Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 63 страниц)
– Ко мне... Больше некуда... Хотя, понимаете сами, и риск для меня большой – вдруг кто заметит! – да и труд тоже немалый. Впрочем, чего не сделаешь для вас, Дуйсеке!
Всю ночь, обливаясь потом, спотыкаясь в темноте о коряги, будто воры, таскали они тяжелые, набитые до отказа мешки. Сухопарому Ходжаниязу работа давалась полегче. Дуйсенбай, заплывший жиром старик с животом, вздувшимся гигантской грушей, к рассвету едва переставлял ноги.
– Передохнем? – уже не раз предлагал батрачком, но Дуйсенбай торопил:
– Еще одну ходку, душа моя! Еще одну...
Когда рассвело и переброску зерна пришлось прекратить, Дуйсенбай заглянул в яму и тяжко вздохнул: едва ли четвертую часть успели выбрать они за эту ночь – первую трудовую ночь в жизни бая.
В тот же час, разглядывая заваленный мешками амбар, Ходжанияз с удовлетворением потирает натруженные руки: недаром поработал! Растянувшись на подаренной Дуйсенбаем кошме, он засыпает глубоким, спокойным сном человека, успешно исполнившего свое нелегкое, но важное дело.
А Дуйсенбаю не спится: сейчас придут, сейчас откроется яма, и он полетит туда, и его зароют в зерне. Зерно набивается в уши, в нос, в рот. Ему уже нечем дышать – он задыхается!.. Дуйсеке вскакивает, ошалело водит глазами по комнате: нет, еще не пришли, пока еще можно что-то придумать...
В полдень, бледный, с набрякшим лицом, он является к Туребаю. Долго расспрашивает того о здоровье, о городских новостях, о том, как растут близнецы, и под конец заявляет:
– Слыхал, с хлебом плохи дела, цены на базаре – не подступишься, и людям есть нечего. Так я, Туреке, что хотел предложить: имеются у меня кой-какие припасы, пусть бы, кто победней, взял у меня. На будущий год, даст бог, урожай будет обильный – вернут. А не вернут – тоже ладно. Только б не видеть голодные лица. Сердце болит.
– А ты как же? – спросил Туребай, уже никак не ожидавший от Дуйсенбая такого благородства и самопожертвования.
– А я что? Семья небольшая, как-нибудь обойдемся. Чего мне теперь нужно, Туреке? Добрую память в людях по себе оставить, только и всего.
Дуйсенбай сам привел Туребая к яме под айваном, сам помогал грузить зерно на арбу и, щеголяя своей добротой, широко улыбался, шуткой подбадривал людей. Когда погрузили последний мешок, он подошел к Туребаю и, будто превозмогая неловкость, промолвил несмело:
– Память людская на добро не очень-то крепкая, душа моя аксакал. Мне бы расписочку, так, для порядка.
С распиской, скрепленной оттиском Туребаева пальца, он проводил арбу за ворота и, вернувшись в дом, долго подсчитывал в уме убытки и прибыли. Убытки, конечно, были тяжелые. Но и прибыль какая-то тоже была: пусть теперь скажут, что Дуйсенбай против новой власти идет! Расписочка – она документ!.. А что до зерна, так не последнее ж отдал: слава богу, хватило ума другую яму вырыть в лесочке...
17
В кабинет Гафурова – нового председателя окрисполкома – Туребай входил с внутренней дрожью: не пропали даром уроки Нурсеитова! Эта робость объяснялась еще и тем, что Гафуров, как успел прослышать от людей аксакал, из больших начальников вышел – поговаривали, будто раньше в ТуркЦИКе работал, с самим товарищем Фрунзе Бухарский эмират крушил, сейчас в Каракалпакию брошен на укрепление.
Против ожиданий Гафуров оказался человеком простым и уважительным: завидев Туребая, поднялся, вышел навстречу, дружески пожал ему руку. Со всеми положенными почестями отнесся к аксакалу и другой мужчина, что был в кабинете, – моложавый, лет двадцати пяти – двадцати семи, не больше, русый, с голубыми глазами и очень светлой, похоже прозрачной, кожей лица.
Гафуров представил:
– Козлов, Александр Александрович, наш человек, с двадцатого года в Туркестане. Раньше в Сормове на заводе работал. Огонь и воду прошел. На такого, как на себя самого положиться можно – не подведет. Так говорю, Саша?
– Да так, только уж больно красивый портрет с меня пишешь. Как для выставки.
Посмеялись, подмигнули друг другу, потом Гафуров сказал:
– А Туребай Оразов – аксакал Мангита. Вот с ним и будешь работать.
Туребай удивился: как это они будут вместе работать, какое у них совместное дело? Но спрашивать, кидаться наперерез человеку с вопросами – не в традициях каракалпака. Нужно ждать, и со временем все объяснится. Терпение, Туребай, терпение! И Туребай ждет до тех пор, пока Гафуров не начинает рассказывать сам. Начинает он так:
– Не стану учить тебя политграмоте – сам понимаешь: социализм – это, кроме всего остального, создание такого количества продуктов, чтоб хватило на всех. А как добьешься этого, если из года в год один и тот же урожай собираем – немного побольше, немного поменьше. Так говорю, аксакал?
Туребай кивнул утвердительно.
– Ученые говорят, с той же земли можно взять в пять, в десять раз больше! А что для этого нужно? – Гафуров сделал короткую паузу, загасил папиросу, сам же на свой вопрос и ответил: – Ну, нужно, положим, для этого многое. Но все по порядку. Сегодня необходимо кончать с кустарными, дедовскими способами обработки земли – с омачом, волами, с чигирем – словом, со всей феодальной рухлядью! Вместо нее – тракторы, железные плуги, сеялки, а там и комбайны.
– Ты бы попроще, а то тракторы, комбайны... Сказал бы еще – электростанции! – произнес Александр по-русски и сам очень доходчиво, по-крестьянски стал объяснять Туребаю смысл этих загадочных для него вещей. И хотя в рассказе его каракалпакские слова путались с русскими и узбекскими, Туребай хорошо понимал Александра.
– В общем, так, – подвел черту Гафуров. – Государство за свой счет дает вам машины для обработки земли, строит в вашем ауле МТС – первую в округе, а вы уж давайте, другим пример покажите!
– МТС – это что? – спросил Туребай.
– МТС – это машинно-тракторная станция, ну, одним словом, кузница социализма в ауле. Понятно? Значит, забирай с собой Александра, устрой его там к кому-нибудь на квартиру – и за дело.
– Товарищ Александр поедет в аул? – переспросил Туребай, не уверенный в том, что правильно понял слова Гафурова.
– К вам поедет, надолго, а может, и насовсем. Для того и прислан.
– Я сейчас по дороге на несколько дней в Турткуле останавливался, в общежитии. Так мне там парень один попался – из ваших мангитских, – много интересного про аул рассказал. Про вас, про батрачкома, Ходжанияза, Бибиайым, Дуйсенбая... Со всеми перезнакомил.
Туребаю хотелось спросить Александра, кто же такой этот парень, но и на этот раз решил потерпеть: в конце концов все само собой должно выясниться, без лишних вопросов.
– Вместе с ним и приехали сегодня в Чимбай, – продолжал Александр. – Хотел топать прямо в аул, я удержал: подожди, говорю, пойдем в четыре ноги – веселей будет.
– Ну что ж – желаю успехов! – протянул на прощание руку Гафуров. – Освоишься – приезжай. Потолкуем. – И к Туребаю: – Вы уж там в обиду его не давайте. Под твою ответственность, аксакал.
Только теперь, когда Александр встал, Туребай как следует разглядел его крепкую, словно литую, фигуру – широкие плечи, под рубашкой вздутые бугры мышц, кулаки будто кувалды. «Да, такого обидеть... – подумал Туребай уважительно. – Такой как бы сам кого не обидел».
Спустившись с крыльца исполкома, Александр обвел взглядом площадь, произнес удивленно:
– Куда ж это попутчик мой девался? Или наскучило ждать – сам пошагал?
Они заметили его одновременно. Из переулка, втекавшего в площадь, неторопливой походкой вышел мужчина в городского покроя костюме, с пальто, переброшенным через руку, и с ярко-оранжевым чемоданом в другой. Это был Турумбет.
Ничто так не поражает в старом знакомом, как внешние перемены. Внутренние, если они и произошли, откроются не в первый момент, постепенно. Внешние бьют в глаза сразу.
Аксакал замер. Турумбет, который годами не менял рубахи и пыль с сапог смахивал только по большим праздникам, вечно небритый и заспанный, – Турумбет стоял перед ним во всем блеске городского щеголя. Неизвестно было даже, как теперь с ним разговаривать – по-прежнему на «ты», или на «вы» по новому обычаю, именем отца величать?
Турумбет подошел, протянул аксакалу руку, спросил обо всем, о чем положено спросить человека после долгой разлуки. Туребай отвечал, хотя ему и казалось, что ученый земляк слушает его вполуха, что все рассказы об аульных делах Турумбету до крайности безразличны. Именно это обидное чувство и заставило его замолчать.
– Ну, справился со своими делами? – спросил Александр Турумбета. – А то я готов. Нам с товарищем аксакалом теперь побыстрее бы в аул.
Турумбет заколебался, ответил невнятно, уклончиво:
– Мне бы с одним человеком здесь повидаться, да не знаю...
– В окроно?
– Там уже был. С Маджитовым разговаривал. Сказал, сам приедет открывать у нас школу, когда помещение подыщу.
– Ну, так чего же еще? Поехали! – наседал Александр.
– Да мне бы с человеком одним встретиться нужно... – и в глазах Турумбета мелькнула какая-то непривычная грусть. Туребай догадался: о Джумагуль говорит, с ней хочет встретиться. Но виду не подал, отошел, стал поправлять на кобыле сбрую.
Козлов уговорил Турумбета – не пошел он искать человека, с которым хотел повидаться. Вслед за Туребаем и Александром взобрался на арбу, и вскоре они катили уже по раскисшей от весенних дождей вязкой дороге.
18
Третью ночь Джумагуль не смыкает глаз. Задыхается, стонет в бреду ее девочка.
– Выпей, маленькая, ну, выпей, родная!
Но голова Тазагуль бессильно падает на подушку, лекарство проливается на пол.
Врач, которого привела Джумагуль, поставил диагноз – крупозное воспаление легких, выписал лекарства, сказал, что нужно делать и как ухаживать за больной. Только что проку во всех его лекарствах и наставлениях, если Тазагуль день ото дня хуже! Вчера еще разговаривала, глаза открывала – сегодня совсем не приходит в сознание. Что же делать? Что делать?..
В отчаянии уронив на колени голову, Джумагуль рыдает, на десятки ладов – то ласково и просительно, то призывно и требовательно – повторяет имя ребенка, в бессилии призывает аллаха.
Теплая человеческая рука ложится на плечо Джумагуль. Она разгибается и сквозь слезы, застлавшие глаза, с трудом различает крупное женское лицо. Кто она, эта женщина? Где-то встречалась с ней Джумагуль. Но какое это имеет сейчас значение?
Женщина обнимает Джумагуль, притягивает ее к себе, и Джумагуль доверчиво прижимается мокрым от слез лицом к пышной груди, на которой висит огромный, с добрый арбуз, медный амулет. Она не спрашивает ее имени, не интересуется, зачем и почему эта женщина здесь. Да и к чему все вопросы, если человек приходит к тебе в такую минуту?..
До рассвета, тесно прижавшись друг к другу, сидят над постелью ребенка Джумагуль и жена Коразбекова. Каждый вздох, каждый стон Тазагуль то тенью тревоги, то светлым лучом надежды ложится на их утомленные лица, такие разные, несхожие, чужие...
Чужие?
Утром девочке полегчало. Жар, который мучил ее, начал спадать. Тазагуль открыла глаза, слабым, сдавленным голосом попросила воды и снова упала головой на подушку.
Уже ушел врач, осмотревший больную и клятвенно заверивший мать, что все опасности позади и девочка будет жить. Ушел забегавший ненадолго Маджитов – торопился встретить жену, третьего дня уехавшую в дальний аул. Ушла, оставив на столе чай и горячие лепешки, сердобольная соседка. Кызларгуль – жена Коразбекова – не торопилась. Сидят, лишь время от времени перекинутся словом, обменяются взглядом уставшие женщины.
– Ты бы легла.
– Посижу.
– Которое лекарство капать теперь?
– Я сама.
И после долгого молчания снова:
– Дышит вроде полегче, а? Послушай.
– Хрип пропал, главное.
Сквозь щели в затворенных ставнях пробивается солнечный свет. Изредка с улицы долетит то скрип арбы, то лай, то резвый ребячий вскрик. В комнате тихо, сумеречно, покойно.
– Ты прости меня, что я тогда тебя так... – негромко говорит Джумагуль и сжимает женщине руку.
– Я «прости»? – искренне удивляется Кызларгуль. – Дурой была, вот и все! Спасибо, глаза мне открыла.
На этот раз молчание длится недолго.
– А знаешь, вот бегаем мы, ругаемся, радуемся, если что по-нашему получается, плачем, когда не выходит... И вдруг со смертью столкнешься... Не своей – вообще...
– С чего это тебя на кладбищенские раздумья потянуло? – перебивает Джумагуль жена Коразбекова.
– Нет, ты послушай... Смерть... И вдруг все то, что было твоим счастьем, твоим горем, из-за чего ругалась, мучилась, ночей не спала, – все вдруг становится в твоих глазах таким пустым, ничтожным, глупым... Не думала об этом?
– Отчего же не думала? От этих мыслей, милая, никто не уйдет. Смерть, она многих вещей истинную цену устанавливает – где чистое золото, а где подделка... – и, поразмыслив, обведя ясным взглядом Джумагуль, спящего в постели ребенка, жена Коразбекова добавляет: – Только нельзя, неправильно это ценности жизни мерять глубиной могилы. Так, душа моя, мудрые люди, слыхивала, толкуют...
19
Весть о создании МТС встретили в ауле с настороженностью и опаской: что она за штука такая, к добру или к злу? Мнения высказывались разноречивые.
– Деды и прадеды наши не глупее нас были, а чтоб железом землю ковырять, которая, как мать родная, человека кормит, такого никогда не бывало, – рассуждали те, кто стоял поближе к Мамбету.
– А русские люди железом и пашут, и жнут, а хлеб их не хуже нашего, – возражали другие.
– Ну русские нам не пример – они и свинину едят!
В первые дни даже Туребай этому доводу ничего не мог противопоставить.
Но как это часто бывает, там, где бессильны слова, лучшим доводом становится дело.
С первых же дней по приезде в аул, не дожидаясь общих собраний и коллективных решений, Александр, засучив рукава, стал к наковальне. Салий – единственный в Мангите кузнец – только диву давался, как ловко орудует Александр клещами и молотом, какие чудеса творит он с железом. Будто и вправду оживало оно в руках русского мастера. Такое искусство в глазах рабочего человека многое значит. И Салий – опытный кузнец, не одного коня на своем веку подковавший, ошиновавший не одно колесо – проникся к приезжему почти благоговейным уважением. Он добровольно взял на себя обязанность подмастерья – раздувал мехи, шуровал уголь в печи, закалял или отпускал поковку и при этом не сводил глаз с Александра, с его рук.
С Салия все и пошло. Однажды, пока в горне раскалялся металл, он спросил Александра:
– Скажи, брат, как понимать это слово твое – МТС?
Занятый делом, Александр не стал вдаваться в подробности:
– МТС – это кузница. Только в этой, в твоей, мелочь куют, а там... Ну, как бы тебе попроще сказать?.. Там куют народный достаток. Ясно?
С этого дня Салий стал самым рьяным агитатором за МТС. Кто б ни пришел, ни заглянул к нему в кузницу – а в весеннюю пору редкий дехканин обойдет ее стороной, – первым делом он должен был выслушать проповедь кузнеца. Эмтээс превратилась в его устах в мэтэсэ, а Александр именовался теперь Мэтэсэ-джигит. И чем больше людей посещало кузницу Салия, выслушивало его горячие речи, тем больше сторонников МТС становилось в ауле. Впрочем, самые веские доводы в пользу машинно-тракторной станции дехкане уносили все же не в голове, забитой путаными объяснениями Салия, а в карманах или на плече – искусно выкованный Мэтэсэ-джигитом кетмень, починенный после многих лет бездействия ржавый замок и даже – гордость владельца – ходики.
Особым испытанием для авторитета приезжего стал чигирь – простейшее водоподъемное колесо. Простейшее-то оно, конечно, простейшее – хитрого в нем ничего, а вот за зиму, пока не работало, что-то разладилось в нем, и теперь, сколько ни бьются дехкане, ни с места. Уже и подымали, и опускали его, и в воду под черпаки лазили – вдруг там, под водой, что цепляет, – а чигирь будто мертвый. Тут и кинулись люди за Мэтэсэ-джигитом. Осмотрел его мастер, деревянную ось, которая от влаги разбухла, металлической заменил, на кольца поставил, и завертелся чигирь, захлюпала в арычке вода.
Но настоящая слава пришла к Александру, когда, быть может, сам того не желая, завоевал он симпатии женщин. А произошло это так.
Всю дорогу, пока ехали из Чимбая в Мангит, Турумбет отчужденно молчал, сторонился долгого разговора. «Переживает парень, что с Джумагуль, с дочкой не повидался», – решил про себя аксакал. Но потом явилась другая догадка: возгордился, брезгует нами, шибко грамотный стал! И, обиженный этой догадкой, начал донимать Турумбета вопросами. Тот отвечал неохотно, будто трудов ему стоило выдавить из себя несколько слов.
– Учителем, стало быть, будешь?
– Учителем.
– А школа где твоя будет?
– Найдем.
– А кого учить-то будешь – детей, взрослых?
– Ага.
– Чего «ага»?
– Всех, кто захочет.
Туребай обозлился, спросил с подковыркой:
– Писать научился?
– Да вроде.
– Выходит, писать научился, а говорить разучился? Так, что ли?
На этом их беседа закончилась.
Уже когда въезжали в аул, Туребай сказал Александру:
– Пока у меня поживешь, а там чего-нибудь подыщем.
И туг точно развязали язык Турумбету – затараторил, закудахтал, как несушка:
– Брат Александр ко мне пойдет, у меня жить будет. Такой уговор был. Иначе нельзя. Очень прошу... А, брат? – При этом Турумбет хватал Александра за руку, заглядывал в глаза, локтем отстранял аксакала.
– Да вы уж сами меж собой... – как-то неловко почувствовал себя Александр от таких настойчивых уговоров.
Аксакал не настаивал: может, и правда, у Турумбета приезжему будет сподручней, чем у него, Туребая, – как-никак двое младенцев в доме. Аксакал не настаивал, но горячность, с какой Турумбет зазывал к себе Александра, удивила его и озадачила. С чего это он вдруг таким добрым, хлебосольным хозяином стал? В городе научили? Или другая, тайная на то причина имеется?.. Ответа на свой вопрос Туребай не нашел и отпускал Александра в дом к Турумбету с неспокойной, растревоженной душой.
Гульбике, которая с годами обмякла, сгорбилась еще больше, не сделалась, однако, добрей. Все так же досаждали людям ее истеричные крики, с тем же ругательным хрустом перемалывал имена соседей ее беззубый, шамкающий рот.
Гостя, приведенного сыном, Гульбике встретила враждебной воркотней, а после того как Турумбет, вызвав на улицу, сказал ей несколько недвусмысленных слов, конечно же, назло и сыну, и этому русскому парню, она стала ронять, задевать, переставлять с места на место все, что могло звенеть, шуршать, скрипеть или дребезжать. Это продолжалось и ночью, отчего Александр вскакивал и бессмысленно таращил глаза, а Турумбет разражался отборной бранью. Гульбике извинялась, кляла свои подслеповатые старческие глаза, но как только мужчины засыпали, все повторялось сначала.
Конец необъявленной войне против Александра был положен самым неожиданным образом.
Однажды, вернувшись из кузницы, Мэтэсэ-джигит подошел к Гульбике, с натугой вращавшей рукоять домашней мельницы.
– Упарились, мамаша. Давайте покручу.
Гульбике не откликнулась: во-первых, какое тебе дело, джигит, до моей упарки – а может, мне нравится? Во-вторых, где ж это видано, чтоб мужчина с домашней мельницей возился? Позор! Да такого мужчину и мужчиной не назовешь!
Вероятно, последнее соображение и заставило Гульбике изменить свое решение: пусть крутит, пусть видят все, какой это мужчина! С ехидной усмешкой она отступила в сторону, готовая стать свидетелем позора и бесчестия своего противника.
А Александр, не подозревавший этого ужасного подвоха и грозившей ему опасности, спокойно присел к мельнице, взялся за рукоять, начал вращать. Через пять минут лицо его покрылось потом, заныла скрюченная спина.
– Да это ж, мамаша, не мельница, – адская машина!
Не удостоив его ответом, Гульбике ушла в юрту, а Александр, осмотрев со всех сторон «адскую машину», начал ее разбирать.
Когда через час старуха вышла из юрты, мельница была, уже разобрана до конца. Старуха схватилась за голову, издала гортанный воинственный клич и, будто пораженная громом, села на землю.
– Ой-бой!
– Не горюй, мамаша! Перемелется – мука будет, – попытался было Александр шуткой отвести от себя гнев старухи. Но Гульбике не унималась. На ее истошный крик уже начали сбегаться соседи. Тогда Мэтэсэ-джигит быстро собрал в мешок части разобранной «адской машины» и побежал в сторону кузницы.
Он появился только на следующий день, хоть Турумбет и ходил за ним в кузницу. Появился с тем же мешком на плече, с той же озорной улыбкой. Вытащив и поставив на землю мельницу, которую за ночь он успел переделать. Александр победоносно изрек:
– Вот, мамаша, прошу привести в движение!
Но Гульбике не пошевелилась. Гримаса обиды, презрения и чего-то еще, невыразимо страдательного, свела ее сухое лицо. Пришлось Александру самому пойти за зерном, засыпать его в приемное отверстие мельницы и покрутить рукоять. Мельница шла легко и бесшумно, тонкая мука струйкой стекала в бадью.
Так и не притронулась Гульбике к переделанной мельнице, пока не ушел Мэтэсэ-джигит. А как только скрылся он из виду, кинулась, ухватилась за рукоять – и крутить. Да-а, это была не мельница, это как руку запустить в шерсть годовалого ягненка – легкая, скользкая, мягкая.
Достоинства новой мельницы оценила первая же соседка, которую тотчас зазвала Гульбике. В полчаса перемолола зерно и, как положено – гарнцевый сбор. Потом оценила другая и тоже не поскупилась положенную долю Гульбике оставить. Потом третья... Вот это и помогло Гульбике примириться со своим постояльцем. Кто его знает – может, этот самый Мэтэсэ-джигит еще чего-нибудь такое придумает? Ему – забава, Гульбике – прок.
Но не одной Гульбике добрую службу сослужила эта ручная мельница.
– Это же золотые руки нужно иметь, чтоб такую вот вещь смастерить! – говорила одна соседка, перемолов зерно.
– За что б ни взялся – все сделает! Такого мужа днем с огнем не сыщешь! – говорила другая, а третья подшучивала в ответ:
– Так ты б не днем – ночью его поискала.
От соседки к соседке передавалась слава о добром джигите. Теперь во всех делах своих и замыслах он твердо мог рассчитывать на поддержку женского населения аула. Так, во всяком случае, говорила ему Багдагуль. Говорили о том и другие. И только одна, чья похвала действительно нужна была Александру, не говорила ничего, не подымала глаз, не замечала.
Впервые он увидел ее во дворе Турумбета, куда она пришла с горсткой зерна. Стройная, большеглазая, с бровями будто крылья вразлет. И так получилось, что встретились они взглядами и точно срослись – не оторваться, не отвести глаз в сторону. Сколько лет живет уже Александр, такого с ним не случалось. Кто она? Как ее имя?
Пояснил Турумбет:
– Нурзада. Калия знаешь? Дочка.
С тех пор не появлялась больше девушка во дворе Турумбета. А на улице, только заметит ее Александр, она голову вниз – и пойдет не посмотрит. Обычай такой? Или видеть его не желает? Тайна...
20
После двухнедельного отсутствия Джумагуль вышла на работу – здоровье дочки пошло на поправку, и теперь ее можно было уже оставить под присмотром соседки. Многое пережила, передумала Джумагуль за эти дни, а главное, еще раз почувствовала, как дорог ей этот маленький беспомощный человечек. Ничего дороже нет у нее в жизни!
Первым, кто явился в кабинет Джумагуль в это утро, был Баймуратов.
– Садись, садись, – дружески потрепал он по плечу Джумагуль, видя ее растерянность. – Ну, как там дочка? Бегает?
– Еще не совсем. Но лучше.
По правде сказать, были у Джумагуль причины растеряться. Не думала, что после того разговора зайдет Баймуратов к ней в кабинет, да и в свой, подозревала, не пустит. Считала, обиделся, недоброе затаил. Выходит, ошиблась.
Разговор этот вышел случайно. В один из тех дней, когда Джумагуль сидела с больной, пришел Баймуратов. Решил навестить. Он участливо расспрашивал о ходе болезни, утешал, давал какие-то советы. Затем, тоже, наверное, чтоб ее подбодрить, стал рассказывать, как однажды в гражданскую пришлось ему самому выхаживать сына. Постепенно разговор перешел на дела.
– Там, на бюро, молодцом ты себя показала! Толковый проект, конкретные предложения. Двинулось дело. Сводку видала? Каждый день пополнение. А только начала... Значит, кто был прав, когда ругал тебя за актерство? Баймуратов! – И секретарь удовлетворенно усмехнулся.
– Думала я тогда, после нашего разговора... – сосредоточенно уставившись в одну точку, вполголоса, чтоб не разбудить Тазагуль, произнесла Зарипова. – Что за актерство меня ругали – правильно: не в том моя роль, чтоб самой на сцену идти, – других девушек поднять – это да!.. А вот насчет авторитета... Помните, говорили?
– Отчего же не помнить? Помню. Говорил, что актерство твое подрывает авторитет окружкома.
Джумагуль покачала головой, сказала все так же раздумчиво:
– Вот тут, по-моему, вы неправы.
– Думаешь? – холодно возразил Баймуратов. – Если я или, скажем, Гафуров на сцену бы вышел да фиглярствовать стал, считаешь, прибавилось бы у нас авторитета?
– Зачем же фиглярствовать? Речь не о том... В былые времена – понимаю. Визирь какой-нибудь мог, конечно, считать: не приведи аллах, проведают люди, что и ест он, как все, и спит не на облаке, и даже насморк обыкновенный у него, у визиря, бывает. Все, конец! Ни почтения ему больше, ни авторитета! При ханских порядках не удивительно – иначе и быть не могло. Но сейчас... А может, от ханских времен и перешла к нам эта болячка? Кто другой может и в чайхане посидеть, и на базар за покупкой сходить. Он – нет: выше этого! Кто другой, если нужно, может и глину месить. Он – нет, как бы глиной этой авторитет свой не замарать! Главное, значит, докажи, что ты не как все, – исключительный, тогда и будет тебе уважение!
– А по-твоему, наоборот? – в голосе Баймуратова уже звучало раздражение. – Каждому и всякому покажи, что ты такой же, как все?!
– Зачем же показывать? Нужно быть! – спокойно парировала Джумагуль.
Баймуратов поднялся.
– Выходит, я, по-твоему, должен вместе со всеми махать кетменем?
– Отчего же, если нужно?..
Он громко, наигранно рассмеялся:
– Ох, боюсь, весь свой авторитет размахаю...
Баймуратов ушел недовольный, как показалось Джумагуль, рассерженный даже. Да и она через час уже досадовала на себя: и чего это ей вдруг взбрело в голову секретаря поучать? Но теперь уже поздно: пока слово не сказано – оно твой узник, сказано – ты его пленник.
Настороженно, с тяжелым предчувствием ждала Джумагуль нового разговора с Баймуратовым. Старалась и не могла представить себе, как он ее встретит: сурово и официально или с шуткой, за которой таится неприязнь и ожидание. Ожидание первого же ее промаха.
Предчувствия оказались напрасными: Баймуратов сам пришел к Джумагуль в кабинет, и в улыбке его, в дружеском жесте не было ни начальственной снисходительности, ни фальшивого панибратства, ни подстерегающей напряженности. Так, словно и не было того разговора, он запросто подсел к столу Джумагуль, оперся на него локтями, спросил:
– Чем заниматься будешь?
– Хочу выбрать из списков тех, кто в школу не ходит, с родителями поговорить. С каждым в отдельности.
– Сама со всеми и будешь говорить? Тогда, значит, с годик не трогать тебя – занята будешь? – лукаво улыбнулся Баймуратов.
Джумагуль поняла его намек, смутилась:
– Не одна, конечно, – Маджитов, жена его, Муканов из интерната...
– Я вот о чем хотел с тобой говорить, Джумагуль, – сразу стал серьезным Баймуратов. – Что в школе и в интернате товарищей расшевелила – списки составили, работу с родителями ведете, – это все хорошо. С детьми у тебя, чувствую, будет порядок. А что насчет женщин? Ты ведь у нас прежде всего женотдел!
Джумагуль ответила не сразу, обдумывала.
– Ну вот, несколько случаев продажи девушек за калым выявили. Пресекли...
– Так. Что еще?
– Одна женщина приходила ко мне – муж избивает. Вызвала его, поговорила.
– Еще! – настаивал Баймуратов.
– А больше, пожалуй, ничего, – вынуждена была признаться Джумагуль.
– Вот об этом мне хотелось бы как раз вместе с тобой подумать...
Разговор продолжался больше часа. Вечером Джумагуль записала в свою тетрадь:
«Женотдел существует не только для того, чтобы выполнять обязанности негативные (Баймуратов мне объяснил: негативные – значит отрицательные), не только для того, чтобы не разрешать кому-то продавать девушку за калым, не позволять мужу или отцу превращать женщину в домашнее животное, не допускать, чтобы кто-то унижал и растаптывал человеческое достоинство женщины. У женотдела есть еще функции утвердительные: учить и воспитывать женщин, привлекать их к общественной жизни. Этой стороной вопроса я до сих пор занималась плохо, а если честно, не занималась совсем. С чего начинать? Баймуратов считает, что единственно верный путь, кроме учебы, конечно, – коллективный, полезный для общества труд. Для этого необходимо создать производственные артели – швейные, ткацкие, ковровые и какие я еще сумею придумать. На первых порах в этих артелях должны работать только женщины – иначе мужья и отцы их не пустят (учитывать психологию и традиции!). Потом постепенно эти артели должны превратиться в смешанные. Нужно: 1) найти 10 – 12 женщин, которые согласились бы объединиться в артель; 2) добиться в окрисполкоме помещения, пригодного для этой цели; 3) выяснить точно, каким делом могли бы заняться женщины и что для этого дела нужно – швейные машины, ткацкие станки, шерсть, пряжа, нажницы.
А насчет того разговора, про авторитет, ни слова. Значит, согласился!»
21
Дуйсенбай не ждал, что Турумбет прибежит к нему в первый же день по приезде – с дороги устал, опять же целый год дома не был, с матерью не видался.
Он не удивился, не дождавшись Турумбета и на другой день, – осторожность, осторожность прежде всего! Зачем на глазах у всего аула свою дружбу показывать? И так злые языки одной ниточкой уже их связали.
На третий день Дуйсенбай узнал стороной, что русский парень, который прибыл в аул какую-то там МТС строить, остановился на жительство у Турумбета. И это уже ему не понравилось. Впрочем, может, здесь имелся еще другой, затаенный смысл? Подождем, торопиться не будем.
Утро четвертого дня принесло тревогу: видно, что-то неладное творится с его верным приспешником. Проклиная тот час, когда сам выпроваживал его в Турткуль на учебу, думал с досадой: хотели быку рога выпрямить, а свернули шею. Вслед за тем скользким ужом юркнуло в груди подозрение: а может, он за мою шкуру уже барыш получил?.. Больше ждать было нельзя.
Накинув халат, напялив на босу ногу кауши, Дуйсенбай кинулся из дому. Однако чем дальше он шел, тем медленней, тяжелей становился его шаг. Уже совсем вялой, шаркающей походкой он приблизился к юрте Турумбета, но не вошел, а проплелся мимо. Теперь все ему ясно: так вот, значит, зачем пустил Турумбет в свой дом этого русского – чтоб спрятаться за ним, как за щитом, за крепостной стеной!.. От такой догадки на сердце не полегчало. Наоборот. Тревожные мысли роились в голове Дуйсенбая. Собака, которая не стащила мяса, прятаться не станет. А если стащила? Если перекинулся Турумбет на другую сторону, к большевоям пошел в услужение? Ой, плохо тогда Дуйсенбаю придется. Как той собаке.
