Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 63 страниц)
Утомленные дневными заботами и предотъездными хлопотами, Санем и Джумагуль рано легли спать. А утром, когда чахлое зимнее солнце высветило запорошенный тракт и разогнало лютую ночную стужу, из аула выехала скрипучая двухколесная арба. Укутавшись по самые глаза в теплые одеяла, на настиле арбы сидели две женщины и ребенок.
2
Никогда не думал Туребай, что стоять у власти – такое нелегкое дело. Целыми днями, от восхода до заката, шли к нему люди со своими просьбами, жалобами, претензиями, наставлениями. Шли почтенные старики и обиженные мужьями молодые жены, шли соседи, с которыми знаком уже много лет, и почти совсем незнакомые джигиты с северной части аула.
«Хлеба в доме не осталось ни крохи. Детишки с голоду пухнут. Помоги, аксакал, не то до весны не дотянем», – жаловалась, утирая слезы, вдова. «Как же это оно у тебя получается, советская власть? У него сколько ртов, у Сабира? Пять! А у меня сколько? Семь! Отчего ж ему столько и мне столько земли отрезали? Где ж она, справедливость, спрашиваю я тебя?!» – кричал, выкатив налитые кровью глаза, джигит в рваном халате. И не успевала еще закрыться за ним дверь, как появлялся новый посетитель: «Ну, было – брал я у него взаймы. Так я ж потом весь долг горбом своим отработал. Чего ж еще я должен ему отдавать? Рассуди ты нас по совести, аксакал, прояви мудрость!»
Да, легко слыть добрым, мудрым и справедливым, пока власть у другого. Можешь осуждать его или над ним потешаться, поносить или требовать перемен – замечательных перемен, осуществлению которых препятствует лишь самая пустая малость – отсутствие возможностей. Другое дело, когда сам становишься властью... Разве ж отказал бы Туребай в помощи бедной вдове, не выдал бы меры зерна? А из чего выделять, когда общего фонда нет, а у самого меньше пуда всего и осталось? Попробуй тут быть добрым!.. Или с тем крикуном, что прибавки надела требует... Правда, и ему, и Сабиру равные участки выделили, а нахлебников у жалобщика побольше – тоже ведь правда. Однако ж у Сабира по двору только голодная собака бегает, а у жалобщика – две коровы, да конь, да три барана. И это учитывать надобно. Обделили участком жалобщика? Верно. И прибавить бы ему не грех. А где возьмешь, когда земли в ауле свободной не осталось? Вот она тебе и справедливость...
Совсем закрутился Туребай во всех этих жалобах, просьбах, требованиях, претензиях. Третьего дня, повстречавшись на улице, Ходжанияз сказал ему весело:
– Мудрость властителя, в чем она брат, состоит? Старайся не старайся – всем не угодишь, всегда недовольные будут. А раз так, что же тут делать? Смыслишь? Скажу. Всем, понятное дело, угодить нельзя, одному – можно. Вот и угождай себе самому. На то человеку власть и дается. А чтоб не отняли ее у тебя, выбери себе близких людей и сделай их очень довольными, чтоб щитом тебе были. Понятно? Боишься, недовольные будут? Так тут уж ничего не поделаешь: все одно они будут, и так будут, и этак, старайся, не старайся. Выбрали б меня аксакалом, я бы тебя научил.
Шутил ли по своему обыкновению Ходжанияз, говорил ли всерьез, Туребай разобрать не сумел. Да и на что ему в том разбираться – не для него этот мудрый совет. Ему для себя ничего не надо.
Уже которую ночь не спит Туребай – думает свою нелегкую думу: как вдове голодной помочь, кто тут прав в жестоком споре соседей, где зерно для посевов достать? Голова гудит от этих дум, а просьб и жалоб с каждым днем все больше. В прежние времена с любой ерундой не побежишь к аксакалу – важная особа. А тут Туребай – свой человек, к нему можно. Я выбирал – пусть для меня и старается.
«Нет, так дела не пойдут! Растащат меня всего по мелочам, как муравьи таракана, – решил однажды Туребай. – Нужно в город поехать, с умными людьми посоветоваться».
На следующий день запряг свою тощую кобылу, попрощался с женой и – в Чимбай. Добрался чуть не к вечеру. Да не беда: знакомых у него здесь теперь уже много, есть у кого и заночевать при нужде.
Первым делом подался Туребай в исполком. Зашел – в глазах потемнело: народу что на базаре в праздничный день. Одни в коридоре с ноги на ногу, будто застоявший конь, переминаются. Другие из комнаты в комнату шастают: заходит мужчиной, через минуту, глядь, женщиной оборачивается – потешно!
Протиснулся Туребай к дверям председательской комнаты, взялся за ручку, а тут кто-то сзади за плечо его – хвать. Оглянулся – девушка такая хорошая.
– Нельзя, – говорит. – У товарища председателя совещание.
Совещание так совещание. Можно и подождать.
Ждать пришлось долго. Из-за дверей доносились до Туребая обрывки фраз, горячие возгласы, скрип отодвигаемых стульев. Чаще других повторялись слова «басмачи», «контрудар», «поддержка из-за границы».
В окнах приемной уже посерело, когда открылась дверь и, возбужденные, с непогасшими от горячих споров глазами, из кабинета вышли участники совещания. Их было много – в длиннополых халатах и городского покроя коротких пальто, в шинелях и стеганых куртках. Здесь были каракалпаки, узбеки, русские, казахи, татары.
Туребай выждал немного, затем несмело заглянул в кабинет. Председатель сидел в кресле, положив на стол стиснутые кулаки. На лице – раздражение или недовольство. Глаза уставились в одну точку.
– Можно? – осторожно спросил Туребай.
Председатель не ответил – не расслышал, что ли.
– Войду, а? – повторил аксакал и, не дожидаясь ответа, ступил за порог, скромно присел на скрипучий стул у стены. Наверное, этот скрип и вывел председателя из задумчивости. Он вскинул на Туребая быстрый взгляд, спросил встревоженно:
– Ты кто?
– Аксакал аула Мангит. Пришел вашего мудрого совета искать, – по традиционной форме восточной вежливости встал, почтительно поклонился Туребай.
Эти слова или то, как они были произнесены, будто успокоили председателя. Взгляд его подобрел и смягчился. Он радушно улыбнулся, сделал широкий жест:
– Садись поближе, не стесняйся, душа моя. Ну, как там у вас? Все ли в семье живы-здоровы? Довольны ли новыми порядками?
Туребай откровенно, без прикрас и утайки, рассказал председателю обо всех аульных делах, поведал о дехканских бедах и трудностях, о бесконечном потоке жалоб и просьб, с которыми он, если честно, не представляет, как справиться. Председатель слушал молча, не перебивал, глядя на Туребая то сочувственно, то, как казалось рассказчику, строго, испытующе.
– Выходит, не знаешь, с чего начинать, как мировую революцию в Мангите делать? – спросил председатель, когда посетитель закончил свою исповедь. Насмешка, сквозившая в этом вопросе, кольнула Туребая обидой.
– Именно. С чего советскую власть начинать в ауле, – подтвердил Туребай и подумал, что для обиды, собственно, нет у него никакого повода: ну, пошутил человек, что ж тут такого?
А председатель откинулся в кресле, еще раз поглядел на Туребая каким-то туманным, загадочным взглядом и заговорил доверительно:
– Если все по порядку – ночи не хватит. Я тебе только главное. А главное что? Мы, каракалпаки, народ небольшой, что для других народов годится, нам верная смерть. Потому что, если общей дорогой пойдем, все растеряем – обычаи, которые достались нам от дедов и прадедов, законы свои, землю свою потеряем! Понял! У нас, брат, свой путь... Вот ты и поставлен теперь для того, чтоб охранять эту вечную душу народа, сберечь ее от поругания. Спросишь меня – что же делать? Будь мудр и осмотрителен. Не давай осквернять чувства верующих, не посягай на порядки, освященные столетиями. И еще скажу я тебе: все мы, каракалпаки, богатые и бедные, – из одного чрева, от одного корня, все мы братья по крови, и нет греха более тяжкого, чем братоубийство. Запомни это!.. Дошли до меня слухи такие, будто у вас там в ауле расправу над Дуйсенбаем чинить собираются. Трудно поверить! Ведь он, Дуйсенбай...
– Кровопийца он, вот кто! – не выдержал Туребай, стукнул кулаком по колену.
– Нет, прежде всего – каракалпак, об этом помни всегда! Уничтожите лучших представителей нации, а вместе с ними погибнут и национальные традиции, которые... – Председатель запнулся, испуганно вскинул взгляд на Туребая, спросил беспокойно: – Ты понял, о чем я тебе?..
– Да в общем... – замялся Туребай, совершенно сбитый с толку мудреными речами председателя, – я ведь неграмотный.
– Может, тебе что неясно, так я растолкую.
– Нам бы зерно на посев...
– С этим иди в отдел заготовок. Курбанниязова знаешь?
От председателя Туребай вышел с полной сумятицей в голове. «Значит, так, – думал он по дороге, – ко мне молодка бежит – муж смертным боем колотит. А я ей: терпи, грешная, святой обычай! Так, что ли, выходит?.. Или вдова с голоду пухнет, а у Дуйсенбая закрома от хлеба ломятся. Не тронь! Брат по крови... Нет, что-то не так у нашего председателя получается. Айтбай-большевой говорил иначе...»
Курбанниязов встретил Туребая холодно, официально и на вопрос, с чего начинать работу в ауле, ответил кратко:
– Главное, чтоб классовая гидра голову у тебя там не поднимала. Никакой пощады и – точка. Соображаешь?
Было уже поздно, и на ночь глядя пускаться в обратный путь не хотелось. К тому же, с чем он вернется? Что скажет людям, которые завтра придут к нему снова? Будет рассказывать, как побывал в исполкоме, или передаст строгий наказ Курбанниязова?.. Нет, упрямо решил Туребай, пока не дознаюсь правды, домой не вернусь. А не дознаюсь, скажу: простите меня, люди добрые, не гожусь в аксакалы.
В мрачном расположении духа, злой на себя и на всех своих сегодняшних наставников, явился Туребай в дом к Нурутдину. Пили чай. Вспоминали прошлое. Говорили о видах на урожай. Попрощавшись, ушла спать Фатима – жена Нурутдина. Вскоре, загасив коптилку, растянулись на кошме и мужчины.
Спать Туребаю не хочется. Мучают сомнения, в голове роятся смутные, неясные образы. Вот возникло изможденное лицо вдовы – запавшие глаза, приплюснутый нос, выбившийся из-под платка клок седых волос. Затем сытая физиономия председателя исполкома. Улыбается сладко, а глаза настороженные, пугливые, как заячьи уши. Потом Джумагуль. Почему Джумагуль?..
– Знаешь, учитель, не получился из меня аксакал. Темный я человек, – поднимается на локте Туребай и взглядом отыскивает Нурутдина.
– От темноты твоей имеется верное средство – учиться! А аксакал из тебя... Отчего так решил?
– А так... – безнадежно машет рукой Туребай и вгорячах выкладывает Нурутдину все наболевшее. С искренней болью в голосе признается, что беспомощным оказался – не под силу ему разобраться, что делать, как управлять аулом. С каждым днем все труднее. Думал, в город пойдет, сразу все ясно станет. Где там!.. И Туребай, распаляясь, жестикулируя, во всех подробностях передает учителю свой разговор с председателем исполкома, с Курбанниязовым.
– Что ж, для того я поставлен аксакалом, чтоб только споры соседей разбирать да за жен чужих заступаться? Это и есть вся советская власть? – уже чуть не кричит Туребай, поднявшись с постели.
– И этим заниматься ты должен, – спокойно отвечает Нурутдин. – Ну, правда твоя, это не вся советская власть. Далеко не вся. – Он долго молчит, собираясь с мыслями. В темноте заметно, как разгорается самокрутка. Туребай ждет.
– Советская власть – это... Ну, как тебе объяснить?..
Долго слушал Туребай учителя Нурутдина, всю ночь, до рассвета...
В ауле Туребая ждала неприятная новость. Первой, насмерть перепуганная, рассказала о ней Багдагуль, едва Туребай переступил порог.
– Беда, большая беда надвигается! – лепетала она, прикрывая рот трясущимися руками. – Святой дух... посланник аллаха... Он на коне, а сзади – я видела сама – золотые крылья... О, горе нам, горе!.. Нет нам спасенья!
– Да перестань причитать! – прикрикнул на жену Туребай. – Можешь рассказать толком?
Но Багдагуль не в состоянии была говорить спокойно и внятно. Туребай вышел на улицу, где тотчас был окружен возбужденной толпой. Мужчины с растерянными лицами поминутно оглядывались, будто ждали – вот-вот появится кто-то. Сбившись в кучку, словно стадо овец в лихое ненастье, жалобно подвывали женщины.
– Что случилось? – ничего не мог разобрать Туребай. – Есть тут мужчины?
В ответ ему из-за высокого дувала раздался надрывный вопль:
– А-а-а!.. Рушится, рушится небо!.. О милостивый, о милосердный!.. А-а-а!..
Женщины заголосили громче. Над толпой в молитвенном экстазе взметнулись десятки обнаженных рук. Кто-то рассмеялся истеричным, душераздирающим смехом.
– Да скажет мне кто-нибудь, что здесь стряслось?! – разволновался Туребай. – Ну!
Никто не двинулся с места.
Туребай вбежал в дом, сорвал со стены ружье и, вернувшись на улицу, разрядил в воздух оба ствола. Громкие выстрелы словно отрезвили толпу. Мужчины, смущенно покашливая, потянулись за куревом. Приумолкли, робко зашевелились женщины.
– Ну, так что здесь у вас? – еще раз повторил Туребай свой вопрос и высморкался. – Чтоб в рай, значит, с чистым носом явиться.
Кто-то осуждающе шикнул.
– А чего зубы скалите? – так же спокойно продолжал Туребай. – Аллах чистеньких любит... и богатеньких. Вы ему – тьфу!
– Ты не смейся! Не смейся! Знаешь, что было? – торопливо заговорил низкорослый Калий, и тут, будто запруду прорвало, заговорили все разом, перебивая друг друга, жестикулируя, споря. Из этого нескладного, сумбурного рассказа Туребай все же понял, что так напугало и потрясло односельчан.
На закате, когда тусклое зимнее солнце скрылось уже за прибрежной насыпью, над аулом раздался пророческий глас: «О люди! Я послан аллахом спасти вас от адского пламени. Кто отступит от истинной веры ислама, будет вечно гореть в пасти огненной! Страшным градом рухнут каменья на ваши непокрытые головы! Мудрой волей аллаха сотворен этот мир. Кто посягнет его переделать, понесет ужасную кару! Аминь!» Повернувшись на голос, люди успели заметить еще, как в лучах закатного солнца, искрясь жарким золотом, мелькнула фигура всадника. Он исчез вместе с последними лучами дня, растворился, как привидение. Но видели его многие. Даже слепые старухи. А голос его, с громом небесным схожий, – в ушах до сих пор.
Кто это был, точно сказать никто не может. Одни утверждают – посланник божий, другие – дух святого Али, третьи – призрак ишана, которому Ходжанияз родным сыном приходится. Он и мстит за то, что сына аксакалом не выбрали. Эта версия представляется большинству наиболее вероятной. На ней настаивает и мулла Мамбет. А кому точней толковать указания божьи, как не мулле – служителю аллаха в скорбной земной юдоли!
– Ну, если так, в следующий раз ко мне его посылайте: объясню, что к чему, – балагурит Туребай, а у самого кошки скребут на сердце – не доводилось еще дела иметь с небесными силами. Вспомнил слова Айтбая-большевого: «Нет никакого бога! Все это ишаны проклятые выдумали, чтоб темный народ запугивать, держать в узде». Подумал Туребай, обвел взглядом сгрудившихся аульчан, спросил с подковыркой:
– А сапоги, не видали, какие на нем? Небось, хромовые... или сыромятные? Что ж не приметили?
Дехкане глядели на него молча, с опаской. Кто-то осмотрительно отодвинулся в сторону.
– Ох, Туребай, не поплатиться б тебе за кощунство! Аллах, он все слышит!
– Аллах далеко – мулла близко. Пусть хоть мулла услышит, про что я ему расскажу.
– Помолчал бы! – отвернулся, молитвенно сложив руки, Мамбет.
– А чего? Я тебе такую сказку скажу – всех святых сразу вспомнить!
– Ой, не к добру, джигит, твои речи, накличешь беду!
– Кликнуть-то кликну, да не беду, а ОГПУ, чтоб поймали нам тот святой дух да проверили его документы. А может, нет у него права гражданства?
Мамбет-мулла заткнул уши, демонстративно удалился.
В город, однако, Туребай не поехал. Решил – засмеют, житья потом от зубоскалов не будет.
Первые несколько дней после «явления духа» Мангит жил в напряженном, тревожном ожидании. Пугливые слухи со змеиным шипением расползались по улицам. Ночами сквозь щели и дымоходы в дома пробирался панический страх. Он сковывал сердца, парализовывал волю. Сейчас достаточно было малейшей искры, и на метавшийся в нервном ознобе аул обрушится тяжкая, быть может, непоправимая беда – обезумевшая в мистическом ужасе людская толпа страшнее любого бурана и наводнения.
Туребай понимал это. Понимал и бездействовал, потому что опыт подсказывал ему, как бороться с паводком и спасаться при самом жестоком буране, но никто не учил его, как сражаться с невидимой, «сверхъестественной» силой. Головой здесь ничего не придумаешь, руками ничего не предпримешь, и это сознание бессилия, полной беспомощности подавляло и угнетало Туребая больше всего. Он бодрился и, постоянно находясь среди людей, умел метким словом, занятной историей на время оторвать их от мрачных размышлений и кошмарных предчувствий. Но спускались над аулом вечерние сумерки, и жители снова погружались в состояние суеверного оцепенения.
На четвертый день, перебрав в уме все возможности, Туребай пришел к выводу, что единственный выход – втянуть людей в жаркий спор, пробудить в них азарт, увлечь большим делом. Собрав детвору, он приказал ей бежать по дворам и к полудню скликать всех живых в чайхану, что на площади, – разговор, мол, серьезный имеется.
Народу явилось немного, не то что в тот раз, при выборах аксакала. Ни одного старика не видать, а женщин в ауле вроде и вовсе не существует. Сидят дехкане, лица хмурые, слова живого не скажут.
– Ну, земляки и братья, выбрали меня аксакалом, теперь уж терпите – ханом хивинским над вами стоять буду! – беззаботной шуткой начал свою речь Туребай.
На шутку никто не откликнулся – ни словом, ни слабой улыбкой даже.
– Вот просил вас прийти, совет держать нужно, – продолжал Туребай, а сам мучительно думал, чем зацепить, разбередить, взбудоражить этих сосредоточенных, поглощенных суеверным страхом людей. – Значит, так, Султан, что из северной части аула, жалуется – просит надел увеличить. Как решать будем?.. Джанабазарский ишан своего человека прислал: в прошлый год калым Танирбергену отправил, а невесты не видать до сих пор. Требует – либо невесту, либо калым! Каков будет, братья, ваш суд?..
– Не о том говоришь! Небо на землю рушится, конец света идет, а ты про калым! Да пропади он пропадом вместе с проклятой невестой, – перебил аксакала испуганный, с надрывом голос.
Но Туребая уже не сбить.
– Небо, говорищь, на землю рушится? Коли так, ее, матушку, и подавно с умом делить нужно. А то ведь какая справедливость получится? У кого побольше земли, на того, значит, и неба побольше придется. Потом жаловаться к аксакалу пойдешь? Нет, брат, тогда уже поздно – все небо разделено, свободного не осталось. Так что не обессудь.
По чайхане прокатился легкий смешок. Лица угрюмых слушателей просветлели. А Туребай продолжал уже серьезно:
– И еще хочу сказать вам, джигиты, вот про что. Старики толкуют – воды нынешним летом будет в обрез. Как делить, не придумаю. В округе мне такой наказ дали: у кого хлопок – тому воду вперед, у кого пшеница, или там джугара, или рис...
Закончить Туребаю не дали.
– Это почему же такой порядок?
– Что же нам, хлопком кормиться?!
– А говоришь – справедливость! Какая ж тут справедливость?! – зашумели, заволновались собравшиеся. И этот взрыв негодования, этот протест, будто солнечный луч, высветил душу Туребая: значит, оправдался его расчет, удалось-таки ему расшевелить эту запуганную людскую массу. Оно и понятно: разве может остаться спокойным сердце дехканина при слове «вода»!
– Какой был порядок, пускай тот и останется, – поднялся с места Ходжанияз. – У кого земли больше, тому и воды...
– Экий мудрец нашелся! – вскочил, перебил Ходжанияза малютка Калий. – Так вся вода утечет к Дуйсенбаю, а нам, как в старое время, поливай своими слезами? Не будет того, хоть руку секи!
Поджарый джигит с вислыми седыми усами потянул за рукав, усадил расходившегося Калия.
– Зачем много слов говорить? Как идет вода по каналу, так и пускать на поля. Сперва одному, потом другому...
– Ха, ему хорошо – его земля рядом с каналом! – крикнул с места силач Орынбай. – А мой участок в самом конце. Пока дойдет мой черед, все сгорит подчистую!
Спор разгорался, будто сухой камыш от брошенной головешки. Туребай не перебивал, не останавливал спорщиков. А разговор уже захватил всех. Послышались взаимные обвинения в жадности и нерадивом хозяйствовании. Уже кто-то требовал общего передела земель, отобранных несколько лет назад у Дуйсенбая:
– Так уважим мы просьбу Султана, прибавим ему немного земли? – подлил масла в огонь Туребай.
– Твоему Султану все мало! Ему и могила будет тесна! – неслось с одной стороны, а с другой откликались:
– Он верблюда с шерстью проглотит и не подавится!
Наконец, когда страсти раскалились, Туребай решил вмешаться:
– Что же, так и будем мы всю жизнь одного барана на тысячу ртов делить? У Ишмата возьмем – Ташмату дадим, у Ташмата возьмем – Орынбаю дадим.
– А где новую землю возьмешь, чтоб и Ишмату и Ташмату вдосталь? – негромко спросил Сеитджан – труженик, каких мало даже среди землепашцев Мангита.
– Спрашиваешь, где взять? А вон лежит, бери, сколько хочешь! – широким взмахом руки указал Туребай в сторону раздольной нетронутой степи.
– Э, была б там вода...
– А вода – дело рук человека! Проложи ей дорогу, она и пойдет.
Несколько дней уже вынашивает Туребай эту мысль, с той самой ночи, в которую так и не уснул, слушая до утра Нурутдина Маджитова. Многое объяснил ему тогда учитель, ясную картину перед глазами открыл. Теперь Туребаю понятно: советская власть – это достаток, свобода и равенство трудового народа, это чтоб без баев и бедняков, без своеволия одних и бесправной подавленности всех остальных, это чтоб рай на земле, да только без бога и его земных прихлебателей. Так, кажется, говорил учитель Нурутдин? Это светлое царство будет называться «социализм». Но дорога к нему непростая: горы свернуть придется, многих врагов одолеть в кровавой битве!
Помнится, слушал тогда Туребай учителя Нурутдина, долго слушал – всю ночь, а на рассвете спросил: «Ну, а я, аксакал аула Мангит, что я должен делать, чтоб все, про что ты рассказывал, сбылось на нашей земле?» Тогда учитель ответил:
– Тысячи маленьких дел, как песчинки в пустыне, будут тебя засыпать. Каждой найди свое место, но не дай им вырасти над собой могильным курганом. Помни – есть главное: поднять жизнь в ауле, с корнем вырубить байскую власть, высветить души лучом знаний. Как это сделать, с чего начинать?
И Нурутдин увлеченно рассказывал Туребаю, как дехкане в иных кишлаках начали строить каналы, возводить большие дома, прочел по какой-то бумаге о ТОЗах – товариществах по обработке земли.
В самое сердце запали Туребаю эти слова. Он думал над ними днем и долгими бессонными ночами. И сейчас пришло время обо всем сказать людям, поделиться сокровенной мечтой.
...Поздним вечером расходились дехкане из чайханы. Во все концы аула понеслась странная до неправдоподобия весть: будем строить отводной канал, осваивать новые земли.
В доме Калия собрались соседи.
– Рыть канал – дело доброе, ничего не скажешь. Только кто мне платить за это будет? Или так, за слава аллаху? – гудел мощный бас.
– Для себя ж канал строим! – возбужденно пояснял Калий. – Для тебя, для меня...
– Ты и плати.
– Я? Да я больше тебя вырою!
– Носом?.. Ну тогда пусть платит мне тот, кто не роет, – упорствовал бас.
– Вот так и мы порешили. Кто на работы не выйдет – плати. Придется нашему Дуйсенбаю мошну свою потрясти. И Атаджану тоже. За их счет нанимать землекопов будем.
– Где ж вы такой закон нашли, чтоб обирать человека? – раздался недовольный голос.
– Это Дуйсенбая обирать? Да он сколько лет уже весь аул грабит! Теперь ничего, пусть расплачивается – не сдохнет небось! И закон в полной святости соблюден будет: заключим этот, как его, уговор с батрачкомом – Ходжанияза, будь он неладен, назначили, – по уговору как раз и расчет. Без обмана!
– Батрачком, говоришь? А это что еще за невидаль такая?
И, потирая вспотевшую шею, безбожно коверкая незнакомые слова, Калий с апломбом ханского казначея объясняет собравшимся и что такое батрачком, и как будут производиться сложные финансовые операции.
А в доме Сеитджана другой разговор: про большой общий дом, что будут строить в этом году члены ТОЗа.
– Выходит, все у нас общее будет – и дом, и хлев, и амбар, так, что ли? – допытывался рыжий лопоухий джигит.
– Дом общий, а комнаты в нем – каждому своя, – терпеливо разъяснял Сеитджан.
– А котел как же – один на всех? Я бешбармак варю, сосед пятерню запускает? Или по-другому: он варит, я аромат вкушаю? Не-е, так каши не сваришь! Недаром сказано: чем забор выше, тем сосед лучше. Потому что и глаза не ужились бы друг с другом, не будь между ними носа.
– Глаза не видали, а нос свой туда же, – откликнулся молчавший до сих пор Орынбай. – Доброе дело задумали, всем миром работать будем, делить между собой поровну.
– Было б что делить!
– А жены тоже общие будут? – подкинул кто-то из темного угла провокационный вопрос.
– Тебе-то, холостяку, что за печаль! – злобно огрызнулся Сеитджан.
– Я к тому, что если общие, в ТОЗ вступать буду. Примете?
– Ты чего над людьми насмехаешься? – крикнул Орынбай, сжимая огромные кулачищи. – Сказать чего хочешь? Говори!
– Хочу сказать, рукой глупца змею ловят, – предостерегающе произнес тот же сиплый голос.
– От Дуйсенбая наслышался?
– Своя голова имеется.
Во многих юртах идет сегодня горячий спор – где одобряют планы аксакала, где потешаются над пустыми бреднями, а где уже аркан готовят на каждое его слово. Выйдет ли что из задуманного, этого не знает пока и сам Туребай. Но одно его радует: за всеми этими спорами, пререканиями, горячими словесными схватками как-то сама собой отошла на задний план, будто потеряла свою устрашающую власть над людьми, тень загадочного всадника. Только б не появился он опять, только б не сейчас... Но он появился...
3
Трудно предвидеть последствия в судьбе человека, к каким приведет, будто камень на голову свалившийся, случай. Десятки раз убеждался уже в том Дуйсенбай: дурное событие благим результатом зачастую венчается, счастливая встреча – горькой горестью оборачивается. Что к добру, что к беде – поди угадай. Не угадаешь. Для того ясновидение особое надобно. А Дуйсенбай – как ни тяжко ему в том себе признаваться – ясновидением этим особым не обладает. Бог не дал, сам не разжился. Но даже Дуйсенбай не мог бы представить себе, к каким нежданным переменам в его душе приведет коварная измена жены. В один день на десяток годов постарел Дуйсенбай, будто седая борода на сердце выросла. Но затем, оттеснив куда-то боль и досаду, рассеяв тоску одиночества, пришла лютая ярость. Стальным стержнем прошила она Дуйсенбая, налила дряблые мышцы упругой силой ненависти, хмельной жаждой мести ударила в голову. И словно на два десятка годов сразу помолодел Дуйсенбай. Сам дивился, откуда явилась эта подвижность, и страсть, и энергия.
Ни минуты не сидит теперь Дуйсенбай без дела. То ни свет ни заря поскачет куда-то на горячем коне, то у себя темной ночью гостей принимает. Куда девалась осмотрительная неторопливость бая, склонность к блаженной мечтательности? Подменили человека, не иначе. Ну разве ж в прежние времена носился б он по округе в такую вот злую непогодь? Да его б силой от очага не оторвать!
В полночь, попетляв по узким городским улочкам, Дуйсенбай спешился, опасливо оглядевшись, постучал в ворота. Открыли не скоро: приглушенный старческий голос допытывался, кто да откуда. Наконец бдительный страж пропустил Дуйсенбая во двор, быстро затворил ворота.
– Дома хозяин? – негромко спросил поздний гость, с трудом рассмотрев в темноте сморщенную физиономию старухи.
Привязав коня, старуха проводила Дуйсенбая в жарко натопленную комнату, где над дастарханом сидели усатый Таджим и Курбанниязов.
– Благополучен ли был ваш путь? – любезно поинтересовался Курбанниязов, а сам сощурился так, будто и видеть ему Дуйсенбая противно, и слышать его тошно.
– Славу аллаху. Самый благополучный путь тот, что приводит к цели, ради которой отправляешься в путь. Какими новостями порадуете?
– Нетерпелив стал, Дуйсеке, нетерпелив, будто кто по пятам гонится, – осуждающе глянул на гостя Курбанниязов. – Всему свое время.
– Верно сказали: всему свое время. А наше убегает... убегает, как... – запнулся Дуйсенбай, подыскивая нужное сравнение.
– ...Как молодая жена от дряхлого сердцееда! – подсказал Таджим без излишней деликатности и, довольный своей оскорбительной шуткой, расхохотался.
– Ну, довольно, хватит, не для того собрались! – вмешался Курбанниязов. – Революция требует железной дисциплины!
– Что?! – приподнялся Таджим, выпучив удивленные глаза.
– А-а, – спохватился Курбанниязов, пояснил: – Привычка. Извините.
Несколько минут в полном молчании пили чай. Затем хозяин заговорил, понизив голос до шепота:
– Есть указание разделять весь край по нациям.
– Как так? – не понял Таджим.
– Национальное размежевание, – пояснил Курбанниязов. – Каждый народ свою автономию иметь будет.
– Автономию? Это что же за вещь такая? Ты не мудри! Скажи прямо – польза нам от того или вред?
– Если с головой, то польза. Нужно повернуть дело так: раз автономия, значит, не каракалпак – с нашей земли убирайся!
– Это так большевои решили? – никак не мог разобраться Дуйсенбай.
– Дурак! Это мы так решили.
Нет, даже после того, как Курбанниязов подробно объяснил им, что собираются делать большевики, ни Таджим, ни Дуйсенбай так ничего и не поняли. Самоопределение наций? Союз равноправных республик? Единство классовое вместо религиозного? В конце концов, отчаявшись проникнуть в тайну этих загадочных слов, Таджим раздраженно махнул рукой:
– Ты нам мозги не морочь! Что делать нужно?
– Делать так, чтобы каракалпак на русского собакой кидался. А русские – на каракалпака.
– Вот это понятно. А то – самоопределение, автономия, размежевание...
Теперь начал соображать и Дуйсенбай.
– Выходит, если наш аксакал казах, нужно...
– Верно! – живо поддержал его догадку Курбанниязов. – Наведи народ на мысль, осторожно так, исподволь, что аксакалом в Мангите должен быть свой человек, каракалпак. Ну, тот же Ходжанияз хотя бы.
– В прошлый раз оно ведь не получилось, – напомнил Дуйсенбай.
– Ваша вина. Не смогли безмозглую толпу перетянуть на свою сторону.
– Не смог!.. – огрызнулся Дуйсенбай. – Сколько денег потратил! Перед собственными батраками унижался – упрашивал.
Искушенный в делах тонкой политики, Курбанниязов обстоятельно разъяснил Дуйсенбаю, как он должен действовать дальше, и закончил хитрым наставлением:
– Если собака кусается, иди к ней либо с костью, либо с палкой.
Неожиданный стук в ворота, громкий и настойчивый, прервал задушевную беседу. Лицо Курбанниязова вытянулось, обычно прищуренные глаза от испуга расширились. Дуйсенбаю померещилось даже, будто уши у хозяина удлинились и стали торчком.
