, криком немых надрывались коровы. В паническом страхе заметался по улице случайный путник. С каждой минутой шквал криков и рева, стрельбы и звона, лая и грохота подымался все выше. Казалось, этот шквал неудержимой волной половодья затопит, сметет, поглотит все дома и деревья, людей и животных.

Турумбет несся рядом с Таджимом. Он тоже что-то кричал, размахивая обнаженной саблей, гнал и без того летящего коня. У железных ворот, что приткнулись рядом с двухэтажным домом, Таджим с трудом остановил разгоряченных нукеров.

– Здесь! – крикнул он и револьвером ткнул в сторону большого дома. – Они здесь все!

Ворота оказались запертыми. Несколько нукеров, спешившись, кинулись их отворять. Одни в остервенении колотили по железу прикладами, другие что есть силы налегали плечами. Кто-то, самый отчаянный, дикой кошкой вскарабкался на ворота. Он уже приготовился прыгнуть во двор, но в последний момент вскинул руки, зашатался, замертво свалился на головы своих сподвижников.

– Они нас... они стреляют! – не то удивился, не то еще больше рассвирепел Таджим. – Всех перережем, собак! Всех! Н-ну, джигиты!

Под напором десятка тел ворота поддались, с грохотом рухнули на землю. И тотчас по железу застучали сапоги и подковы. Нукеров встретили ружейными выстрелами. Сухопарый юнец, скакавший рядом с Турумбетом, клюнул носом, выронил из рук занесенную над головой саблю, будто нехотя свалился набок.

Двор оказался большим, загроможденным какими-то неразличимыми в темноте строениями, разгороженным высоким кустарником. В первую минуту ни сам Таджим, ни нукеры его не могли разобрать, откуда по ним стреляют. Завертелись на месте, разряжая винтовки кто в кусты, кто в окна и двери. Наконец разглядели: из окон. Бешеной сворой бросились, вышибли дверь, столпились в темном проеме. И тут в спину им грянули новые выстрелы. Теперь уже стреляли из-за кустарника.

Притаившись за стволом, Турумбет увидел, как шевельнулась в кустарнике фигура. Одна, другая. Упал на землю, прополз по-змеиному несколько метров, подкрался к ним сбоку. Вот они, рядом, слепой попадет. Турумбет подымает винтовку, прицеливается, нащупывает пальцем холодный курок. И вдруг будто что его по глазам ударило: в мерклом сумеречном свете ему почудилось на винтовочной мушке лицо Бибигуль. Подался всем телом вперед, вперился взглядом – она! Растерялся. Завертел головой, будто искал, у кого бы спросить совета. А Бибигуль, словно почуяв что-то недоброе или, может, захваченная дурманящей властью боя, поднялась, выбежала вперед, на открытое место.

Все, что случилось в следующий миг, Турумбет вспоминает с трудом – все перепуталось, смешалось, огнем обожгло его сердце. Он не раздумывал, что ему делать, какое принять решение, – пальцы рук, глаза, плечи, словно выйдя из повиновения Турумбету, словно больше они не принадлежали ему, действовали самостоятельно. Он смутно помнит, как возникла перед Бибигуль грозная фигура всадника. Это Таджим несся на женщину с высоко занесенной саблей. Свистнув, сабля опустится на голову бывшей жены Дуйсенбая, и тогда... Но прежде чем опустилась сабля, прыжком барса кинулась из-за кустарников на Бибигуль белая взлохмаченная фигура. Оттолкнула, свалила на землю. Что-то очень знакомое было в этой фигуре. Кто она? Кто? И будто молния осветила былое – Санем!.. Удар сабли пришелся в плечо, глубоко рассек грудь. С дикой яростью Таджим дернул саблю, вырвал из обмякшего тела, поднял над головой для нового удара. В хищном оскале сверкнули из-под усов ровные белые зубы.

Турумбет не слыхал выстрела. Он ощутил только резкий толчок приклада в плечо. Потом, будто в замутненном сне, он увидел, как вывалилась из рук Таджима тяжелая сабля, как, скорчившись, Таджим схватился за бок, уперся грудью в крутую лошадиную шею. Жеребец встал на дыбы, чуть не скинув наездника, повернулся, крупным галопом помчался к воротам.

К лежавшей навзничь Санем подбежала женщина:

– Мама!.. Мамочка!

Турумбет вздрогнул: она, Джамагуль! Заученным движением отвел затвор, загнал в ствол новый патрон, прицелился.

Обескураженные исчезновением своего предводителя, нукеры отступали к воротам. Через каждые несколько метров они останавливались, стреляли по окнам, где мелькали возбужденные, испуганные лица. В глубине двора вспыхнул пожар. Турумбет опустил винтовку, отполз подальше от сухого кустарника, поднялся, побежал к воротам...

Жеребец Дуйсенбая мирно пасся на пойменном лугу. Подперев рукой подбородок, сидел на пеньке Турумбет. Тяжелые, скверные чувства грызли джигита. Он сплюнул, резко помотал головой, чтобы отогнать навязчивые видения. Не помогало. Снова с какой-то неправдоподобной медлительностью Таджим заносил над головой острую саблю, скалился, подымался на стременах, вытягивался всем корпусом вперед. Сабля плавно опускалась на спину Санем, мягко и беззвучно рассекала тело, будто это было вовсе и не человеческое тело, а канар с сухим хлопком, воздушное облако. Потом вдруг Санем поворачивалась к Турумбету лицом, но это было не сегодняшнее, сморщенное старушечье лицо, а то, другое, которое он видел, когда впервые приезжал свататься к Джумагуль. Затем неожиданно и совершенно необъяснимо являлась новая картина, и Турумбет заново переживал гнетуще-постыдную сцену изгнания Санем из юрты. Что-то язвительное кричала Гульбике, беспомощно всхлипывала Джумагуль, а Санем старалась ее успокоить, гладила по спине, улыбалась неловкой, виноватой улыбкой. Но самое страшное было видеть, как Таджим яростно вырывает саблю из обмякшего тела старухи. Падая, она оборачивалась лицом к Турумбету, будто искала у него защиты или ответа, и он явственно слышал ее последние, точно саблей отрубленные слова: «За что? За...»