Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 41 (всего у книги 63 страниц)
Некоторое время, в ожидании строителей, он прохаживался взад и вперед, со сплетенными за спиной руками, потом, томимый бездействием, принялся связывать в узел ветхие тряпки.
За этим занятием и застали его подошедшие Темирбек и Давлетбай. Следом явился Жалмен. Все трое, опоздав, чувствовали себя неловко и, поздоровавшись с Жиемуратом, тут же взялись за лопаты и начали рыть ямы для столбов.
Кроме них, с восходом солнца явился только старый Омирбек. Жиемурат после вчерашнего рассказа Отегена о поступке старика затаил на него обиду, и вместо того, чтобы обрадоваться его приходу, нахмурясь, строго спросил:
– Почему опаздываете?
Омирбек, оглядев безлюдную строительную площадку, усмехнулся, ответил поговоркой:
– Гляди, какой грозный! Пасешь всего пять коз, а рассвистелся на весь мир!
– Хм... А почему не пришли остальные? – вопрос звучал требовательно, словно Омирбек был в ответе за весь аул.
– Не пришли, и весь сказ. И не придут. Да и я, пожалуй, пойду, нечего мне тут делать. Я не батрак, чтоб ты на меня покрикивал.
Жиемурат смотрел на старика с удивлением: ишь, какой ершистый, и куда только подевалось его добродушие!
– Ладно, ага, не серчайте. Сами видите – есть отчего вспылить. А откуда вы знаете, что больше никто не придет?
Тут к старику подступил Жалмен: сверкая глазами, налитыми яростью, прохрипел:
– Ну, говори! Откуда тебе это известно? – он притопнул ногой. – Сговорились, негодяи!
Омирбек был не из тех, кто держит камень за пазухой: что у него на душе – то и на языке. Пропустив мимо ушей выкрик Жалмена, он горячо заговорил:
– Ты слушай, я тебе все разобъясню. Уж как мы были счастливы, что вырвались из-под власти богатеев, стали сами себе хозяева. Ан нет, богачи опять хотят нас заставить плясать под свою дудку, обратно в батраков превратить...
– Погоди, погоди, – лицо Жиемурата выражало досаду и недоумение. – Какие еще богачи?
Омирбек гневно глянул на него из-под насупленных бровей:
– Ты со мной в прятки-то не играй! Мы все про тебя узнали. Ведь отец у тебя бай, так? Ловко же, братец, ты водил всех нас за нос! Мы-то думали, ты большевик, всей душой – за народ. А ты нас обманывал! Ничего, скоро в ГПУ услышат, кто ты такой. А пока мы все порешили: не будем на тебя работать!
Старик выложил все, что было у него на сердце. Жиемурат слушал его, не перебивая, лишь напряженно морщил лоб и покусывал губы. Он попробовал было выяснить, кто все это о нем рассказывал, но старик не любил прятаться за чужие спины, и если уж удавалось в чем его убедить, то он потом высказывал это от своего имени.
В ответ на расспросы Жиемурата он только буркнул:
– Все так говорят.
Жиемурат, ни о чем больше не допытываясь, отправил Темирбека, Давлетбая и Жалмена собирать людей на работу.
Оставшись наедине с Омирбеком, он сказал как можно проникновенней:
– Да поймите же, ага, я ведь этот дом не для себя строю. Для всех вас двери всегда будут открыты: приходите со своими бедами, заботами и радостями, спрашивайте, обсуждайте, спорьте. Когда создадим колхоз – будем устраивать тут собрания. А летом понастроим еще зданий: под школу, под клуб. Это все ваше, и для вас!
– А ты не считай нас за дураков-то. Мы это все понимаем. Не те нынче времена, чтобы баи принуждали нас для них возводить хоромы. Но нутро-то байское не скроешь! Отец твой с народом не считался, и ты идешь по его стопам. Виданое ли дело – в такой мороз выгонять людей на работу!
– Да вы же сами... – начал было Жиемурат, но, не договорив, махнул рукой.
Ни словом больше не перемолвившись с Омирбеком, он дождался, пока подойдет народ и, обращаясь ко всем, спокойно, не повышая голоса пересказал свой разговор с Омирбеком, а потом повел речь о себе, о своей жизни:
– Вы знаете: мое имя – Жиемурат. Отца моего звали Муратом. И если бы вы захотели, то легко могли бы выяснить, что был он бедняком из бедняков. Всю жизнь пас байский скот на берегах озера Дауткол. Всю жизнь терпел нужду и байский гнет. Своего ничего у него не было. Он и умер в хозяйском хлеве... – Жиемурат помолчал, глаза его потемнели. – А скоро после его смерти заболела мать и тоже умерла. Остался я сиротой..
Он вскинул голову, голос зазвучал тверже, звонче:
– И если бы не революция, не Советская власть, не партия – мне тоже было бы суждено, как и отцу, и жить, и помереть нищим, подневольным пастухом. Но на мое, на всеобщее наше счастье, грянул Октябрь, и новая, народная власть, Ленинская партия протянули руку помощи моему народу! И перед сыновьями бедняков открылась широкая дорога... Как-то, не зная, куда деться, прикорнул я в тени старого, заброшенного дома. Лежу, свернувшись калачиком, вдруг чувствую – кто-то треплет меня за плечо. Открыл глаза, а надо мной – русский. Я перепугался, вскочил на ноги да и пустился бежать. Бегу и слышу: русский смеется, добродушно так, от всей души. Я остановился. А он подошел ко мне и начал меня расспрашивать по-каракалпакски, кто я такой, откуда, у кого в услужении. Ну, тут я немного успокоился, рассказал ему про себя. Он задумался, погладил меня по голове и говорит: «Сирота, значит?.. Что же ты не пошел в интернат?» А я и слово-то это – интернат – впервые услышал. Русский догадался об этом, улыбнулся: «Э, темнота, темнота!.. Ладно. Я отведу тебя в интернат. Там тебя накормят, дадут одежду – а свои лохмотья выбросишь, чтобы и не вспоминать о них! Ну?.. Пошли?..» Я подумал: а, хуже-то все равно не будет! И отправился за своим новым знакомым. Мы переночевали с ним в одном доме, а на другой день добрались до Чимбая. Там он, как и обещал, устроил меня в интернат, я закончил начальную школу, потом меня послали учиться дальше – в Турткуль. Тот человек до сих пор жив. Если нужно – все подтвердит.
Жиемурат рассказал, как после окончания Турткульского сельскохозяйственного техникума вернулся в свой район агрономом, как вступил в партию. И вот с партийным заданием Багров направил его сюда, в аул Курама.
Устоявшуюся тишину нарушил чей-то голос:
– Скажи, а кто был тот человек, который привел тебя в Чимбай?
– Хау, я и забыл его назвать!.. Это был Багров – нынешний секретарь райкома партии.
Пожалуй, никого так не обрадовало выступление Жиемурата, как старого Омирбека. Он повернулся с просиявшим лицом к землякам, торжествующе воскликнул:
– Слыхали, дорогие? Набрехал нам кто-то про Жиемурата!
– А, может, он сам брешет? – послышалось из толпы.
– Э, нет! Он бы тогда сослался на человека, которого нам вовек не разыскать. А теперь, ежели кто сомневается еще в Жиемурате, может порасспросить о нем у товарища Багрова.
Не успел он закончить, как к ним подъехали на конях два милиционера. Когда они спешились, один громко спросил:
– Кто тут Омирбек?
В воцарившемся молчании все взгляды устремились на Омирбека. Милиционеры подошли к нему.
– Пойдешь с нами.
Омирбек, ничего не понимая, с мольбой и надеждой посмотрел на Жиемурата, ожидая, что тот вступится за него.
Но Жиемурат только недоуменно пожал плечами...
22
Едва появившись в ауле, Серкебай, благодаря своей общительности и проворству, быстро сошелся со многими его жителями и даже обзавелся «родней»: одного убедил, что тот ему дядя, к другому сам набился в дядюшки.
Ему удалось настолько укрепить свои родственные связи, что новоявленные родичи приглашали его на все семейные торжества.
Вот и нынче он отправился в соседний аул Ауедек на той, который устраивал один из его «дядей».
Жиемурат остался дома один.
На улице бесновался ветер – он дул с запада, крепкий, порывистый. Словно злясь на то, что не может проникнуть внутрь дома, он то скулил под окнами, то в бешеном порыве бился о стены.
Жиемурат, однако, не слышал стенаний и воя ветра, он сидел за столом, погруженный в раздумье, уставившись на лежавший перед ним лист бумаги.
В рассеянности он забыл даже надеть на керосиновую лампу бумажный колпак, и стол был ярко освещен.
Порой Жиемурат хватался за карандаш, тут же снова его откладывал, потом, наконец, заложил за ухо и стал смотреть в окно – но снаружи стояла кромешная тьма, ничего нельзя было разглядеть.
Жиемурат поднялся и, потирая рукой висок, принялся расхаживать по комнате в волнении и тревоге.
Его мучила мысль об аресте Омирбека. Неужели старик и правда причастен к убийству Айтжана? Именно причастен, потому что виновным Жиемурат никак не мог его признать: дряхлый, согбенный старик просто не в силах был бы одолеть один на один такого богатыря, как Айтжан. Тут орудовали джигиты помоложе. И еще вопрос: был ли вообще среди убийц старый Омирбек? Но ведь если следователь велел его арестовать – значит имел серьезные на то основания.
Мысли путались в голове у Жиемурата, он не знал, что и думать...
Тягостные его размышления были прерваны приходом Садыка.
Услышав традиционное «Ассалаума алейкум!», Жиемурат резко обернулся, и тут же губы его тронула приветливая улыбка, он шагнул к гостю, пожал ему руку:
– Садитесь, аксакал. Рад вас видеть.
– Да я ненадолго, братец. Постою.
– Нет, нет, аксакал, знаете поговорку: из гостей не уходят, не отведав хлеба-соли. Садитесь, а я сейчас чай вскипячу.
Жиемурат чуть не силой усадил Садыка на кровать:
– Без чая не отпущу! Да и сам за компанию с удовольствием выпью пиалушку-другую.
Радушие хозяина приятно удивило Садыка. Вон какой, оказывается, Жиемурат – простой, скромный, добрый. И как они могли поверить, что он байский сынок?
Садык все же попытался отказаться от чая:
– Ты уж не затрудняй себя, братец.
– Какое тут затруднение? Мне просто повезло, что вы пришли. Так бы я поленился приготовить чай, для одного-то себя. А теперь попью в охотку. Как говорится, не рос бы на поле рис – и шигину не перепало бы водицы. Вы сидите, я мигом!
Садык, собственно, пришел не к Жиемурату, а к Серкебаю. После долгих споров они со старухой порешили, что лучше действовать не через жену Серкебая, а через него самого. Это решение поддержал и Жалмен, с которым Садык поделился своими намерениями, – батрачкому небезынтересно было узнать, как отнесется Жиемурат к вопросу о калыме.
Жалмен торопил Садыка со свадьбой, да и у самого Садыка были причины спешить: он все-таки справил недавно поминки по отцу, зарезал теленка, и теперь его мог выручить лишь богатый калым, который он надеялся получить за дочь.
Садык предполагал, что расскажет все Серкебаю, а уж тот замолвит за него словцо перед Жиемуратом.
Но Серкебая дома не оказалось, а Жиемурат принял его так тепло и дружелюбно, что Садыку захотелось вдруг выложить все, как есть, самому секретарю ячейки.
С чего только начать разговор? Может, сперва поведать о своем споре с женой? Э нет, не годится. Да что там раздумывать, надо просто сказать: так-то, мол, и так, что ты, братец, присоветуешь на этот счет? Жиемурат, по всему видно, мужик неплохой, должен его понять.
Жиемурат в это время разжигал огонь в печи. Обернувшись к Садыку, он спросил:
– Как думаете сеять хлопок в этом году? Надеюсь, рядами?
Садык про себя подивился его памяти, но ответил уклончиво:
– Там посмотрим...
– И смотреть нечего. Вот объединимся в колхоз – и будем сеять рядами. Колхоз – великая сила, всем вместе можно одолеть любые трудности, противостоять непогоде, разровнять степь – чтобы она была как зеркало! И собирать богатейшие урожаи хлопка! Вы, может, слышали, Садык-ага, в недавно организованных колхозах уже снимают по двадцать пять пудов хлопка с каждого танапа земли! Неплохо, а? А благодаря чему они этого достигли? Им помогли – коллективизм, трактор и рядовой сев!
Садык слышал о тракторе совсем другое: будто он слишком глубоко взрыхляет почву и обедняет ее, загоняя вниз верхние, плодородные слои. Но решил попридержать свои опасения при себе.
– Колхоз, так колхоз, – сказал он без особого энтузиазма. – Если все вступят в него, так и мы в стороне не останемся.
– Что значит: не останемся в стороне?! Зачем же быть последним, когда можно стать первым? Вы бы сами показали пример другим!
Садык промолчал, отвел глаза под испытующим взглядом Жиемурата.
Тогда Жиемурат заговорил о недавней уборке хлопка:
– А вы молодчина, Садык-ага, болыше всех сдали хлопка, и главное – вовремя!
– Э, братец, попробуй не сдать, так Жалмен со свету сживет! Сам ведь знаешь.
Жиемурат улыбнулся. Он понимал, что во время уборочной кампании нечто подобное говорили не только о Жалмене, но и о нем. Правда, за глаза. При нем же предпочитали бранить Жалмена.
После некоторого молчания Садык, нерешительно откашлявшись, проговорил:
– Братец... Мне надобно с тобой посоветоваться...
И запнулся. Ох, нелегко же было приступить к делу, ради которого он сюда пришел. Может, пуститься на хитрость? Сказать, что он, мол, знал об отсутствии Серкебая, потому и явился – чтобы потолковать с Жиемуратом один на один. Ведь Жиемурат в ауле – самый большой начальник, от него все зависит, и крестьяне без него – ни шагу. Это должно польстить Жиемурату, смягчить его сердце.
Чувствуя, что гость мнется, Жиемурат, снимая с огня вскипевший кумган, подбодрил его:
– Да вы не стесняйтесь, аксакал, говорите – чем я могу помочь? Для вас я все сделаю. У меня ведь одна забота – о благе простых крестьян, тем более, если они хорошие работники.
Садык расплылся в довольной улыбке: вон оно как получилось – хотел польстить Жиемурату, а тот сам ему польстил. Слова и дружелюбный тон хозяина придали Садыку смелости:
– Говорят: ежели в доме у тебя покойник – торопись хоронить, ежели дочь – торопись выдать замуж. Так вот, братец, дочка у меня подросла, и зачастили ко мне в дом сваты...
Ему не хотелось называть имен Отегена и Жалмена, и он продолжал:
– Видать, пора ей менять гнездо. Сам знаешь: взрослая дочь – лишние хлопоты. Доселе мы о ней заботились, пускай теперь заботится муженек...
– Дочку твою, кажется, Бибихан зовут?
– Помнишь?..
– Помню. Красивая девушка. И работящая. Счастливец тот, кому она достанется в жены.
После этой похвалы Садык почувствовал себя совсем свободно и благодарно произнес:
– Спасибо, братец, на добром слове. Так вот, пришла пора расстаться нам с нашей Бибихан. Но, как молвится, дочь – твоя надежда, аул тебе – родной брат. И, почитая джигитов аула своими братьями, старшими и младшими, надумал я с ними посоветоваться.
Жиемурат, наполнив чайник, придвинул его к Садыку, подумав, сказал:
– Ну, что ж... Дело благое. Говорят же в народе: дочка – это гостья в родительском доме.
Налив чаю и в свою пиалу, Жиемурат сделал несколько глотков и уже серьезно молвил:
– И еще говорят: отдавая дочь замуж, ищи равного, не ищи корысти. Если Бибихан и ее жених по душе друг другу, и достойны друг друга... Тогда что ж, пусть будут счастливы, – добродушно улыбнулся Жиемурат. – Да, Садык-ага, вы все прежде всего должны думать о счастье своих дочерей. А то находятся такие, для которых главное – калым. Они дочерей замуж не отдают, а продают.
Жиемурат испытующе взглянул на Садыка, тот, смешавшись, опустил глаза:
– Так-то оно так... Да что говорить, на калыме не очень-то разбогатеешь. Недаром молвится: плата за дочку – вроде талого снега, глядь – он уж испарился. Однако так уж от века ведется – брать за дочерей калым. Негоже нарушать стародавний обычай.
– Давнее – еще не значит доброе, – сказал Жиемурат. – И мы покончили со многим, что досталось нам от прошлого. Но я верю, что вы желаете своей дочери счастья. Да и кто из родителей не мечтает, чтобы дочка нашла достойного избранника и была счастлива в замужестве.
Садык поцокал языком:
– Вай, вай, как красно говоришь, да одарит тебя аллах своими милостями! Бибихан-то у меня – единственная дочь. Но ведь мы не одни – среди людей живем, весь аул – родной ее дом. Вот я и хочу, чтобы нашу радость и наши заботы разделили все достойнейшие джигиты, и ты тоже.
– А за кого вы выдаете дочь?
– Хм... Да просватал ее за этого... как его... Отеген, что ли?
– Отеген? Знаю, знаю. Ваша дочь сама его выбрала? Любит его?
Садык сконфуженно почесал в затылке:
– Да кто ж его знает. Я у нее не спрашивал. Это моей старухе все известно – и что есть, и чего нет.
– Плохо, что не знаете. Но если они друг другу по сердцу – я от души рад за них.
– А на тое будешь?
– Отчего ж не быть? Думаю, Отеген пригласит меня, а?
Садык никак не мог понять – одобряет на деле Жиемурат эту свадьбу или нет?.. Уж больно неопределенно он высказывался: «если любят», «если по сердцу»... Ну, а если Бибихан и не любит Отегена, что с того? Неужто такие джигиты, как Жиемурат, в руках у которых сила, не смогут уломать девушку? Ведь не на казнь же он ее посылает – а передает уздечку хорошему человеку. Отеген, вроде, парень неплохой. С достатком! И способен дать за Бибихан немалый калым. Однако не стоит посвящать Жиемурата во все эти соображения: бог ведает, как, он на это посмотрит.
Опираясь рукой о земляной пол, кряхтя, Садык стал подниматься. Жиемурат попытался было удержать гостя, но тот твердо заявил:
– Пора и честь знать, братец. Я ведь к тебе – насчет дочки. Ну, вроде, обо всем договорились.
Жиемурат кивнул:
– Что ж, играйте той. Я вам даже так скажу: если Бибихан и Отеген любят друг друга, так не тяните со свадьбой.
Ох, опять это «если»!..
Уже у выхода Жиемурат, словно спохватившись, сказал:
– Да, Садык-ага! Я вот что хотел у вас спросить. Скажите положа руку на сердце: вы верите, что Омирбек-ага мог убить Айтжана?
Садык мог бы ответить Жиемурату, что он нисколько в это не верит, но почел за лучшее оставить свое мнение при себе. Ведь многие в ауле говорят, что у старика рыльце в пушку. Какой же прок ему, Садыку, грести против течения?
И он уклончиво проговорил:
– Следователю лучше знать... Он за это жалованье получает.
* * *
Когда на следующее утро, побывав на стройке, Жиемурат заглянул домой, то застал там Серкебая: тот снимал верхнюю одежду – видно, только что приехал.
Жиемурат обрадовался его возвращению:
– О, уже с тоя?.. Быстро обернулись!
– Говорят, если собрался на той, – со смешком ответил Серкебай, – старайся попасть туда пораньше, не то места не отыщешь. И с тоя пораньше уходи, не то угодишь в драку. Мудрая поговорка! На тое-то, где я был, вот-вот готова была завязаться драка. Удрал, от греха подальше, даже не дождавшись угощения.
– Из-за чего же шум-то поднялся?
– А кто его разберет! Когда столько людей собирается – беспременно быть драке!
Жиемурат не стал донимать Серкебая расспросами, понимая, что тот утомился после бессонной ночи.
Но Серкебай сам спросил:
– Как стройка-то подвигается?
– Да уж за крышу принялись. Вот привезем с Давлетбаем бревна из леса, начнем ее выкладывать.
– Это вы молодцы, – похвала прозвучала как-то вяло. – Значит, верный был мой совет? Эх, ума-то пока хватает на толковые советы, да мало кто к ним прислушивается.
– Хау, расхвастался! – попрекнула его жена, разводившая огонь в очаге.
Серкебай обернулся к ней с недовольным видом:
– Не имею такой привычки: хвастаться. И зря никогда не советую. Припомни-ка, как ты спорила со мной, когда я ратовал за лишнюю комнату в доме. Помнишь?.. И видишь, как она нам пригодилась: мы смогли поселить в ней нашего боле.
– Спасибо, Серкебай-ага. Ваш совет насчет конторы пришелся как нельзя кстати. Как подумаешь, сколько дорогого времени было бы упущено, не послушайся я вас! А теперь, еще до весны, будет у нас своя контора. Так что, еще раз – спасибо!
Серкебай испытывал противоречивые чувства. Тот оборот, который приняло дело с конторой, никак его не устраивал, ведь давая Жиемурату свой совет, он добивался совсем иного результата.
Однако Жиемурат так горячо выражал и свою благодарность, и восхищение мудростью Серкебая, что тот надулся от гордости. Усаживаясь возле печки, он предложил:
– Садись, чаю выпьешь. Жена, верно, прихватила с тоя что-нибудь вкусное, вот и поедим вместе.
– Я уж позавтракал у Давлетбая. Да, забыл сказать! Скоро Айхан к вам вернется. Я получил известие от секретаря райкома комсомола.
Серкебай оживился:
– Хау, старуха, что же мы сидим-то? Кто привез счастливую весть – уж не девушка ли? Тогда надо встретить ее и принять, как родную дочь.
Он еще что-то говорил и всерьез, и в шутку, но Жиемурат не слушал его: он торопился на стройку.
* * *
Когда Серкебай доложил Жалмену, что едет на той, тот поручил ему прислушиваться к разговорам, изучать настроения людей, стараться найти среди них единомышленников.
Узнав, что Серкебай вернулся, и дождавшись, когда из дома уйдет Жиемурат, Жалмен, подгоняемый нетерпением, кинулся к Серкебаю:
– Какие вести, Сереке?
Серкебая клонило ко сну, он с трудом поднял голову, провел руками по отяжелевшим векам:
– Ох-хо, плохи наши дела.
– Что случилось? – встревожился Жалмен.
– Двоих из наших забрало ГПУ.
– Кого?
– Как раз тех, с кем я должен был встретиться. Я, как услыхал об этом, не стал задерживаться и поспешил домой.
Жалмен в ярости процедил сквозь стиснутые зубы:
– Вот и положись на вас! Тебе надо было задержаться и все выяснить. Я же, кажется, говорил, что у меня рука в ГПУ.
– Я опасался...
– За свою шкуру? Да если бы и тебя тоже сцапали, я бы уж помог тебе вырваться. Ты... гнилой турангиль, вот ты кто, и пусть мне отрежут нос, если это не так! Аллах великий, с кем я имею дело!
Серкебай побледнел, задетый этими словами, но не решился ни возражать, ни оправдываться. Лепешка застряла у него в горле.
Жалмен, не обращая внимания на его состояние, продолжал, все повышая тон:
– А я еще считал тебя умной головой! Ха! Оказывается, у тебя кишки вместо мозгов. Отеген, которого все за дурака считают, и то мудрей тебя во сто крат. Он-то выполнил все, что ему было поручено. И еще сообразил привезти арбу в лес и наговорить на Омирбека! Так он вошел в доверие к Жиемурату. Впрочем, насчет Омирбека, это ему ходжа подсказал. Тоже – башковитый мужик! А суфи Калмен? Вот уж кто хитро действовал: подбросил этому дурачью ядовитую приманку, на которую первым клюнул Омирбек, а сам – в сторону. А ты? Мелкий жулик, разбогатевший стараниями отца! Деревянная лошадь, которая сама – ни взад, ни вперед!
Серкебай обливался потом, во рту у него пересохло, он тяжело дышал, но ни слова не проронил в свое оправдание – понимал, что этим только еще больше разгневал бы Жалмена, который уже закусил удила.
Едва ворочая языком от страха, он спросил:
– Что же теперь делать-то?
– Что делать, что делать!.. Раньше нужно было об этом думать. ГПУ ведь не забрало всех, кто был на тое. Вот и потерся бы среди них, поглядел, послушал. Там собирались люди из разных аулов – неужто не нашлось бы таких, кто согласился бы идти с нами одной дорогой? Нам бы любой пригодился – будь он из аула Ауедек или Ак терека, Самамбая или Маржан тама. – Жалмен скрипнул зубами. – Эх, не тех схватили джигиты из ГПУ – надо было им тебя заграбастать!
Серкебай сидел молча, не притрагиваясь к еде и чаю: кусок не шел в горло, а чай давно остыл. От ругани Жалмена его начало даже знобить, во всем теле чувствовалась слабость, у него не достало бы сил поднять пиалу.
Жалмен остро взглянул на него:
– Ты мастер только врагам нашим давать дельные советы. На это-то ума у тебя хватает!
Он, сам того не ведая, повторил слова, которыми Серкебай похвалялся недавно перед Жиемуратом, и тот сжался еще больше. А Жалмен жестко, повелительно продолжал:
– Сам их надоумил насчет конторы – сам и исправляй свой промах. Все труды Жиемурата должны пойти прахом – понял? А для этого надо поджечь дом, и заготовленные деревья, и камыш. И это сделаешь ты!
– Жалеке... – голос у Серкебая дрожал. – Ты же сам был против поджога. Помнишь, говорил: лишний шум будет, начнется расследование... Если б мы подожгли все до ареста Омирбека, то и это можно было бы на него свалить. А сейчас – на кого?
– Я и говорю: гнилой турангиль! – пренебрежительно бросил Жалмен. – Труса празднуешь? Вспомни-ка поговорку: при желании можно и снег поджечь. Хе! Тоже мне, забота: на кого свалить поджог. Да хотя бы на Темирбека. Пока жив дружок в ГПУ – все можно провернуть так, что и не подкопаешься.
– Нет, Жалеке, можешь обижаться, но не дело ты говоришь. Ты знаешь: хоть ты и моложе нас, но для нас ты старший, и мы во всем тебя слушаемся. И с пути, на который я встал, я не собираюсь сворачивать... Куда ты, туда и я. Но с поджогом – это затея опасная и неразумная. Контору-то не Жиемурат строит – весь аул. Сгорит она, так назавтра же Жиемурат соберет людей и скажет: это ваш труд предан огню! Сколько пота вы на стройке пролили, а кто-то не посчитался с этим: значит, это и ваш враг! Вот и опять все обернется в его пользу. Народ озлобится и пойдет за Жиемуратом. Нет, пускай уж они достроят свою контору, что от этого изменится? Ведь сожжем одну – нетрудно сладить другую...
Как ни был взбешен Жалмен, но он отдал должное рассудительности Серкебая и даже обрадовался. Ему стало ясно, что на Серкебая можно твердо надеяться, они связаны крепкой веревочкой, и даже в тяжкую минуту, даже под угрозой разоблачения, Серкебай его не предаст.
Однако при своем самолюбии он не мог отступиться от уже высказанных намерений – это, как он полагал, уронило бы его в глазах подчиненных. Он продолжал настаивать на поджоге, Серкебай продолжал упираться.
И неизвестно, сколько бы еще длился их спор, если бы не появилась Ажар и не предупредила, что Жиемурат обещал прийти к обеду и вот-вот пожалует.
Они разошлись – каждый при своем мнении.
* * *
Огромным белым одеялом, защищающим землю от холода, простерся снег – и не видно ему ни конца, ни края. Дорога от аула Курама до леса похожа на черную нить, которой прострочено это одеяло.
По дороге катится арба, на арбе – двое, уши их козьих шапок опущены. Они глядят вперед, не отворачивая лиц от резкого встречного ветра. Когда колеса арбы попадают в яму, скрытую снегом, джигиты, сидящие на передке, со смехом хватаются друг за друга.
Это Жиемурат и Давлетбай. Они едут в лес за последним нарубленным турангилем.
Взглянув в лицо Давлетбая, покрасневшее на морозе, Жиемурат улыбнулся:
– Нос у тебя – как у пьяницы!.. Давай-ка пересаживайся назад, за мою спину. А я буду за арбакеша.
Давлетбай крепче вцепился в поводья:
– Вовсе я не замерз!
Жиемурат замолчал, задумчиво смотря на заснеженную степь. Мимо проплывали припорошенные снежком, бледно-бурые кусты тамариска, росшего вдоль дороги, еле проглядывающий из-под снега приземистый карабарак и жантак – трава пустыни, колючка. Голо, безжизненно вокруг.
А Жиемурат уже видел эту степь в зелени первых всходов, в пене созревшего хлопчатника, не мертвой, а плодоносящей. Он не мог утерпеть, чтобы не поделиться своей мечтой с Давлетбаем:
– Гляди, братец, сколько тут земли!.. Какой простор!.. И ведь чистый чернозем. Думаю, в ближайшее же время можно освоить самое малое гектаров пятьсот. И планировки проводить не надо – только выкорчевать тамариск.
Он снова погрузился в раздумья. Давлетбай время от времени тонким прутом подхлестывал быка, тот ускорял шаг, арба дергалась.
Жиемурат положил руку на плечо товарищу:
– Не гони его так. Бык вспотеет, а в лесу ему придется стоять: остынет и замерзнет.
После недолгого молчания он вдруг спросил:
– Как думаешь, что за человек Садык-ага?
Этот вопрос застал Давлетбая врасплох, он неуверенно проговорил:
– Как тебе сказать... Мужик, вроде, честный и добросовестный. Работяга. И душа открытая.
– А его дочь?
Жиемурат пытливо взглянул на своего спутника.
Неспроста он спросил Давлетбая о Бибихан. Как-то, во время уборки, обходя ранним утром поля, – а они были безлюдны, в ауле Курама еще не привыкли выходить на работу спозаранку, – Жиемурат приметил среди хлопка две одинокие фигуры, стоявшие близко друг к другу: это были Давлетбай и Бибихан. Жиемурат постарался пройти мимо так, чтобы они его не заметили, и с тех пор заподозрил, что молодые люди связаны какими-то тайными отношениями.
И сейчас Давлетбай словно подтвердил его догадку – он покраснел, смешался, отвел взгляд в сторону.
– Я почему о ней спрашиваю? Мало заниматься одним колхозом, надо мыслить и действовать – широко, охватывая все участки аульной жизни. Среди важных вопросов – и так называемый «женский». Революция вызволила женщину из-под социального и семейного гнета. Однако еще сильна власть старых представлений, старых обычаев. Возьмем хоть калым... Мы должны бороться против того, чтобы девушек, как скот, родители продавали на сторону, вопреки их воле. А такое еще случается, и нередко! Вот вчера заявился ко мне Садык-ага. Говорит, выдаю дочку за Отегена, а ты, мол, как старший, помогай советом и делом. И тут же выяснилось, что он даже не знает – любят ли друг друга Бибихан и Отеген, хочет ли она за него замуж.
– Ну? – дрогнувшим голосом сказал Давлетбай, резко повернувшись к Жиемурату. – Что же вы ответили?
– А что мне было ответить? – продолжал Жиемурат. – Я сказал: если Бибихан и Отеген любят друг друга, то я рад за них и желаю им счастья.
У Давлетбая перехватило дыхание:
– А по-вашему... они любят? Бибихан... любит его?
– Да мне-то откуда знать? Это твоя обязанность: быть в курсе дел аульной молодежи.
– Мы стараемся... Ведем среди молодежи индивидуальную работу... Выступаем против выкупа за невест... Против калыма.
– Что ж ты тогда спрашиваешь меня насчет Бибихан и Отегена?
Давлетбай растерянно молчал. То, что сообщил ему сейчас Жиемурат, было для парня полной неожиданностью. Ему казалось, что он и Бибихан достаточно откровенны друг с другом. При встречах они делились всем, что накопилось на душе. Но ни разу он не слышал от девушки об Отегене и предстоящей свадьбе. У него и в мыслях не было, что Бибихан может полюбить кого-то другого. Он испытывал боль, ревность, недоумение, но постарался скрыть свои чувства от Жиемурата и только проговорил, оправдываясь:
– Бибихан и Отеген – не комсомольцы. Ими я мало занимался.
– Напрасно! Неважно, комсомольцы они или нет, ты обязан уделять внимание каждому из молодых. Ты хоть дома-то был у Отегена и Бибихан?
– Был... я хотел вовлечь Бибихан в комсомол. Но ее родители и говорить со мной не захотели. А тут еще... матушка у нее с характером. Как я завел речь о комсомоле – так она на дыбы и выгнала меня.
– Ты тоже хорош! – Жиемурат неодобрительно покачал головой. – Разве можно так, с наскоку, про комсомол. Ты должен был сперва разъяснить старикам, что такое комсомол, какие у комсомольца обязанности, цели, идеалы. И разъяснить применительно к конкретным аульным делам. Голую-то политику у нас не любят и отвлеченным речам не очень-то доверяют...
Арбу сильно тряхнуло на заснеженной выбоине, Давлетбай и Жиемурат качнулись, бык прибавил шагу, арбу затрясло еще больше – это избавило Давлетбая от ответа.
Вскоре они достигли опушки леса. Жиемурат, слезая с арбы, проговорил:
– Вот вернется с учебы Айхан, мы поручим ей работу среди аульных девушек. Пусть она агитирует их за вступление в комсомол. Ты проследи за этим... Ну, давай, распрягай быка. Пошли за турангилем.
