Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 63 страниц)
Каким-то нюхом учуяв состояние сына, Гульбике пошла на хитрость.
– Бедный мой мальчик! – неожиданно пустила она слезу и затряслась всем телом. – Ослепил тебя бог, когда выбирал ты себе жену! И я... я тоже перед тобой виновата. Прости, мой сыночек! Должна была съездить, своими глазами поглядеть на этих выродков. Недаром говорят: выбирая пищу, погляди на повара, выбирая невесту, погляди на мать... Безухая, страшная, ну чистая ведьма!
– Про меня говорите все что угодно, а мать не трожьте! – возмутилась Джумагуль.
– Вот-вот, слышишь, сынок, уже на свекровь кидается! Скоро избивать будет. О несчастная моя старость! Кто меня защитит?!
– Да перестаньте вы завывать! – прикрикнул на женщин разъяренный Турумбет.
– Люди! – заголосила старуха. – Умираю!
– Вы скорее других на тот свет загоните! – произнесла сквозь слезы Джумагуль.
– Молчать! – гаркнул Турумбет. – Ты чего язык распустила, матери перечишь! А? – И он надвинулся на нее со сжатыми кулаками, с подергивающейся от гнева щекой. – Забыла свое место?! Так я напомню! Я научу! Эх!
Первый удар пришелся по спине.
Гульбике вскочила и, соблюдая приличия, проворно выскользнула за дверь.
Вскипевшая ярость затуманила глаза Турумбета. Он бил, не разбирая куда. Джумагуль валилась на пол. Он подымал, ставил на ноги и бил снова.
Гульбике просунула в юрту голову, шепнула встревоженно:
– Ты по животу... по животу не бей – беременна! – и поспешно скрылась.
Но Турумбет уже ничего не слышал. Он остановился только тогда, когда увидел в руках липкую красную жижу. Поднес руки к лицу. На указательном пальце болталось большое кольцо. Догадался – вырвал арабек из ноздри. Глянул на лицо Джумагуль, залитое кровью, швырнул арабек и, плюнув, вышел.
17
Несколько дней назад под сердцем что-то шевельнулось. Раз, другой... Джумагуль положила руку на живот, прислушалась... Странно. Будто ворочается кто-то... Она не ощутила радости, или тревоги, или прилива нежности. На окаменелом лице не дрогнул ни один мускул. «Нужно скорей», – подумала она спокойно, даже равнодушно и снова принялась вертеть ручную мельницу.
– Хоть подмела бы, – процедила сквозь зубы старуха. – Не скажи – ничего, ленивая, делать не будет.
Джумагуль взяла веник, старательно перевязала развалившиеся прутья, пошла подметать. Ее не задевали больше оскорбления и глумливая воркотня старухи. Она не страдала уже от издевательского, откровенно пренебрежительного отношения мужа. Все как-то сразу потеряло для нее значение, стало пустым и безразличным. Будто послушное животное, она безропотно исполняла все, что от нее потребуют, и только в движениях и жестах появилась тяжелая медлительность, вялость, скованность.
Порой Джумагуль вспоминала, какую острую душевную боль испытала после первых побоев. Теперь этой боли не было – словно заморозили что-то внутри, опустошили грудь. Она жила оцепенев, механически двигалась, работала, отвечала. Жила ничего не видя перед собой.
Джумагуль не помнит уже, когда впервые явилась к ней эта мысль. Сначала она пронеслась сквозь сердце падучею звездой – мелькнула и исчезла. Но след остался. Подобно язве от ожога, он постепенно все сильней и глубже разъедал ее сердце. Джумагуль не противилась. И теперь эта мысль преследовала ее уже неотступно, днем и ночью. Страшная, спасительная мысль...
«Скорее... Скорей!.. – монотонно стучало в висках. – Сегодня?.. Нет, завтра...»
– Долго ты будешь еoе возиться? – донесся до Джумагуль откуда-то издали голос старухи. – Час уже метешь одно место!
Невестка поставила веник, вернулась к ручной мельнице.
– Будем ужинать сами. Турумбет придет поздно.
«Значит, старуха будет одна. Нужно сегодня!» – тотчас сработала мысль, а вслух Джумагуль сказала:
– Не хочу. Устала. Лягу.
– Тебе все лежать бы! Ох, работница!
«Только б не встретиться с ним... Нужно из юрты прямо в овраг, потом через поле...»
– Спишь уже?
– Нет.
– Дрова принеси. Ночь морозная будет. Вон как метет!
Джумагуль поднялась, принесла сухой хворост, подложила в очаг.
– Ну, теперь и поспать можно, – наевшись, сказала старуха. – Уснуть бы скорей – бессонница... Тебе хорошо – какие заботы? Муж накормит, муж оденет, муж обо всем позаботится. А у меня...
Гульбике еще долго ворчала, жаловалась, упрекала. Но Джумагуль не слушала: «Багдагуль говорила, устроили мать у кого-то в Чимбае, в доме прислуживает... Большевой с Туребаем отвезли. Добрые люди, на чужое горе отзывчивые... Айтбай говорил: другая жизнь, будущее, уважение к женщине!.. Где ж они, твои сладкие обещания? Каждый сам себе будущее ищет, дорогу в другую жизнь выбирает. Вот и я тоже...»
Снова шевельнулось под сердцем, неуклюже заворошилось в животе.
«А он? Что будет с ним... Нет, об этом думать не нужно! Там девочка. Конечно же. Она будет мечтать о красивой любви, о счастье, о светлой жизни... А потом ее будут бить, затаптывать в грязь, плевать в душу... Она пройдет с начала до конца все тем же кругом, которым прошла ее мать и мать ее матери... Нет, хорошо, что там девочка!»
Переливчатый храп Гульбике прервал размышления Джумагуль. «Нужно вставать, – подумала она и ощутила, как все существо ее противится этому. – Завтра...»
Ухватившись рукой за решетку, Джумагуль тяжело поднялась, накинула на плечи рваный зипун, тихо двинулась к выходу. В темноте наткнулась на пустую горлянку, перевернула, едва удержалась на ногах.
– И ночью не дадут поспать, – подняла голову Гульбике, но тут же, улегшись на другой бок, захрапела снова.
Джумагуль притаилась, выждала еще несколько минут, бесшумно выскользнула из юрты.
Ветреная, морозная ночь схватила ее в колючие объятия. Снег залеплял глаза, непроглядной завесой отгородил ее ото всего вокруг. Ни земли, ни неба – сплошная белая кипень.
Джумагуль метнулась в сторону оврага, по памяти угадывая тропу. Глубокий снег мешал идти. Внезапно что-то острое хлестнуло по лицу. Отпрянула в испуге, вытянула руки – ветка...
С обрыва спускаться было легче – держалась за кусты. А вот и первая межа.
Джумагуль торопилась, часто оглядывалась назад, настороженно прислушивалась к каждому шороху. Опасения были напрасны – разве выйдет кто в такую погоду из теплой юрты! Не слышно даже лая собак – забились в свои конуры, греются... Интересно, будут ее искать?
Привычная дорога вывела Джумагуль на берег канала. Оглянулась еще раз – никого. Прошла вдоль кручи, разыскивая знакомый спуск, и, не найдя его, съехала вниз на корточках.
Вода в канале замерзла. Джумагуль ступила на твердый лед, подпрыгнула, ударила каблуком – лед не поддавался. В нервозном нетерпении она кинулась в заводь, туда, где набирали воду. Еще вчера она сама черпала тут из проруби. Вот где-то здесь, у берега... Куда ж она пропала?
Разгребая ногами снег, плотным слоем покрывший ледовый панцирь реки, Джумагуль несколько раз прошла взад и вперед. Полыньи не было. Тогда она упала на колени и начала шарить руками, чтобы найти хоть след, хоть малую трещину. Нет... В бессильной ярости, уже потеряв надежду, она заколотила кулаками по льду. Откуда-то снизу, из глубины канала, ей ответил глухой, едва различимый гул...
Джумагуль села на лед, расплакалась. Едкий мороз сушил ее слезы и резал глаза, ломил пальцы, пробирался под ветхий зипун. «Мама!» – жалобно, потерянно позвала она.
Сколько просидела так, Джумагуль не знала. Ей показалось только, что снегопад прошел и стало еще морозней. «Что же мне делать? – подумала она, с трудом подымаясь на ноги. – Вернуться домой?» Эта мысль показалась ей еще более ужасной, чем та, которую она теперь от себя гнала. «Куда же?» – Она стояла на льду посреди канала в полной растерянности, беспомощная, трясущаяся. И вдруг блеснул у нее в голове спасительный луч: «К матери! Нужно идти в Чимбай!» Она не знала, правда, где находится этот Чимбай и далеко ли до него. Но какое это имело сейчас значение! Хватаясь за кустарник, она вскарабкалась на прибрежную кручу, опасливо поглядела в сторону темных куполообразных силуэтов аула, торопливо засеменила на восток, где, помнила, проходил широкий наезженный тракт.
Только сейчас почувствовала Джумагуль, как она промерзла, окоченела. Ноги не хотели идти, не повиновались, будто чужие. А ей уже не терпелось – скорей, подальше от этого проклятого места, уйти, уйти!
«Хорошо, что лед оказался твердым! – обновленно стучало сердце. – Ведь это сразу три жизни: моя, младенца и матери – она не вынесла бы моей смерти, зачахла или наложила на себя руки... А теперь, если будем все вместе, ничего нам не страшно!.. Только б найти дорогу, добраться...»
Сыромятные сапоги, словно колодки, стиснули ноги, тяжелый живот затруднял каждый шаг, но Джумагуль не останавливалась, шла...
Блеклый зимний рассвет застал ее на дороге. По обеим сторонам раскинулась ровная, выбеленная за ночь, широкая степь.
От бессонной ночи, от тяжких переживаний, от голода, который сосал все сильнее, у Джумагуль кружилась голова, в глазах появился лихорадочный блеск. Хотелось сесть, передохнуть, растереть окоченевшие ноги, но она все шагала. Ее гнала вперед опасность погони, звала к себе какая-то неясная, смутная надежда, заключенная в слове «Чимбай».
Она не заметила, как на горизонте возникла фигура всадника, а увидев его перед собой, растерялась: скрываться было поздно. Завернувшись в платок так, что остались открытыми только глаза, вобрав голову в плечи, Джумагуль медленно двигалась навстречу раннему путнику, гадая в волнении, какую опасность он может для нее представлять. Чем меньшее расстояние разделяло их, тем ниже Джумагуль опускала голову, лишь изредка исподлобья бросая на всадника короткие пугливые взгляды. Что-то знакомое было в его крупной фигуре, в том, как он сидел на коне, где-то видела уже Джумагуль эту вывернутую наружу полосатую шубу. Но где, на ком?.. Они уже почти поравнялись. Оставалось несколько метров. И вдруг Джумагуль припомнила: это шуба отца, вот так, немного откинувшись назад, сидел на коне Зарипбай! Позабыв обо всех своих страхах, она вскинула голову, глянула в лицо всаднику и, охваченная неожиданной радостью, ухватилась за стремя:
– Отец!
Все это произошло стремительно, настолько, что всадник на минуту оторопел.
– Йе! – удивился он, еще не понимая, с кем свел его случай на этой пустынной дороге. – Ты кто?
А Джумагуль заторопилась, заговорила сбивчиво:
– Это я, отец... Джумагуль... ваша дочь... Вы узнаете меня, отец?
На этот раз Зарипбай удивился еще больше: ну уж чего угодно, а такой встречи не ожидал!
– Ты?.. Ты что тут делаешь?
– Отец, отвезите меня в Чимбай... к матери... Мне плохо здесь!.. Мне... Я здесь умру, отец... – причитала Джумагуль, вытянув перед собой красные, одеревеневшие руки.
Зарипбай насупился. Он знал, что Джумагуль была выдана замуж за джигита из этих мест. Знал не потому, что интересовался когда-то судьбою дочери, но потому, что среди прочих разговоров услышал как-то и эту новость. Дошло стороной до ушей Зарипбая и то, что зять у него лентяй и бездельник. Но ему-то, Зарипбаю, что до того!
А Джумагуль, – вся ожидание, вся трепет, – не отрывала от него доверчиво-беззащитного взгляда. Ей казалось, в Зарипбае вскипит сейчас отцовское самолюбие и, уязвленный обидами, нанесенными его дочери, он бросится мстить неблагодарному роду мангитов. И гнев действительно сверкнул в холодных глазах Зарипбая.
– Домой! – приказал он сурово и закричал в исступлении: – Иди обратно! Позорить род, беспутная! Иди!
– Отец... – взмолилась Джумагуль, – пожалейте, отец!..
Зарипбай подтолкнул ее сапогом, но дочь не повиновалась.
– Ах, так?! – воскликнул Зарипбай и огрел ее плеткой. Второй удар рассек зипун и самотканое платье. Закрыв рукой обнажившееся плечо, Джумагуль побежала.
Зарипбай догнал, конем преградил дорогу, ударил наотмашь. Но женщина снова обошла коня, снова побежала вперед. На этот раз, обезумев от ярости, отец развернул иноходца и направил его на дочь. В последний момент, противясь воле наездника, животное встало на дыбы, на мгновенье нависло над головой Джумагуль и опустилось, лишь слегка задев ее мордой. Эта вольтижировка продолжалась до тех пор, пока Джумагуль не упала.
– Встань! – прохрипел над ней Зарипбай. – Подымайся, сволочь!
Джумагуль лежала. Тогда он спрыгнул с коня, рывком поднял ее с земли, ударил по лицу:
– Пойдешь?!
Она покачала головой отрицательно.
– Пойдешь?! – и еще одна звонкая пощечина.
– Нет!
Спасаясь от града ударов, Джумагуль отскочила в сторону, побежала. Она слышала за спиной горячее дыхание коня. Плеть обжигала плечи. Она не знала уже, куда бежит, не видела перед собой дороги, но останавливаться не хотела, не могла, не имела сил...
Игра в дурака затянулась за полночь. Играли молча, сосредоточенно – то надолго задумываясь, то азартно швыряя карты одну за другой. Самодовольная ухмылка Дуйсенбая свидетельствовала, что он не в проигрыше. Турумбет хмурился, жевал ус, почесывал бычий затылок. Закончив очередную партию, Дуйсенбай потянулся, сладко зевнул, сдвинул карты в сторону:
– Ну, браток, на сегодня хватит. Можешь считать себя круглым дураком.
– Давайте еще, – потребовал Турумбет.
– Завтра. Пойди проспись. Может, поумнеешь?
– Разок бы...
– Хватит.
Турумбет уходил огорченный: уж если не везет, так не везет... кругом одни неприятности. Таджим про него забыл, не идет карта, жена опять же таки... Скверно!..
После стужи на улице в юрте казалось жарко и душно. Турумбет разделся, лег на приготовленную для него постель, прислушался. Мать храпела, захлебываясь так, будто ей перерезали горло. Джумагуль не слышно совсем. «Даже во сне молчит, ослица упрямая, – подумал Турумбет с раздражением. – Ну, ничего, ты у меня заговоришь!» Правда, в свое время, когда она еще что-то пыталась ему говорить, он кричал, возмущаясь: «Молчать!» Но какое, собственно, это имеет значение?.. Спит, не шелохнется. Даже не дышит вроде. А может...
Турумбет подкрался к постели жены, нащупал рукой одеяло. Пусто. Растопырив руки, грудью упал на постель. Никого! Из горла Турумбета вырвался звериный рык. «Значит, верно мне мать говорила про Айтбая! Ну, погоди ж!»
Он на коленях отполз к своей постели, достал нож, сел, опершись спиной на решетку юрты. Сейчас она вернется, подлая. Это будет ее последняя ночь!..
Но Джумагуль не возвращалась. Уже где-то у соседей пропели первые петухи. Залаяла на другом конце аула потревоженная собака. Забрезжил рассвет.
Турумбет проснулся от дикого вопля.
– Убежала! Вставай! Пропала твоя жена! – При этом Гульбике встряхивала одеяло, заглядывала под кошмовую подстилку, будто Джумагуль могла там спрятаться.
В одно мгновение память восстановила все события ночи. Турумбет вскочил, заметался по юрте.
– Ты случаем ночью ее не прогнал? – еще с какой-то слабой надеждой в голосе допытывалась Гульбике.
– Нет.
– Ах, беда! Ах, позор!
На крики и ругань стали сбегаться соседки. Гульбике вышла из юрты, и вскоре под бурным потоком оскорблений и страшных угроз толпа любопытствующих рассеялась.
Не зная, что предпринять, какой найти выход, Турумбет кинулся к своему покровителю.
– Бай-ага! – ворвался он в дом Дуйсенбая, забыв снять кауши. – Жена!.. У меня убежала жена!
– Жена? Убежала? – недоверчиво переспросил бай и, представив себе весь комизм этого положения, от души рассмеялся.
– Конечно, вам что? Смеетесь! – обиделся Турумбет. – А что люди скажут?!
– Да ты успокойся! Подумаешь, жена... Сам же хотел выгнать.
– Опоздал, опоздал, – сокрушался Турумбет, обхватив голову. – Э-эх, что мне теперь делать?! Найти бы ее, вернуть?
– Зачем?
– Как зачем, бай-ага?! Выгнать! Как положено по обычаю...
В это время, не усидев от волнения дома, прибежала Гульбике. Она была так взвинчена, вела себя так крикливо-воинственно, что Дуйсенбай наконец не выдержал:
– Тихо! Или не видать вам невестки!
От этого грозного окрика старуха даже присела. В комнате воцарилась могильная тишина. Наморщив розовый лоб, Дуйсенбай думал.
– Ну, вот что, – произнес он несколько минут спустя. – Первым делом – не подымайте шума. Вам же во вред. А жена – обещаю – к вечеру будет.
Слова Дуйсенбая утешили Турумбета, но тут же закралось корежащее подозрение: «Где найдет он ее до вечера? Обещает... А если обещает, выходит... выходит, известно ему, куда она делась? Может, вообще нарочно задерживает меня, пока с женой моей кто-то тешится?..»
Лицо Турумбета медленно багровело. Еще мгновенье, и он с кулаками набросился бы на этого блудливого старца. Но вовремя сдержался, погасил в себе вспышку терзающей ревности.
– Жена! – позвал Дуйсенбай, а когда на пороге появилась Бибигуль, распорядился: – Разыщи-ка Абди!
«Абди? – вскинулся Турумбет, и новые подозрения хлынули на него. – Почему он мне все время подсовывает этого Абди? Когда за невестой ехал – Абди, теперь – опять этот Абди... Что-то тут нечисто. Неужели решил породнить нас через эту девку?.. Или Абди отвез ее в условленное место и сам бай к ней примащивается? Может быть...»
Турумбет встретил Абди неприязненно. Оглядел исподлобья с ног до головы. Изодранная, вся в заплатах баранья шуба. Сморщенные, потрескавшиеся сыромятные сапоги, перевязанные бечевкой. Местами облысевшая шерсть на папахе. Что в нем, нищем, такого приманчивого? Широкие плечи? У Турумбета не уже. Сильные руки? Так неизвестно еще, кто кого одолеет... До прошлого года Абди батрачил у бая. Теперь бросил, загордился, независимым хочет быть. А независимость, она дорого стоит – на ней новую шубу не заработаешь, сапоги не натачаешь...
Не дожидаясь приглашений, Абди сел.
– Имею к тебе соседскую просьбу, – без лишних слов, прямо к делу приступил Дуйсенбай. – Бери его коня и до вечера найди Джумагуль. Знаешь ее?
Абди удивленно пожал плечами. Пришлось объяснить.
Снарядив Абди и с трудом отделавшись от Гульбике, удобно расположившейся на кошме у очага, Дуйсенбай и Турумбет заняли свои обычные места. Хозяин уже несколько раз бросал на Турумбета вопросительные взгляды, наконец достал из ниши колоду карт и стал их демонстративно тасовать. Но, видно, Турумбету было сегодня не до игры. «Как бы не остаться в дураках!» – тоскливо подумал он, подавленный и несчастный.
Так просидели они до обеда.
Когда дымящийся суп уже стоял на дастархане, вошла прислуга:
– Там кто-то приехал. Вас спрашивает, бай-ага.
– Кто?
– Не знаю. На коне. Сердитый.
Дуйсенбай накинул на плечи чапан, вышел. Турумбет последовал за ним. Посреди двора, разглаживая заиндевевшие усы, стоял Зарипбай.
– Редкий гость! – раскрыл объятия Дуйсенбай. – Заходи! Прошу! Сам аллах направил твои стопы к моему порогу.
– Вот перехватил на дороге беглянку. Ваша? – указал Зарипбай в сторону хлева, где, скорчившись, лежала Джумагуль.
Дуйсенбай поглядел на Турумбета, почтительно склонившегося поодаль:
– А ты волновался. Говорил же тебе: не убежит, жена убежать не может! – и уже Зарипбаю: – Ты, оказывается, душа моя, очень прозорливый человек. Это чтобы встретить женщину на дороге и сразу угадать, что она убежала от мужа, – такое не каждому дается! Ясновидение твое – признак святости... Заходи!
Привлеченная шумом, из хозяйственной юрты вышла Бибигуль. Увидела женщину, лежащую на снегу у хлева. Присев на корточки, повернула к себе ее лицо, вскрикнула:
– Джумагуль!..
18
Не о такой встрече мечтали они когда-то. Пылкое девичье воображение, рисовавшее перед ними идиллию семейного счастья, сокрытые в сокровенных глубинах души, стыдливые ожидания любви и ласки, приманчивые картины будущего, где рядом с совместным трудом непременно присутствовало шумное веселье празднеств, – все оказалось обманом...
Избитая и опустошенная, вся в холодной испарине лежала Джумагуль на белой кошме, расстеленной в хозяйственной юрте бая. Ее перенесла сюда Бибигуль, запретив Турумбету переступать порог. Роняя слезы, она отмыла лицо подруги от грязи и запекшейся крови, заботливо укрыла ее двумя одеялами, с рук напоила крепким горячим чаем. Когда, немного согревшись и придя в себя, беглянка открыла глаза, Бибигуль, осторожно коснувшись ее щеки, прошептала:
– Здравствуй, подружка!
Джумагуль ответила ей слабой, едва различимой улыбкой.
– Вот и встретились мы... – задумчиво произнесла Бибигуль и с состраданием глянула на разодранную ноздрю подруги. Но спрашивать ни о чем не стала – и так все ясно. Смахнув слезу, поправила сбившуюся на затылок косынку, заговорила снова: – Я знала, что тебя привезли. Когда свадьбу справляли, тоже знала. Просила, отпустите повидаться с подругой. Нет! Разве этот изверг отпустит! Разве поймет он когда-нибудь, что такое подруга?!.. Не пустил... Так и живу, как в клетке. Эх, подружка! – горестно воскликнула Бибигуль. – Ну, а ты как?
Джумагуль не ответила. Только часто заморгала красными, воспаленными веками, и Бибигуль поняла:
– Да чего тут спрашивать! Молчи – сама вижу... Но знаешь, ты не плачь – это еще не все, не вся наша жизнь! Будет еще у нас...
Однако объяснить, что у них еще будет, Бибигуль не успела.
– Идите. Бай-ага вас зовет, – сообщила пожилая прислуга, просунув голову в дверь.
– Чего еще этому мерину нужно?.. Ты полежи. Я сейчас. – Бибигуль озлобленно пнула ногой разгуливавшую по юрте кошку, вышла.
«Человек всегда недоволен, – размышляла Джумагуль, пока подруга отсутствовала. – Никто не бьет ее, как меня, живет в достатке и покое, беды не знает. А тоже ведь – жалуется... Должно быть, всегда так бывает: каждому своя ноша тяжелой кажется. Но интересно, что сказал бы осел, когда б навьючили на него верблюжью поклажу?!
Вернулась Бибигуль еще более раздраженной:
– Дармоеды! Делать нечего – ездят друг к другу в гости. А жена – рабыня бессловесная! Только и знаешь, что наполнять их бездонные брюха! Чтоб они лопнули!
– Ты чем это так недовольна? – с трудом улыбнулась Джумагуль, узнав своенравную, строптивую натуру подруги.
– Гости... Этот еще, усатый, пожаловал.
– Таджим?
– И он тоже... Барана режут. Теперь возись тут до самого вечера!
При упоминании имени Таджима сердце у Джумагуль болезненно сжалось. Всегда он как туча на ее пути – зловещая, роковая. Хотела, как в былые годы, поделиться с Бибигуль. своими страхами, но в последний момент сдержалась: сколько времени прошло, может, и подруга уже не та, что была когда-то. Прежде точно два яблока на одной ветке, нынче – байская жена Бибигуль – не ровня! Так ничего и не сказала.
Вскоре со двора занесли освежеванную баранью тушу, и сразу в юрте стало шумно, жарко, будто тесно даже. Рубили мясо, опаливали голову барана, в огромном котле жарился лук. Лишь время от времени, суетясь между тандыром, жаровней и очагом, Бибигуль успевала подойти к Джумагуль, угостить свежей лепешкой, ободряюще улыбнуться.
Уже стемнело, когда, выложив на блюдо ароматный бешбармак, Бибигуль отправилась в комнату, где Дуйсенбай принимал гостей. Еще из-за двери расслышала энергичный голос Таджима:
– ...Обнаглели за последнее время эти босяки! Наслышались разных разговоров и поперли, будто стадо при пожаре.
– Ничего, скоро присмиреют, – откликнулся спокойный, самоуверенный голос, в котором Бибигуль узнала Зарипбая. – Развалят хозяйство, передерутся между собой – сами прибегут к нам с поклоном... Говоришь, стадо... Стадо они и есть, и без пастуха, чтоб держал их во как, не обойдутся, пропадут...
– Ох, пустой надеждой тешишь себя, Зарипджан. Было бы стадо, а пастух найдется. Смотрю, мои бедняки ну просто султанами ходят. Каждый сам себе хан. Айтбай-большевой их мутит, сказками головы морочит, – проскрипел знакомый бас мужа.
Бибигуль замерла, любопытствуя, чем кончится этот разговор.
– Чем потерять сотню голов, лучше одну отрубить, – снова послышался голос Таджима.
В коридоре за спиной Бибигуль скрипнула половица. Женщина вздрогнула, торопливо открыла дверь. Разговор в комнате тотчас прекратился.
Пока Бибигуль расставляла на дастархане принесенные угощения, мужчины перебрасывались короткими, ничего не значащими фразами. Подложив под бок целую гору подушек, Таджим миролюбиво перебирал в руках коричневые костяшки четок. Во взгляде его, устремленном на женщину, играли искорки вожделения.
Бибигуль вышла, плотно прикрыла за собой дверь, притаилась, ожидая продолжения разговора. Но теперь слышался только скрипучий голос мужа:
– На, держи... Грызи уши этого барана, как уши наших врагов... Ешь, Зарипджан! Выковыривай мозги у своих врагов, как я из этой бараньей головы...
Кто эти враги, у которых нужно грызть уши, выковыривать мозги, Бибигуль не знала. Разговор потерял для нее всякий интерес. Она вышла во двор, где маячила одинокая фигура Турумбета, направилась к хозяйственной юрте.
Поднявшись с постели, Джумагуль встретила подругу на пороге.
– Чего это он здесь ходит? – спросила она обеспокоенно.
– Ты об этом, о своем возлюбленном? – В словах Бибигуль сквозила ирония. – Он всегда здесь караулит, когда в доме гости. Такого порядка не было у наших дедов и прадедов.
– Наверное, секреты, – предположила Джумагуль.
– Наверно. Не знаю. Не понимаю я их разговоров... А твоего мне иногда просто жалко. Ей-богу! Выбросят на мороз, ходит, ходит...
– А в дом не зовут?
– Ты за него не волнуйся! Как понесу обед, он обязательно повод найдет – и туда. Пока всего не доест, за уши не оттянешь... Ну, теперь, кажется, и самим поесть можно. Садись, – предложила подруге Бибигуль.
Они ели неторопливо, разглядывая друг друга, вспоминая то смешные, то трогательные истории своего детства. В памяти всплывали давно забытые имена, картины родного аула. И хотя он был совсем рядом, в нескольких часах езды, им казалось, что теперь до него уже никак не дойти, как и не вернуться в прошлое. Воспоминания навевали легкую грусть, настраивали на особый лад.
– Не пойду я сегодня туда. Посплю здесь, с тобой. Ладно? – решила вдруг Бибигуль и, не дожидаясь ответа, растянулась на кошме. – Ложись.
Джумагуль загасила коптилку, легла рядом с подругой. В тишине они слышали, как скрипит снег под тяжелыми шагами Турумбета, как бьет копытом застоявшийся конь. Временами из дома доносился дружный мужской хохот.
– Вот ты, наверное, думаешь – счастливая Бибигуль! Да? – подложив руку под голову, уставившись в темный свод юрты, доверительно промолвила жена Дуйсенбая. – Признаюсь я тебе откровенно: нет на свете человека, чтоб несчастнее меня! Не хозяйка я в этом доме – раба бессловесная. За каждым шагом следят, во всем подозревают... А старшая жена? Живьем бы съела меня, да зубы повыпадали!.. Про старика своего и говорить стыдно, а тоже ведь – хорохорится, пыжится, как индюк, перед людьми выставляется! Ему не жену – няньку при себе держать нужно... Эх, не о таком я мечтала, подружка! Все не так у меня получилось!..
– Что ж поделаешь? Выходит, судьба у нас с тобой такая, – прозвучал в темноте слабый голос Джумагуль.
– Скучно мне, подружка, тошно жить на свете! Улетела б я отсюда... да крыльев бог не дал... Запела б, да язык проглотила!..
– Хороший у тебя голос. До сих пор песни твои помню.
– А я уже забыла...
Женщины замолчали. Должно быть, каждая думала о своем, о прожитом.
– Спишь? – спросила через некоторое время Бибигуль и, услышав ответ, горячо зашептала: – Есть тут один джигит – Абди. Знаешь? Сильный такой, большой, дерзкий!..
– Уж очень неласковый этот Абди. Доброты человеческой ему не хватает.
Бибигуль будто кто подбросил. Села на постель, стукнула кулаком по подушке:
– А мне нежности от мужчины не нужно – у самой вдосталь! Пусть будет такой, чтоб как кремень! Без жалостливости бабьей. Грубый, мужественный!
– Грубость – не мужество, – подумав, возразила Джумагуль. – Она – чтоб прикрыть пустоту. Потому что если нет в человеке доброты и любви к людям – пустой он, как... как мой Турумбет!
– Неправда! Женщины всегда любили сильных! И властвовать будут они!
– Не знаю... Только, думаю, властвовать должны бы иные... Как Айтбай – чуткие к людям, справедливые, добрые... А доброта – не слабость. Зря это ты...
– И она про Айтбая! – всплеснула руками Бибигуль. – Только о нем и слышишь: одни ругают, другие взахлеб превозносят. Уж не влюбилась ли ты в него?
– Оставь, подружка!.. Помнишь, тетушка Айша говорила: не будь таким сладким, чтоб проглотили, и таким горьким, чтоб плевались...
Сон застилал глаза, пронзительно звенел в ушах, налил тело чугунной тяжестью. Сквозь дрему Джумагуль еще слышала, как, сидя на постели, Бибигуль рассуждала:
– Что ни говори, а все же должна наступить перемена в нашей жизни. Со всех сторон об этом толкуют. У меня тоже верная примета была – правое веко дергалось. Опять же сны – будто крылья у меня выросли, и летаю я, летаю... С тобой случалось такое?
Джумагуль не ответила.
– Спит... Жалко. Поговорить хотелось...
На рассвете Дуйсенбай вышел во двор проводить гостей. Было холодно – мужчины ежились, растирали руками лицо, притоптывали.
Уже когда подвели коня, Зарипбай сказал:
– Так ты уж, Дуйсеке, приведи их к согласию. Так велит шариат: жену, первый раз ушедшую от мужа, нужно вернуть в семью.
– Родная кровь заговорила? – дружелюбно похлопал его по плечу Дуйсенбай.
– Что ни говори, а отец всегда отцом остается.
– Можешь ехать спокойно. Будут жить у меня как голуби. Обещаю.
И Дуйсенбай сдержал свое обещание. В тот же день, ни о чем не предупредив Турумбета, он явился к нему в дом вместе с поникшей, вконец расстроенной Джумагуль.
Хозяева растерялись, не зная, радоваться им высокой чести, оказанной Дуйсенбаем, или негодовать по поводу возвращения беглой жены. Однако не успели они обмолвиться и несколькими словами, как на пороге появились новые гости. Их было человек семь. Хмурые лица пришедших не предвещали приятной беседы. Впереди, по-видимому, возглавляя группу, стояли Айтбай-болышевой и Туребай. За ними у входа теснились остальные.
Не дожидаясь приглашений, вопреки традиции не поприветствовав хозяев, Айтбай сразу же приступил к делу:
– Послушай, Турумбет! Аульные джигиты пришли выразить тебе свое недовольство. Живем по соседству и – хочешь не хочешь – все о тебе знаем: и чем занимаешься, и о чем думаешь, и что жену свою до крайности довел. Так вот заявляем тебе: больше такого терпеть не будем. Теперь новая власть и нет таких порядков, чтоб над человеком издеваться!
Турумбет побледнел, готовый кулаками отстаивать святые права мужа. Кто позволил им вмешиваться в его семейные дела?! Джумагуль пока еще его законная жена и что захочет, то он с нею будет делать – никого не касается!
Однако прежде чем броситься очертя голову на защиту основ шариата, Турумбет все же решил предварительно запастись благословением своего покровителя и наставника. Он незаметно скосил глаза на Дуйсенбая, надеясь прочесть на его лице одобрение и поддержку. Но лицо Дуйсенбая, к крайнему удивлению Турумбета, выражало нечто противоположное. Худшим предположениям Турумбета суждено было подтвердиться в ту же минуту.
