Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 63 страниц)
Как ответить ей на этот вопрос? Себе самому не может Турумбет на него ответить. Дуйсенбай поучал: нужно мстить, нужно в землю вогнать тех прокаженных гяуров, что запродались инородцам, пошли против веками освященных обычаев!.. Ну, пусть бы сам и мстил, а то ведь себя бережет, как ароматную розу, Турумбета в топор палача превращает. Когда вершины нашей цели достигнем, будем рядом, говорит, на тое сидеть, тебя первого, говорит, на тот большой праздник попросят. Попросят, как же! Жди: осла приглашают на свадьбу либо дрова возить, либо воду носить... А за что мне, собственно, мстить? Землю они у меня вроде не отнимали, стада мои не делили, ханской власти, которой владел, не лишали. А что жена на учебу убежала, так сам ведь ее и прогнал. Словно пса цепного, Дуйсенбай науськивал: куси ее, куси! Вот и укусил... себя самого...
Турумбет злобно пнул ногой лежащий на земле обрез. Встал, воровато оглядевшись по сторонам, поднял винтовку, пригнувшись, пошел к турангилевой роще. Земля была влажная, мягкая, сабля входила в нее легко, будто резала масло. Через несколько минут Турумбет сложил в яму обрез и саблю, засыпал землю обратно, утрамбовал сапогами. Опасливо озираясь, вернулся на прежнее место, вытер с лица липкий соленый пот. Похоже, обошлось – никто не видал. Теперь все: похоронил, заупокойную молитву прочел. Больше в руки не возьмет, хоть руку секи. Вспомнилось: целуй руку, которую не можешь отрубить. Вот так он, кажется, любит Таджима. Хорошо, если тот не приметил, кто всадил в него пулю. А если приметил?.. И новый страх обуял Турумбета: для чего ему было стрелять в курбаши? Пусть бы тот убил Бибигуль, вырезал всех, кто учится в школе, – братья-сестры они ему, что ли?!
Турумбет глубоко вдохнул свежий весенний воздух, устало прикрыл глаза. И сразу замельтешили перед ним разноцветные круги, в ушах зазвенел далекий серебряный колокольчик. И представилось вдруг Турумбету, будто он уже больше не он, не грозный воин аллаха, а вольная птица, что парит в чистом небе, и нет ему дела ни до Таджима с его буйной шайкой, ни до грешников, отступившихся от бога. Аллах всемогущ и, коль захочет, сам покарает отступников, обойдется уж как-то без помощи Турумбета. А Турумбет будет жить отныне сам по себе, как вольная птица в небе.
6
Среди ночи кто-то тревожно забарабанил в дверь.
– Вставай, аксакал! Дочь портного зарезали...
Вскочил, впопыхах долго не мог попасть ногой в штанину, на ходу накинул халат.
В узкой улочке у ворот Танирбергена толпился народ. Двор был запружен соседями. Жалобно причитал низкий женский голос. Будто листва на ветру, колыхались, тихо перешептывались человеческие тени.
Туребай протиснулся вперед. Сквозь откинутый полог в тусклом мерцающем свете лампады увидел вытянутые, мертвенно неподвижные ноги. Вошел.
Вид мертвеца всегда приводил Туребая в состояние смутной тревоги, внушал тошнотную брезгливость. Даже сейчас, когда перед ним лежала мертвая Турдыгуль – та Турдыгуль, к которой еще вчера он относился с искренним участием и отеческой нежностью, даже сейчас он не мог перебороть в себе этого тягостного, гнетущего чувства.
Туребай остался на месте. Оглядел покрытое белой накидкой бездыханное тело, распростертую в беспамятстве Бибиайым, скорченную фигуру Танирбергена.
– Кто ее? – спросил глухо.
Будто очнувшись от глубокого забытья, портной поднял голову, взглянул на Туребая бессмысленными, немигающими глазами и вдруг, свалившись на колени, заплакал жалобно, исступленно:
– Я. Я это... Своими руками!.. Убейте меня, люди! Нельзя мне жить! Убейте!..
Никто не шелохнулся, не подошел к Танирбергену, чтобы успокоить, поднять на ноги. А портной в ужасе разглядывал свои ладони с растопыренными заскорузлыми пальцами, бился головой об пол, стонал:
– Дочка... Доченька... Мертвая... О-о, горе!..
– Уберите его! – приказал Туребай и вышел из юрты.
Через час по распоряжению аксакала в Чимбай ускакал гонец. «Без Ембергенова не возвращайся, – напутствовал его Туребай. – Пусть приедет, во всем разберемся».
Еще одним громовым ударом обрушилась смерть Турдыгуль на головы и без того уже насмерть запуганных жителей аула. Опустели улицы Мангита. Редкий прохожий мелькнет меж дувалами.
День прошел в томительном ожидании. Никто не приходил к аксакалу, да и сам Туребай не искал теперь встреч – что скажешь людям, какими словами пересилишь сковавший их души страх? Грызло чувство вины: не уберег Турдыгуль, не понял вчера, какая опасность нависла над девушкой. Слепой, и тот бы, наверно, почуял неладное, а Туребай... Дурак дураком, ничего не понял, ничего не увидел! Эх, аксакал!.. Радовался, думал, приедет Турдыгуль, расскажет девушкам, как там в городе уму-разуму учат, какая там жизнь красивая, – другие за ней подадутся. Сагитировал. Теперь так напуганы – не подступишься!
Чем больше размышлял Туребай, тем мрачней становилось у него на душе, и, как это обычно бывает в такие минуты, что, чего б ни касался он мысленным взглядом, будто по мановению злого волшебника, мгновенно окрашивалось в черные, безнадежно унылые тона. Замышляли построить канал – не построили, только вешки в голой степи торчат. О доме для членов ТОЗа мечтали – где этот дом? Все порушила, развеяла, унесла нечистая сила, все добрые намерения сокрушила. Не будет теперь ни канала, ни дома, ни ТОЗа – ничего не будет. Только вечный, как горы, Дуйсенбай, и мулла, и беспросветная нищета в юртах дехкан, и слезы запроданных в любовное рабство девчонок. Так было – так будет...
В груди Туребая накипала злость, та злость, что зачастую внушает человеку безрассудные решения, отчаянные поступки. Он натянул сапоги, напялил на самые глаза мохнатую папаху, вышел из сакли. Тихая, безлюдная улица с замкнутыми воротами еще больше растравила злость Туребая – попрятались, пугаными зайцами дрожат в своих норах. Остановился посреди улицы, громко позвал:
– Эй, джигиты, батыры отважные! Выходи, на кур охотиться будем!
Никто не откликнулся. Тогда, уже не владея собой, Туребай стал неистово колотить в ворота, кричать, бесноваться:
– Трусы!.. Трусы презренные!.. Открой, эй ты, открывай ворота – в бороду твою плюнуть хочу!
Над дувалами по обе стороны неширокой улочки появились удивленные, испуганные лица.
– Взбесился ты, что ли? Чего шумишь? – приоткрыл ворота Орынбай – могучего телосложения мужчина с покладистым, на редкость уравновешенным нравом.
– Позапирались! Собака и та у своей конуры храброй становится. А вы... Эх, мыши, вот кто!
Вокруг Туребая уже собрались соседи, привлеченные шумом и криками.
– Говори толком, чего тебе надо? Ну, чего? – пытался урезонить аксакала Орынбай. Но Туребай будто в стремнину попал – его несло и несло, и не было у него сил остановиться, подумать, что он говорит и делает. Задиристым петухом наскакивал он на Орынбая и все что-то кричал, негодовал.
– Не пойму я тебя, аксакал. Или змея ужалила? – сохранял еще невозмутимое спокойствие грузный, широкоплечий плотник. – Может, в дом зайдешь, посидим, поговорим по-людски?
Где-то подсознательно Туребай ощущал всю нелепость положения, в которое он себя поставил. «Остановись! Успокойся !» – шептал внутренний голос, а вслух он кричал, хватая плотника за грудь:
– Нашли дурака! Не-ет, я вас... Я все ваше поганое нутро вижу! Натравили портного на дочь – пусть зарежет, тогда, мол, никто не заставит нас своих отправлять на учебу! Чужой кровью спасаться задумали?! Сволочи!
Обычно такое спокойное и добродушное лицо Орынбая насупилось, окаменело, сжались огромные кулачищи.
– Дурак бы трепал языком – спросу мало, а тебя за такое... – И плотник подался вперед, наступая на аксакала. Туребай с силой толкнул его в грудь и тут же ощутил, будто молот опустился ему на плечо.
Между плотником и Туребаем бросились люди, схватили за руки, развели в стороны. Аксакал упирался, грозил Орынбаю страшной расправой, поносил трусливых соседей. Неизвестно откуда появилась Багдагуль. Вскрикнула, повисла на плече у мужа, потащила в дом. Сколько лет живет с Туребаем, таким никогда не видала. Не иначе – сглазили человека, анашой одурманили.
Долго еще Туребай не мог успокоиться – метался по комнате, швырял все, что ни подвернется под руку, слал кому-то проклятия. Наконец добрые, тихие слова Багдагуль урезонили мужа – угомонился, лег на кошму, ладонью закрыл глаза. Лежал молча, не шевелясь, чутко прислушиваясь к потоку странных ощущений. Сначала ему показалось, будто злость, кипящей массой разлившаяся по всему телу, стала вязкой, густой и, постепенно твердея, тяжелым камнем легла на сердце. Мышцы расслабились, обмякли. К горлу подкатил едкий, как дым от сырого валежника, душащий ком. Туребай заерзал, отвернулся к стене, натянул одеяло на голову. Однако чувство неловкости, острой досады на себя самого не исчезло. С каждой минутой оно становилось все жестче. Похоже, это и был тот камень, что больно придавил сердце. Горячая кровь ударила в голову, зазвенела в ушах, и вместе с ней явилась горестно-ясная мысль: какой же из меня аксакал, вершитель новой власти? Честных людей ни за что ни про что обидел, кулаками свои права доказывать стал. Тут бы нужно взбодрить народ, поднять на общее дело, а я в драку... Стыдно, эх, стыдно! Людям теперь в глаза не посмотришь. Нет, не гожусь в аксакалы – ни умом, ни силой духа не вышел. Решил, будто груз непомерный с плеч сбросил: откажусь! Судите меня, люди, а только аксакалом больше не буду! И перед Орынбаем извинюсь: прости, мол, меня, брат, – дурь в башку стукнула, прости, если можешь...
Туребай поднялся, вышел на порог, окинул взглядом знакомую улицу. Словно уснул или вымер аул – ни души вокруг, ни живого голоса. Даже зеленые лепестки, только вылупившиеся из почек, и те будто оледенели в испуге – не шелохнутся. А солнце светит уже по-весеннему радужно и играет в зыбких лужицах, подымает над влажной землей белесое марево. Туребай тоскливо потоптался на месте, вскинул голову, бросил под язык щепотку табаку. Но что это там маячит вдали, в стороне от большого тракта? Присмотрелся. Вроде всадник или верблюд двугорбый – отсюда не разглядишь. И вдруг подозрение, тревожная догадка кольнула острой иглой. Туребай кинулся под навес, где сонливо переминалась с ноги на ногу тощая кобыла, вывел ее со двора, вскочил на костлявую спину. Пригнувшись чуть не до самой гривы, ударил каблуками в живот, затрясся по тихой улице. Две недели уже изо дня в день, как садилось солнце, отправлялся Туребай в засаду, притаивался под насыпью у канала, караулил посланца аллаха. Не появлялся. Неужели сегодня, когда дьявольской одурью затмило глаза, святой дух объявится снова? Эх, безумец, темная голова твоя, аксакал!
Копыта туребаевой клячи отбивали глухую дробь по влажной, непросохшей земле, и в такт им колотилось сердце наездника: быстрее, быстрей! Только б догнать, только б не упустить! Теперь за куполами юрт, за плоскими крышами кибиток Туребай не видел ни насыпи, ни мелькнувшей в стороне от большого тракта загадочной фигуры. А может, это ему все померещилось и никакого посланца там нет?
– Эй, аксакал! Куда скачешь? За вчерашним ветром погнался? – окликнул Туребая Калий, вышедший из орынбаевой юрты.
Туребай не ответил, только глянул быстрым распаленным взглядом, и этот диковатый взгляд неясной тревогой отозвался в сердце Калия. Он подался вперед, беспокойно всматриваясь вслед Туребаю, недоуменно пожал плечами, крикнул:
– Эй, чего там стряслось?..
Но Туребай был уже далеко. Немного помедлив, Калий вернулся в юрту, сообщил Орынбаю растерянно:
– Не иначе, взбесился наш аксакал. Сейчас стою – несется, как черная молния. Крикнул – молчит, глянул – аж мурашки по спине побежали.
– Может, какая беда? – насторожился Орынбай.
– Поди спроси его, шалого!
Теперь они уже вместе вышли на улицу и долго стояли, прислушиваясь к тонкому, паутинному звону предвечерней тишины, к далекому, едва различимому цокоту копыт, к сухому пощелкиванию пересмешника. Нет, ничто как будто не предвещало беды – ни пустынные улицы, ни мирно застывшие в вышине прозрачные облака, ни ласковое закатное солнце. И все же покоя на душе больше не было.
– Куда поскакал, говоришь? – хмуро спросил Орынбай. Калий протянул руку в сторону заходящего солнца:
– Вон туда. Уже не видать.
– Странное дело...
...Туребай нещадно колотил тощие бока кобылы. Она уже вся покрылась пеной, храпела, задыхалась. Казалось, еще несколько шагов, и кляча падет, не выдержит бешеной гонки.
Миновав последнюю саклю, Туребай погнал коня напрямик, через пахоту, через заросли турангиля, по вязкому берегу распределительного арыка. Солнце, повисшее над горизонтом, било в глаза, кидало под ноги коню длинные тени. И вдруг, когда до насыпи было уже совсем близко, Туребай услышал над собой могучий, будто с самих небес несущийся голос: «О люди! Я послан поведать вам волю аллаха. Слушайте! Слушайте все!..»
Туребай вскинул голову и, ослепленный прямыми лучами солнца, с трудом разглядел на возвышенности сияющую, будто из золота литую, похоже и впрямь волшебную фигуру. На белоснежной чалме горела звезда, из-за широких плеч лились потоки света, и даже конь был точно зеркальный. Ошеломленный этим зрелищем, Туребай остановился как вкопанный. Хотел отвести глаза – не мог. Хотел крикнуть – не было голоса.
А всадник продолжал вещать нечеловечески громко, так, что слова его неслись над всем аулом, будто обволакивали его: «Аллах милостивый и милосердный мудростью своей карает отступников. Вечному огню и страшным мукам предал он дочь портного Танирбергена за то, что преступила она его волю, его вечный закон...»
Только теперь, прикрыв ладонью глаза, Туребай заметил, что в руках у посланника божьего небольшая труба, такая же, в какую, видел он когда-то, кричат моряки на Аму.
«...Эта страшная участь ждет каждого, кто пойдет на учебу к большоям, посягнет на порядок, установленный со дня сотворения! А тем, кто преданно служит...»
Туребай и сам не мог бы объяснить, какая сила внезапно толкнула его, залила отчаянной яростью. Сжав кулаки, весь напружинившись, крикнул что было мочи: «Врешь, врешь ты, собака!» Голос его по сравнению с громоподобным раскатом посланца аллаха звучал не громче комариного писка. И все же посланец расслышал его, повернулся всем телом в седле и будто испугался даже. Оборвав свою устрашающую проповедь на полуслове, он прохрипел в трубу: «Аминь!», резко рванул узду, направил коня вниз по склону.
Туребай сорвался с места, галопом понесся навстречу. Теперь их разделяло только несколько метров. Подсознательно, не зная еще, как понять такую перемену, Туребай отметил про себя, что, оказавшись в тени, у подножия насыпи, посланник аллаха сразу померк, будто потерял свое неземное сияние. Он скакал, как заправский джигит, и полы его атласного халата развевались на ветру. В голове Туребая мелькнуло далекое воспоминание – летающий див, волшебная сказка, услышанная когда-то в детстве. Неужели ж сказка сбывалась у него на глазах? Туребая одолела минутная слабость, он зажмурил веки, почуял в ногах противную дрожь. А всадник скакал все быстрей и быстрей, словно и вправду сейчас подымется в небо. Злость полоснула по сердцу: «В небо, так в небо, в ад, так в ад, – решил Туребай, – однако ж от меня не уйдешь!» – и, дернув кобылу за гриву, помчался вдогонку за дивом.
Видно, снаряжая своего посланца на грешную землю, аллах неплохо о нем позаботился: жеребец под посланцем – чистых кровей иомудский скакун, ноги длинные, шея крутая, идет – земли не касается. У Туребая кляча совсем не волшебная: гони не гони – извелась, еле плетется. И, верно, никогда б ему не настигнуть посланца, если б не чудо. А явилось оно в виде черной коряги, которую какая-то добрая сила сунула под ноги крылатому жеребцу. Конь споткнулся, передние ноги подогнулись в коленях, и божий посланник на полном ходу кубарем свалился на землю. Упал, схватился за ногу, но тотчас вскочил, откинул полу халата. «Ур-р! Хэ-хэ!» – издал Туребай воинственный возглас, приближаясь к посланцу аллаха. Вот он совсем уже рядом. Сейчас аксакал прыгнет на него с коня, повалит, скрутит за спиной руки. Но в последний момент, взглянув на посланника бога, Туребай обомлел – вместо человеческого лица с носом, где ему положено быть, губами, подбородком, усами, вместо всего этого перед ним была белая маска, а в ней две дыры, горящие адским пламенем. Воинственный клич застрял у Туребая в глотке. Он поперхнулся и от страху ухватился за гриву кобылы. Словно почуяв его состояние, кобыла встала как вкопанная, испуганно запрядала ушами, жалобно, надрывно заржала.
Так стояли они друг против друга – посланец аллаха и красный аксакал Туребай. Неизвестно, чем бы закончилась эта встреча небесных сил и земных, какая сторона одолела, если б вдруг одним быстрым движением божий посланник не выхватил из-за пояса нож. Стальное лезвие блеснуло перед глазами Туребая, но – странное дело – не испугало, а будто успокоило даже: слыхано ли это, чтоб посланец аллаха, как бандит на дороге, с кинжалом на людей кидался? Что ж это оно получается? Если нож, выходит, этот крикун никакой не посланец. А если посланец, значит, в руках у него вовсе не нож. Чего ж тут бояться? Однако, прежде чем очертя голову кидаться на неведомого противника, Туребай предусмотрительно решил вступить с ним в дипломатические переговоры:
– Эй, послушай, откуда ты такой взялся?
Не спуская горящих дыр с Туребая, посланец аллаха задом отступал к своему коню.
– Ну чего ж нам в молчанку играть? Давай потолкуем. Ты кто такой есть?
Очевидно, противник почуял нерешительность Туребая и, поразмыслив, решил этим воспользоваться.
– Я послан аллахом предостеречь мусульман от страшной кары за их грехи и отступничество, – хриплым загробным голосом изрек посланник. – И ты, Туребай, ты тоже можешь еще спастись от геенны огненной. Отступись от греха! Образумься!
Теперь, когда посланник аллаха говорил без трубы, голос его был совсем человеческим, вроде бы даже знакомым.
Однако предаваться воспоминаниям было сейчас недосуг. Продолжая свою хитрую игру, Туребай всплеснул руками, удивленно воскликнул:
– По имени меня называешь? Выходит, аллах меня лично знает?
– Аллах все знает, все видит, всем воздаст по заслугам!
– Хорошо говоришь! Воистину мудрые слова говоришь! Только чего же ты, божий посланник, будто лихой конокрад, от людей таишься? Прокричишь свое петухом с пригорка и – сник. Так негоже. А давай к народу пойдем, обо всем как следует потолкуем. Может, и в самом деле от греха отступимся, неверных забросаем камнями или ножиком твоим прирежем – как скажешь, а сами по пять раз в день будем аллаху молиться. Пойдем!.. Куда ж ты?
Вместо ответа посланник вскочил на коня, с силой огрел его камчой меж ушей. От неожиданности, а может и оттого, что не привык он к такому неделикатному обращению, конь вздыбился, замотал головой, сделал несколько резких прыжков в сторону, и посланник, не удержавшись в седле, снова свалился на землю. На этот раз Туребай не стал выяснять его родственных связей с аллахом. Изловчившись, он прыгнул на плечи посланца, вывернул руку, в которой был нож, отбросил его далеко в кусты. Теперь нужно было подмять противника под себя. Туребай сделал подножку, толкнул его в грудь, но в последний момент не удержался на ногах и сам оказался прижатым к земле. Он сделал попытку вывернуться, поддать противнику сзади ногой, но тот всем телом навалился на красного аксакала, рукавом халата заткнул ему рот, подбородком сдавил горло. Уже задыхаясь, теряя сознание, Туребай высвободил руку, ударил по маске, туда, где у людей находятся глаза. Судя по воплю, которым противник откликнулся на этот ловкий удар, у посланника божьего глаза находились на том же узаконенном месте. Окрыленный такой схожестью небожителя с простым смертным, а кстати, воспользовавшись и его минутным замешательством, Туребай вскочил и тем же способом удостоверился, что и нос у посланца аллаха растет не на затылке. Чтобы окончательно разрешить все сомнения, аксакал ухватился за свисающий край белоснежной чалмы и потянул ее на себя. По-видимому, чалма на посланнике божьем была не только символом святости, но имела еще и чисто практическое назначение, потому что как только она размоталась, маска упала и перед Туребаем возникло самое обычное, с ушами торчком, крючковатым носом и аккуратно подстриженными усами, ничем особо не примечательное мужское лицо. Туребай вроде бы даже видал его когда-то. На базаре, что ли? А может, на каком-нибудь тое? Не припомнить.
Освободившись от сковывавшей его маски, незнакомец почувствовал себя свободней и предпринял еще одну отчаянную попытку скрыться. Он пригнулся, зайцем шарахнулся в кусты, но тут же был настигнут разгоряченным Туребаем. Поединок продолжался в кустарнике. Аксакалу удалось чалмой стреножить противника. Победа казалась уже совсем близкой. Но в азарте борьбы Туребай не заметил, как в руках у посланца небес появился еще один нож. Удар пришелся Туребаю в спину. Он удивленно вскинулся, лицом повернулся к противнику, и новый удар полоснул его по руке. Превозмогая боль, Туребай скрутил незнакомцу руки, обвил их другим краем длинной чалмы. Узел он затягивал уже зубами.
Несколько минут Туребай лежал неподвижно, затем приподнялся, сел, ощупал кровоточащие раны. Хотел встать – не смог. Дотянулся до ствола турангиля, прислонился спиной, замер.
В трех шагах от него, как рыба, пойманная в сеть, беспомощно барахтался незнакомец. Он старался освободиться от сковавших его пут, но, видно, схватка под холмом и его изрядно вымотала. Наконец, вдоволь покувыркавшись, задыхаясь от усталости, угомонился и незнакомец.
Первым пришел в себя Туребай. Открыл глаза, усмехнувшись, поглядел на распростертого противника, сказал с едкой издевкой:
– Выходит, не посланец ты, а самозванец! Вот узнает аллах про твои проделки, про то, как пророком его стать захотел, ой, плохо тебе, бедняга, придется. Поджарит тебя, как барашка на вертеле!
Желая высказать свое полное презрение и к Туребаю, и к его словам, незнакомец повернулся на бок, промолчал. А Туребай продолжал его донимать:
– Скажи хоть, у кого эту железную глотку украл? Или труба твоя – дар аллаха? А? Чего ж нос воротишь? Привык в райских кущах с богом беседовать, так нами, грешными, брезгуешь?
– Ты поговори, поговори, – обозлился, не выдержал незнакомец. – Наши придут, язык твой поганый вырежут. Тогда уж захочешь – слова не вымолвишь.
– А ты кликни. Может, сейчас и придут. Заодно как раз и тебя б от кары вызволили.
– Придут!
И на самом деле, невдалеке, за кустарником, послышался шорох шагов. Туребай и незнакомец услышали его одновременно. Оба повернулись, замерли в нетерпеливом, настороженном ожидании. Кому сейчас улыбнется счастье, а кому придется расстаться с последней надеждой?
Счастье улыбнулось Туребаю. Из-за кустарника, пугливо озираясь по сторонам, вышел великан Орынбай, за ним неслышно ступал трясущийся Калий.
В аул возвращались все вместе. Впереди, понурив голову, плелся незнакомец. На нем снова была чалма и маска, на поясе болталась труба. За посланником божьим с самым воинственным видом неотступно следовал Калий. Орынбай шел сзади, поддерживая за плечо бледного, обессиленного Туребая. Когда эта необычная процессия вошла в аул, Калий поднес ко рту «железную глотку» и прокричал своим высоким писклявым голосом:
– Эй, люди! Именем аллаха милостивого и милосердного! Всем собраться к хаузу! Грядет Страшный суд!
Туребай набросился на него:
– Перестань! Забаву нашел! Тут и без того, глядишь, от страху у всех глаза на лоб вылезли, а он пугать.
– Так ведь собрать-то народ нужно.
– Ну и собирай, а баловство ни к чему.
Калий повертел «железную глотку» в руках и с сожалением снова подвесил ее к поясу уже совсем поникшего посланца аллаха.
Весть о небывалом судилище, которое через час состоится у хауза, облетела аул с быстротой молнии. Сначала боязливым шепотом, затем все громче, все смелей эта новость обсуждалась в юртах и на улицах. И вот потянулся к хаузу нескончаемый поток любопытствующих. Первыми, как обычно, были вездесущие сорванцы. За ними степенно следовало мужское население аула, а уж потом гомонливыми стайками двигались женщины.
Малютка Калий, очень гордый собой, встречал подходящих громкими возгласами и, беспорядочно размахивая руками, говорил:
– Это раньше думали, аллах будет над нами Страшный суд вершить. Теперь времена переменились. Сами устроим этому посланнику божьему Страшный суд, да такой, чтоб небу жарко стало. Правильно говорю, а, Салим?
– Помолчал бы лучше, – пытался урезонить Калия угрюмый Салим.
Но не тут-то было. Беспрерывно жестикулируя, пританцовывая на кривых коротких ножках, Калий продолжал:
– А что? И на самом деле: какой он нам судья? Живет себе на небе, пусть там и живет, а в наши земные дела не лезет. Мы ж в его небесные порядки не вмешиваемся, не устанавливаем ему там свои законы! Каждому свое: ему – небо, нам – земля. Так я понимаю.
Незнакомец в чалме и маске стоял посреди площади под бдительной охраной Орынбая. Вокруг, все прибывая и прибывая, толпился народ. Поцокивая языком, удивленно разглядывали маску, ощупывали шелковый халат, пробовали дунуть в трубу, которая висела на поясе пойманного небожителя. Орынбай отгонял любопытствующих, стращая и посмеиваясь:
– Отойди! Не тронь! Ну чего уставился – ангел как ангел, ничего особенного... Э-эй, тетушка, не щупай, – у ангела там ничего не бывает!
– Эх, бесстыдный твой язык, Орынбай! Какие слова говоришь! – обиделась тетушка и, устыдившись, скрылась в толпе.
А в стороне другой разговор, тихий, несмелый:
– Что на человека похож – ничего не значит. Слыхивал я не такое. Бог захочет, и ворону своим посланником сделать может. Не накликать бы нам беды на свою голову, ох, боюсь, братцы, боюсь!
– Толкуют, на прошлой неделе ишак у Мамбета петухом голосил. Это понимать надо, знамение нам такое дано, – шепотом подхватил другой собеседник.
Туребая на площади не было. Ослабевший от борьбы с посланником божьим, от потери крови, перевязанный неумелой рукой Багдагуль, он метался на старой кошме. В голове роились кошмары: то бездыханное тело Турдыгуль, плывущее по каналу, то стаи летящих мужчин с белыми пятнами вместо лиц и ножами вместо перьев на крыльях. Время от времени, приходя в сознание, Туребай посылал Багдагуль на улицу поглядеть, что происходит на площади. Она выходила за порог, прислушивалась к отдаленному гулу и тут же возвращалась, не рискуя надолго оставлять разметавшегося в жару Туребая.
– Что там? – спрашивал он хриплым голосом.
– Все хорошо, все хорошо, дорогой.
– Судят?
– Конечно, судят. А что же с ним делать, с бандитом поганым?
– Из Чимбая никто не приехал?
– Скоро приедут. Ты не волнуйся. Спокойно лежи.
Но через несколько минут все повторялось сначала:
– Пойди погляди, что там на площади...
А на площади страсти разгорались все больше.
Взобравшись на глиняное возвышение, окружавшее хауз, Орынбай держал первую в своей жизни публичную речь:
– Это для чего ему, подлецу бессовестному, в шкуру святого духа рядиться вздумалось? Вот ты скажи, Калий. Скажи, как считаешь?
– Запугать нас хотел. Только мы не такие! – живо откликнулся Калий, и толпа всколыхнулась:
– Верно!.. Правильно говорит!.. Голову ему отрубить!
А когда, нашумевшись, толпа смолкла, послышался предостерегающий голос муллы:
– Безмозглое стадо! Разве ж может человек вершить суд над божеским промыслом? Грех! Тяжкий грех! Одумайтесь, мусульмане, великая кара постигнет вас!
– Божеский промысел, говоришь? – разозлился всегда такой спокойный и уравновешенный Орынбай. – А он не божеский, он чертов посланец! Вот! – И резким движением он сорвал маску с лица незнакомца.
На минуту толпа застыла в безмолвии. Сотни глаз впились в лицо человека, который еще недавно внушал им мистический страх.
– Так это ж Курбан, прислужник Нурумбета-ахуна! Я его в чимбайской мечети сколько раз видел! – неожиданно крикнул какой-то джигит из толпы. И другой голос поддержал его:
– Точно. Еще, помнится, в прошлом году приношения у меня принимал, когда жену я к святым местам водил.
И вдруг точно взорвалась толпа. Гул негодования повис над площадью. В прислужника ахуна полетели камни и комья глины, десятки рук потянулись к нему, вцепились в халат.
– Стойте! Нельзя так! Уймитесь! – старался перекричать толпу Орынбай, отдирая чьи-то руки от обомлевшего, дрожащего посланника божьего. Он кого-то отталкивал, принимал на себя град ударов, но сдержать разбушевавшиеся страсти было уже невозможно. Словно обрушился камнепад, и, заражая друг друга гневом и ненавистью, люди ринулись на того, кто силой страха хотел лишить их воли и разума, растоптать и развеять по ветру все надежды, которые пробудила в них новая жизнь.
Шелковый халат на самозваном посланце был разодран. Лицо исцарапано, перемазано грязью. Он уже едва держался на ногах, и только широкая спина Орынбая еще как-то спасала его от расправы.
Избавление пришло к слуге Нурумбета-ахуна с той стороны, откуда он менее всего мог его ждать. Оно явилось в лице Ембергенова, по зову Туребая прибывшего в аул, чтобы расследовать убийство Турдыгуль. Вслед за Ембергеновым на площади появился еще один всадник, и многие сразу узнали его – Баймуратов, тот, что в крайкоме секретарем работает, главный большевой на всю округу.
Немолодой уже человек с морщинистым усталым лицом, Баймуратов не раз бывал в Мангите. Со многими он встречался в Чимбае, многих знал понаслышке. Пройдя сквозь людской коридор, Баймуратов поднялся на возвышенность, стал рядом с Орынбаем, улыбнувшись, обратился к возбужденной толпе:
– Что это у вас здесь? Никак, богослужение? Или свадьба?
Объяснения посыпались со всех сторон, и хотя разобрать что-либо в этом гвалте и хаосе было делом совсем не простым, Баймуратов в конце концов понял. Он поглядел на поникшего пленника, окинул взглядом толпу, поднял руку:
– Товарищи! Третьего дня приходил ко мне один человек из ваших – Ходжаниязом назвался. Жаловался, нет порядка в ауле: советская власть, мол, про Мангит и не вспомнила, аллах позабыл.
По рядам прокатился ропот. Головы зашевелились, отыскивая в толпе Ходжанияза. Он стоял гордый, сияющий, озорным подмигиванием отвечая на любопытствующие взгляды. А Баймуратов между тем продолжал:
– Выходит, неправду сказал Ходжанияз – не позабыл вас аллах. Видите, специального посланца откомандировал. Для чего? Чтобы запугать вас. Чтоб землю – обратно Дуйсенбаю, власть – прежнему аксакалу, который при Дуйсенбае, как собака при чабане. Чтоб и думать никто не мог про новую жизнь, равноправие женщин, свет знаний! Нет, не забыл вас своими заботами аллах. Это его слуги убили вчера дочь портного, устраивают засады на дорогах, коршунами налетели на Турткуль. Только остановить революцию им не удастся! Вместо зверски убитой Турдыгуль завтра поедут учиться новые девушки. Свободный труд на себя, товарищеская обработка земли принесут дехканам достаток, сделают вас полноправными хозяевами своей судьбы. Вот чего добивается советская власть. Вот чего боятся наши враги!..
