Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 63 страниц)
Дуйсенбай появился, когда они еще завтракали. Запросто, как равный, он сел на кошму и после традиционных приветствий спросил у старухи:
– Ну, довольны вы свадьбой, тетушка Гульбике?
– На такой свадьбе любой джигит желал бы быть женихом! Вашей щедрости, вашему доброму сердцу спасибо! – льстиво ответила Гульбике и подумала: «Телку!»
– Мы свое дело сделали. Теперь уж пусть молодые сами о своем счастье заботятся.
– Без вашего покровительства какое же может быть счастье? – сладким голосом пела Гульбике, стараясь задобрить, опьянить Дуйсенбая, усыпить его бдительность, чтобы в нужный момент разом ринуться на него со своей просьбой, выпросить, выманить, вырвать! И чем мягче становился взгляд Дуйсенбая, тем пышней расцветали желания Гульбике: «Текинский ковер!.. Нет, корова! Лучше корова. Ах, как бы не прогадать..!»
А Дуйсенбай, не подозревая даже, какая буря страстей кипит в душе старухи, какую коварную ловушку она ему готовит, говорил спокойно, неторопливо:
– Без покровительства им, само собой, придется трудно. Но я ведь не отказываюсь. Турумбет говорил вам, тетушка Гульбике, что я подарил ему две делянки пахотной земли?
Это был смертельный удар! Зверь понюхал приманку и ушел в тот момент, когда капкан готов был защелкнуться. Перед глазами Гульбике поплыла корова, текинский ковер, телка. Проплыли и растворились в тумане... Конечно, после этих слов ничего уже не попросишь... Разве что... Отчего же – тоже пригодится!
– Дай вам бог здоровья, Дуйсенбай-ага! Вы добрый человек. Не знаю, как уж вас и благодарить... Земля! Такое богатство! Жаль только сеять нечего – нет у нас зерна.
– Зерно у вас будет. Отборное, – легко пошел на приманку Дуйсенбай, и Гульбике пожалела: продешевила ведь, ей-богу, продешевила! Но поздно – назад не вернешь.
Дуйсенбай еще о чем-то разговаривал с Турумбетом, задавал вопросы Джумагуль, но Гульбике уже ничего не слышала, не различала: сознание непоправимости потери терзало ее.
После ухода гостя это вызвало у Гульбике приступ неукротимой злости.
– Что-то, смотрю, жена твоя только чаи попивает, – кольнула она Турумбета, когда Джумагуль на минуту куда-то скрылась. – На меня, наверно, работу свалить хочет.
Турумбет отмахнулся:
– Вот тебе невестка, делай с ней что хочешь. Хочешь – садись ей на шею, хочешь – запрягай в плуг. Все в твоей власти. А меня не тронь! – и вышел.
Когда Джумагуль вернулась, Гульбике скептически осмотрела ее с ног до головы, сказала:
– Есть поговорка: пусть подол у снохи не будет пустым. Понимаешь?
Джумагуль стыдливо потупилась:
– Понимаю.
– Нет. Это значит, что ты должна скорей родить сына. Говорят, у твоей матери не было сыновей?.. Нет? Ну, если и ты по той же дороге пойдешь, добра не жди!
На языке у Джумагуль вертелись резкие слова. Сдержалась, пересилила себя: невестка не имеет права возражать, невестка не имеет права говорить, думать. Невестка имеет право молчать и терпеть.
– На вот, делом займись, – бросила ей Гульбике веретено. – Сколько дней в доме, а еще мотка не сделала!
Старуха растянулась на кошме и, все чем-то недовольная, угрюмо смотрела оттуда на Джумагуль. Смотрела, как ловко мелькают над веретеном ее руки, как вздымается и опадает грудь, как выкатывается из-под ресниц крупная слеза...
9
Жара. Если внимательно присмотреться, видно, как, вздымаясь струйками, колышется разогретый воздух. Развесистые карагачи стоят – не шелохнутся. Все живое спряталось в тень, скрылось в нору, ушло под воду. Даже собаки, высунув язык, изнемогают, задыхаются. Оставив гнезда, забились в чащу молодого гребенщика лесные птицы и там, раскрыв, как спелые семечки, клювы, растопырив крылья, захлебываются. Коровы цепочкой вытянулись вдоль стен. Короткая тень прикрывает животных. Но все равно бока у них влажные и колышутся, как кузнечные мехи. Что уж тут говорить об ослах – того и гляди задымятся.
Аул словно вымер – человека не увидишь на улице. В юртах тоже не бог весть какая прохлада, но все же полегче, можно дышать. Особенно, если устроить сквозняк: поднять циновку, занавешивающую дверь, открыть заднюю часть юрты.
Турумбет так и сделал и теперь, упершись волосатыми ногами в решетку основы, лежал, отдувался. Обмахиваясь широкими рукавами, точно веером, металась на полу старуха. И лишь на Джумагуль жара будто не действует: сидит, прядет хлопок. Но это только со стороны так кажется – не действует. А присмотреться: платье – хоть выжимай, со лба – струйки пота, руки мокрые. Но ничего – работает. Как переступила порог этого дома – работает.
Иногда Джумагуль пытается вспомнить, что произошло за эти три недели. Бывали гости – самое светлое воспоминание, варила обед, убирала юрту, на шыгыршыке выжимала масло из хлопковых зерен, пряла, мыла, чистила, толкла. С утра до вечера. Каждый день. Одно и то же. Поздним вечером, измотанная, опустошенная, падала на постель. Ночью ей снился огромный шыгыршык, куда вместо хлопковых зерен бросали ее, Джумагуль.
Но хуже всего было то, что, заполучив невестку, старуха разом бросила все прежние дела, нашла себе новое занятие. Она не ходила больше по аулу, чтобы раздобыть еще одну тыкву или незаметно сорвать подсолнух. Теперь Гульбике сидела в юрте и неотступно следила за невесткой: что делает, как варит, сколько кладет, когда ест. Заметив, что невестка смолола на ручной мельнице все зерно, которое было в доме, Гульбике ненадолго уходила к соседям и возвращалась с новой порцией. Джумагуль превращалась в безмолвного ишака, впряженного в большую мельницу. И главное – этому не видно было конца...
Человек всемогущ. Он способен сворачивать горы и, если нужно, лоханью вычерпать море. Силы и терпение его беспредельны. Но – осторожно! – не дайте понять человеку, что горы не имеют границ, а море бездонно и работе его не будет конца. Иначе силы покинут его, и не сможет он сдвинуть не только что горы – жалкий валун и, беспомощный, замрет перед лужей.
Но никуда не денешься – нужно молоть, нужно отжимать хлопковые зерна, нужно вертеть веретено. И Джумагуль прядет. От бесконечных однообразных движений ломит руки, едкий пот стекает в глаза, застилая их зыбкими разноцветными кругами. Несмотря на жару, временами по телу прокатывается знобкая леденящая волна. – «Может, заболела?» – спрашивает Джумагуль и от этой мысли испытывает какое-то горькое облегчение, будто воедино смешались жалость к себе с ожесточением против себя самой... Нужно вертеть веретено!.. А если заболеет, разве кто сжалится над ней, приласкает? Мама... Как она там одна? Хоть какую бы весточку подала... Проклятая свекруха. Уставилась – глаз не спускает. Вертеть веретено... А Турумбет? Где он ходит целыми днями, чем занимается? Конечно, жена не может об этом спросить, не имеет права, но рассказал бы сам... Молчит. И ее ни о чем не спросит – будто чужая. Отчего так кружится голова? И руки дрожат. Неужели заболела?.. Хорошо, что Турумбет сегодня дома. Узнать бы, почему. Может, хотел с женой побыть?.. А жаль, нельзя ей встретиться с Бибигуль, – не пускает. И Бибигуль, наверное, тоже. Поговорить бы с ней – на душе полегчало б, а то... Вертеть, вертеть веретено!..
Гостей никто не ждал – жара. Кому же в голову взбредет в такую пору? Взбрело.
Айтен-мулла и Мамбет-мулла стояли на пороге. «Каким это ветром занесло их сюда? – мелькнуло в голове Джумагуль. – Недобрым, недобрым. А может, этот похотливый старик решил теперь меня околдовать?.. Боже, что же мне делать?»
Айтен-мулла был все такой же и, несмотря на жару, одет был по-прежнему: шапка с мохнатой шерстью, длиннополый халат, ичиги в галошах. С отвращением и ненавистью смотрела Джумагуль на желтое лицо с кустиками жалкой растительности, с угристым носом, похожим на клюв хищной птицы, с глазами-буравчиками, прикрытыми взлохмаченными порыжевшими бровями.
– Заходите. Пожалуйста. Прошу вас, – вскочил Турумбет.
Муллы, как-то оба разом, нагнулись, сняли галоши, опустились на колени, провели ладонями по лицу. Затем Мамбет-мулла представил гостя:
– Айтен-мулла. Мы с ним в Хиве учились вместе. Привел вот, пусть, думаю, молитвами своими благословит молодоженов.
– Два муллы в одном доме – это к удаче! – обрадовалась Гульбике, прикидывая в уме, какую бы извлечь из этого корысть. Но так как ничего вещественного придумать не смогла, решила использовать их на духовные надобности: – Кстати, и брачную церемонию совершите.
– После свадьбы?
– Ну и что? Обряд и после свадьбы не грех.
– Что до свадьбы грех, после свадьбы – долг, – усмехнулся Айтен-мулла и взглянул на своего бывшего однокашника. Они о чем-то шептались, полистали затрепанную книгу и пришли к единодушному выводу, что брачный обряд – грех только после развода и что, стало быть, просьба Гульбике не противоречит воле аллаха.
Джумагуль заварила чай, поставила перед гостями. Голова раскалывалась от боли, перед глазами мельтешили черные пятна, подгибались ноги. А тут еще этот мулла! Ну чего он все время пялится на нее? Будто съесть хочет. Спросить бы у него, как там мать. Нельзя. Нужно ждать, когда сам скажет. А если не скажет? Выходит, снова Джумагуль ничего не узнает?
Подмигнув невестке, старуха вызвала ее на улицу: нужно угощение готовить для дорогих гостей. И слава богу, подумала Джумагуль, хоть не придется выслушивать их тошные речи!
Когда бульон был готов, она разлила его в чашки и поднесла гостям. Соблюдая вежливость, муллы начали угощать друг друга, уговаривать, прижимать руки к сердцу. Затем, наскоро сотворив предобеденную молитву, набросились на еду.
Старуха и Джумагуль ели из одной чашки. Собственно, ела Гульбике, потому что у невестки после первого же глотка к горлу подступила тошнота.
Но худшее было впереди. Как страшной казни, ждала Джумагуль того момента, когда, вдосталь начавкавшись, муллы протянут ей чашки с объедками. Из уважения к старшим она должна будет начисто выгрести и съесть эти остатки – таков обычай. И никому нет дела до того, что ей страшно, – да-да, страшно, потому что – она давно это знает! – остатками пищи можно околдовать человека. Тем более, когда это объедки муллы.
Предчувствия не обманули Джумагуль.
– О благодарение аллаху! – протянул ей чашку Айтен-мулла. – Кто остатки доедает, того наш всевышний вдвойне одаряет. На, съешь!
Она взяла чашку, посмотрела на нее так, будто не объедки, а ядовитая змея извивалась там, и, не в силах превозмочь отвращения и страха, поставила.
– Почему не ешь? – незаметно подтолкнула ее старуха.
– Спасибо. Сыта.
Муллы переглянулись. Один покачал головой, другой поцокал языком: какое кощунство! Гульбике бросила выразительный взгляд на сына, призывая его к немедленным действиям в защиту чести семьи. Но Турумбет, увлеченный едой, не заметил этого взгляда. Тогда Гульбике решила сама повлиять на невестку:
– Ты среди людей или среди зверей воспитывалась?! Ты про мечеть хоть слыхала?
«Зачем же она при посторонних?» – мысленно возмутилась Джумагуль и, уже не отдавая себе отчета, ответила дерзко:
– Где уж нам! – и сразу сжалась, как испуганная птица.
Конец перепалке положил миролюбивый Мамбет-мулла:
– Ну, Гульбике, приготовь воды для обряда.
Старуха налила в кисайку холодной воды, поставила перед муллой, а тот достал из чалмы узелок, из узелка какую-то свернутую бумажку и, погрузив ее в воду, повернулся к Айтен-мулле:
– А свидетели?
– Обойдемся. Сами будем свидетелями. Ты со стороны невесты, я – от жениха.
– Вообще-то в Коране записано... – неуверенно начал Мамбет-мулла, но более решительный Айтен-мулла перебил его:
– Так и записано. Читай Коран.
А Джумагуль не могла оторвать глаз от кисайки, в которой плавала свернутая бумажка. «Так вот, значит, какой путь выбрали они, чтобы меня околдовать!»
– Встань! – приказал Айтен-мулла Турумбету, и тот неохотно поднялся. Чувствовалось, что вся эта процедура, для чего-то придуманная матерью, ему не по душе. – О сын аллаха Турумбетджан! – торжественно возгласил мулла. – Воплотил ли ты в свою душу Джумагуль, дочь Зарипбая?
Турумбет молчал.
– О дочь аллаха Джумагуль! Воплотила ли ты в свою душу Турумбета, сына покойного Нурымбета?
У Джумагуль кружилась голова, в ушах звенели колокольчики, ее трясло как в лихорадке.
Айтен-мулла подождал, пошептался с Мамбет-муллой, произнес: «Готово, теперь все готово!» – и первым отпил из кисайки. Потом она перешла к Мамбет-мулле, Гульбике, Турумбету и, наконец, к Джумагуль. Невестка чуть пригубила кисайку, поперхнулась и выплеснула воду на пол.
– Йе! – только и мог сказать Айтен-мулла, а Турумбет от удивления захлопал глазами.
– Эх ты боже мой! Вот что значит купить жену по дешевке! Недаром говорят: из дешевого мяса бульон не бывает жирным! – чуть не вцепилась в невестку Гульбике.
Айтен-мулла ехидно рассмеялся.
Расплата за тяжкие грехи не заставила себя ждать слишком долго.
– Ты знаешь, зачем я на тебе женился? – налитыми кровью глазами уставился на жену Турумбет. Этот хитрый вопрос подсказал ему Айтен-мулла, когда они прощались на улице.
Джумагуль боязливо посмотрела на мужа. Ох, если бы не эта страшная головная боль, не тошнота и боль в желудке, она бы, наверное, как-то ответила. Хотя как? Что она может ему ответить? Она не знает. Никогда над этим не думала...
– Почему отшвырнула объедки? Брезгуешь после муллы?! Гордая какая! Я вышибу из тебя эту гордость!
«Боже, если этот верзила ударит, не выдержу, – съежилась Джумагуль. – Умру!»
– Грубить свекрови! – наседала с другой стороны Гульбике. – Да тебя после этого на улицу выгнать! Понимаешь – выгнать!
– Что молчишь? Тебя спрашиваю! – все больше распалялся Турумбет.
– Ты спроси, зачем священную воду вылила. Будто помои... О аллах, за что ты покарал моего сына, дав ему неправедную жену?.. Ты научи ее, сынок, научи, как быть достойной женой!
– Я научу! Я... Подлое отродье! – И Турумбет пнул жену сапогом.
Джумагуль отлетела в сторону, ударилась об остов юрты, плюхнулась об пол лицом. Платок свалился у нее с головы. Теряя сознание, она еще успела подумать: ведь все это когда-то уже было... было... Только тогда она лежала лицом вверх. Когда же это?.. Когда?.. Ах, да это было не с ней... Мама... Мама!..
Говорят, ничто так не растравляет ярости зверя, как вид крови на теле жертвы. Одним прыжком Турумбет пересек юрту и, ухватившись за косы, попытался поднять Джумагуль, чтобы ударить, раздавить, поломать! Но странное дело – рука его с черными длинными косами взметнулась, будто пушина, голова Джумагуль продолжала лежать на полу... Турумбет изменился в лице, притих. Отбросив волосы в сторону, буркнул сердито:
– Оказывается, ты еще и плешивая! Вот попался, дурак!.. Мама! – решил он призвать Гульбике на помощь. Но старухи в юрте не было – она деликатно выскользнула на улицу, когда Турумбет только замахнулся. – Мама!
– Чего тебе, сынок? – просунула голову в юрту старуха.
– Иди сюда.
Гульбике испугалась:
– Убил?
– Нет. Тут такое... Глянь.
– Аллах милосердный! – хлопнула себя по бедрам старуха. – Ах, негодяйка! Так она же нас обманула!
Джумагуль лежала на полу без движений, дышала тяжело, хрипло. Турумбет взглянул на ее обескровленное лицо, на детски припухлые, вздрагивающие губы, и жалость шевельнулась у него в груди. Не желая выказывать слабости – слабости, недостойной мужчины, – он поднялся и вышел на улицу.
Что-то бормоча себе под нос, Гульбике подобрала косы, валявшиеся на полу, бросила в огонь. Джумагуль не видела, как, зашипев, они сгорели.
Над аулом висело зыбкое марево, и хотя солнце уже клонилось к закату, улицы по-прежнему были пустынными.
Турумбет подошел к краю оврага, рассекшего землю позади его юрты, уперся руками в бока, стоял, не зная куда бы податься. Конечно, он правильно сделал, что не клюнул на жалость. Им только покажи свое слабое место, проденут тебе в нос железное кольцо и будут водить, как укрощенного зверя. Думала, брошусь ее подымать, извиняться... Как бы не так! Турумбет – мужчина и достоинством своим не поступится!.. Куда бы это все же приткнуться? Может, к баю? Нет, нельзя каждый день. Неудобно. А потом – жена молодая. Мало чего подумать может – ревнив Дуйсенбай. Только зря ревновать к Турумбету – да будь она даже райской гурией, разве станет он рисковать покровительством бая?! Смешно!
Внизу, под обрывом, лежали джугаровые поля, искрошенные на мелкие делянки. Границы каждого обозначены порослью гребенщика. За полями, на противоположной стороне оврага, млеют от жары могучие карагачи, укрывшие под густыми кронами саклю аксакала. На юг, до самой кромки турангилевого леса, тянутся хлопковые плантации. Кусты уже вытянулись, подставили солнцу широкие ладони листьев. Меж рядков в широкополых шляпах, в белых рубахах и белых же подоткнутых до колен штанах ходили поливальщики. Не кетмени б на плечах, ну в точности цапли, подумал Турумбет. Махнуть, что ли, потолковать малость? Да нет, не станут – не оторвешь их от дела, как муллу от молитвы. Глупый народ!
Турумбет повернулся, скучными глазами глянул на аул. Все здесь знакомо, все исхожено. Вон юрта Абди, вон шорника, а рядом Айтбая – чего это, интересно, бай на него взъелся? На собственную юрту и глядеть не хотелось – скособочилась, будто поклажа, навьюченная на верблюда неумелой рукой. Стоит на солнцепеке, как прыщ на лысине, – ни деревьев, ни посевов вокруг. У других, поглядишь, огороды, зелень разная... Под навесом отчаянно отбивается от назойливых слепней конь – все, что осталось от отцовского наследства... А, ладно, как-нибудь перебьемся. Вот Дуйсенбай две делянки обещал. Зерно опять же... Обещать-то обещал, а когда оно будет? Жадный, однако, этот бай! Ну чего ему стоило юрту оставить? Так нет: как свадьбу сыграли, сразу свернули и обратно. Славная была юрта! После нее в свою и заходить неохота... А может, домой пойти? Все равно некуда податься.
Он представил себе жену, распластанную на полу, ее большие черные глаза, в которых испуг и немой укор, брошенные в угол косы... Неужели она и на самом деле плешивая? В первые дни Турумбет не замечал этого. Выходит, скрывала, обманывала. А может, заболела чем-нибудь таким?.. Что это за женщина, которая от одного удара летит как перышко. Или в Турумбете сила уж такая богатырская?.. Это предположение польстило его мужскому самолюбию, и тотчас же пришла заманчивая мысль: а что, пожалуй, можно вызваться в борцы... Праздничная площадь, гул толпы, поверженный соперник, и он, Турумбет, с высоко поднятой рукой, поклоном отвечающий на приветственные возгласы зрителей!.. Но в тот же миг в памяти Турумбета возникла мощная фигура палвана, победителя на последних соревнованиях, и розовые мечты, владевшие его воображением, начали быстро таять. Говорят, у кого есть призвание быть палваном, тот, наблюдая за единоборством, обязательно трясется всем телом. За собой Турумбет такого не замечал... А все же как свалилась она от одного пинка! Будто подкошенная... Нежная очень. Интересно, как она там сейчас – лежит или встала? Или вовсе не нежная, а хитрая, притворяется только, чтоб разжалобить мужа? Ну, этому не бывать! Не выйдет!
Турумбет еще раз взглянул на свою юрту, махнул рукой и поплелся к центру аула, где вокруг хауза под шатром карагачей обычно собирались мужчины для обсуждения многообразных проблем, как правило, не выходивших за пределы аульной жизни. На этот раз около хауза никого не было, кроме босоногих детей, увлеченно игравших в бабки. Турумбет ощупал матерчатый пояс, нашел монету, неторопливо подошел к ребятам:
– Ну, кто у вас тут выигрывает?
Азартные игроки не обратили внимания на Турумбета, не заметили просто. Тогда он раздвинул кольцо ребячьих тел, протиснулся внутрь и, стоя, как осел среди овец, сказал снова:
– Ну, кто продаст кости?
Курносый мальчишка в неописуемо грязной рубахе поднял голову, посмотрел на Турумбета.
– Йе! – удивленно воскликнул другой, только сейчас обнаружив присутствие взрослого. Игра приостановилась. Вытянув длинные тонкие шеи, исполосованные потеками пота, мальчишки настороженно разглядывали Турумбета, еще не понимая его намерений.
– Сыграем, – предложил молодожен, подбросив на ладони монету.
Глаза у ребят загорелись.
– Не, ребята, я его знаю, – остановил игроков курносый. – Он как проигрывает, драться начинает. Не буду с ним играть!
– Не будешь?! – угрожающе переспросил Турумбет и протянул руку, чтобы схватить обидчика. Но тот проворно отскочил в сторону, свистнул и, шлепая босыми ногами по пыли, помчался к хаузу. Мальчишек как ветром сдуло – бросились врассыпную. Отбежав на безопасное расстояние, они останавливались, корчили рожи, отплясывали дикий танец, который Турумбет воспринимал как личное оскорбление. Он поднял камень, швырнул в мальчишек и под дружное улюлюкание направился дальше.
Привычная тропа привела его к дому Дуйсенбая. Не решаясь войти, он долго топтался перед юртой, пока наконец не был замечен.
– О, Туреке, рад тебя видеть! – приветствовал его, не подымаясь с кошмы, Дуйсенбай. – Сделай доброе дело – сожни сноп клевера, брось коню. Совсем изголодался.
В такую жару Турумбет и своему коню не стал бы косить клевер, но просьба бая дороже собственного коня. Не раздумывая, Турумбет зашагал к участку, засеянному клевером, но на полпути вспомнил, что косить ему нечем, и повернул обратно. В хозяйственной юрте столкнулся с байской женой. Прежде Бибигуль никогда с ним не разговаривала, не глядела даже в его сторону. Сегодня вдруг заговорила:
– Как там моя подруга? Жива-здорова?
Турумбет взял серп, подумав, ответил:
– Жива... Послушай, твоя подруга всегда была плешивой?
– Плешивой? Ты что? Да в нашем ауле ни у кого не было таких кос, как у Джумагуль!
Турумбет засмеялся недобрым, едким смехом:
– Этого не знаю. Только, говорят, у женщины волосы длинные, ум короткий. У моей жены, видно, все наоборот: волос нету, а ум как у муллы – хитрая очень!
– Ой бедняга! – разволновалась Бибигуль. – Она заболела, наверное! Конечно, заболела. Сейчас у многих эта болезнь... как называется, позабыла... волосы падают... Тиф! Вспомнила – тиф!
– Тиф – мы этого не понимаем, а что плешивая, так это точно!
– Ой господи, Джумагуль!.. Что ж она делает?
– Волосы расчесывает!
– Нужно знахаря позвать. Она болеет. Умереть может!
– Эй, что ты его задерживаешь?! Конь стоит некормленный, – раздался из соседней юрты недовольный голос Дуйсенбая.
Через некоторое время Турумбет вернулся с охапкой свежего клевера, бросил коню, несмело вошел в байскую юрту.
– Вот спасибо, Туреке. Добрая услуга добром и вознаграждается, – ласково встретил его Дуйсенбай, все так же возлежавший на кошме. Мокрый платок, которым он обмахивался, еще быстрее завертелся в руке. – Садись.
Турумбет продолжал стоять в надежде, что вознаграждение за добро последует тут же. Радость его, однако, была преждевременной. Вместо того чтобы вручить Турумбету новый халат или пусть даже поношенные кауши, Дуйсенбай расщедрился всего лишь на сладкие посулы:
– Ты запомни это твердо – за мной не пропадет. Сторицей вернется. Понял?.. Да чего ты стоишь? Садись, – и когда разочарованный Турумбет уселся, спросил без всякого интереса: – Ну, как живешь?
– Неплохо.
– Раньше отвечал иначе.
Помявшись и почесав затылок, Турумбет выложил перед Дуйсенбаем все печальные тайны своей семейной жизни. Закончил он свою исповедь тяжким вздохом:
– Вах, бай-ага, знал бы я, что плешивая, разве б женился?
– Ну, не огорчайся, Туреке, – утешил его Дуйсенбай. – Или ты на меня обижен, что плохую невесту посватал?
Такого предположения Турумбет допустить не мог:
– Да что вы, бай-ага! Невеста была хорошая, жена плохая.
– Это, душа моя, всегда так. Не огорчайся, – рассмеялся Дуйсенбай. – Говорил же я тебе: это только первое поколение в твоей жизни. Будут у тебя еще и волосатые, и лохматые, и бородатые – всякие будут. Ты только за меня держись покрепче.
Эта перспектива, по-видимому, немного успокоила Турумбета. Он даже усмехнулся, представив себе, как она осуществляется. Мечтания его прервал сонный голос Дуйсенбая:
– Помаши немного – рука устала, – протянул он Турумбету скомканный платок.
Турумбет придвинулся поближе к баю, намочил платок в холодной воде и стал вертеть его изо всех сил. Первым уснул Дуйсенбай. Затем дремота сморила и Турумбета. Они спали, прижавшись друг к другу, согласно храпели в два голоса.
Разбудило их какое-то оживление во дворе. Бай высунул голову из юрты, увидел спешившегося всадника. «Кто бы это мог быть?» – подумал Дуйсенбай и вышел встречать гостя. Удостоверившись, что со здоровьем у того все в порядке, что дорога была приятной, а ветер попутным, что семья и родственники приезжего, слава аллаху, пребывают в полном благополучии, Дуйсенбай пригласил его в юрту, усадил на почетное место, после чего почувствовал себя вправе внести некоторую ясность:
– Лицо ваше мне знакомо, а вот имя – забыл.
– Нурым.
– Нурым... – Дуйсенбай припомнил распорядителя на своей последней свадьбе, племянника Кутымбая. – О-о-о! Жива ли, здорова семья моего дорогого друга?
– Кутымбай-ага шлет вам сердечный привет.
– Вот большая радость, большая радость!.. – Помедлив, Дуйсенбай решил, хоть это и противоречит традиционному этикету, сразу же выведать, с какою целью пожаловал к нему посланец Кутымбая. – За искренний привет – искреннее спасибо. А больше ничего не желал мне передать мой лучший друг?
Нурым бросил выразительный взгляд в сторону Турумбета, все еще подпиравшего стены юрты, и Дуйсенбай догадался:
– Туреке, позаботься, пожалуйста, о нашем желанном госте. Там коня расседлать нужно, корму задать...
И Турумбет, проклиная гостя, снова косил клевер, поил и чистил коня, полагая, что за труды свои он будет вознагражден, по крайней мере, приглашением на жирный плов, который уже шипел под навесом. Но время шло, а о Турумбете будто забыли. Тогда он стал водить коня перед самой юртой: туда – обратно, туда – обратно. Однако и этот маневр ни к чему не привел: Дуйсенбай и Нурым продолжали о чем-то заговорщически шептаться, поочередно, то один, то другой, опасливо оглядываясь по сторонам. «Ну что за разговор такой, чтоб о приятеле своем забыть?» – досадовал Турумбет, не зная уже, как о себе напомнить.
А разговор за стенами дуйсенбаевской юрты действительно был серьезный.
После ухода Турумбета гость сказал:
– Мой бай-ага прислал меня к вам, чтобы сообщить приятную новость: в Кунграде собирается сила, которая даст отпор большоям. Нужны верные люди, а людям нужно чем-то питаться. Вы должны выделить одного нукера и трех коров.
Нурым еще долго рассказывал о планах отряда, о Кутымбае, который уже все положенное отправил в Кунград, об усатом Таджиме, поклявшемся уничтожить Шайдакова... Дуйсенбай не слушал: три коровы! Три откормленные волоокие красавицы жалобно мычали в его душе. Это за что же он должен отдавать кому-то свое состояние? Почему? Где такое записано?..
– Таджим хотел заехать к вам самолично, но срочные дела повернули его дорогу в Кунград, – говорил Нурым, а Дуйсенбай все не торопился с ответом.
– Надеюсь, мой гость не откажется заночевать в этой юрте? – решил он пока выиграть время, чтобы все хорошо обдумать:
– Заночую, пожалуй, – поздно уже, да и конь притомился. А утром дадите ответ... Что это за человек все перед юртой ходит? – заподозрил недоброе Нурым.
– Аппетит нагуливает. Не беспокойтесь.
На всякий случай Нурым понизил голос:
– Усатый Таджим велел передать вам еще одну новость: скоро большои выедут в аулы для раздела земли между безземельными босяками. Так велено найти близких людей и самолично выделить им участки.
– Передай Таджиму, Дуйсенбай не такой уж простак – сам кое-что понимает.
Беседу их прервал Турумбет. Охапка дров для очага, с которой он появился в юрте, была неплохим предлогом – лучшего, во всяком случае, он придумать не смог.
– Все устроил как полагается, бай-ага. Вот и дровишки...
– Да ты что – жара такая!
– А ночью бывает сыро. Погода переменчива.
– Ну ладно, садись. Этот джигит взял жену из вашего аула, – представил бай Турумбета.
– Не этот ли славный джигит увез Джумагуль, дочку вдовы-воровки? – поинтересовался Нурым.
– А вот нам и плов принесли, – предвкушая удовольствие, потер руки Дуйсенбай. – Прошу дорогого гостя, прошу...
Турумбет потянул носом воздух, и мысль об ароматном плове вытеснила из его сознания весь остальной мир.
10
Ранняя осень, заглянув в юрту Турумбета, не обнаружила там заметных перемен. Все оставалось по-прежнему – и дряхлые кошмы на полу, и циновки на стенах, и даже очаг, не переложенный с лета. Не переменились и сами хозяева: все так же пристально следила за невесткой, не давая ей ни минуты отдыха, Гульбике, так же томился от постоянного безделья Турумбет. И только в Джумагуль, вернись она в аул Кутымбая, никто не узнал бы прежней красивой и статной девушки. Померкли под вздутыми, покрасневшими веками иссиня-черные искристые глаза. От ветра и холода, будто кожура бухарской дыни, растрескались упругие щеки. Над пепельным, грязно-серого цвета припухлым лицом торчали, выбившись из-под косынки, короткие редкие волосы. Теперь Джумагуль не жалела, что нет у нее зеркала, в котором могла бы увидеть свое отражение. Недавно, набирая в канале воду, она разглядела на дне какое-то незнакомое, чужое лицо. «Неужели это я?» – испугалась Джумагуль и инстинктивно оглянулась. Нет, за спиной никого не было. Она схватила горлянку и побежала. Уже далеко позади остался канал, а она все никак не могла остановиться, будто убегала и не могла убежать от опасного преследования. Сердце билось, словно вынутая из воды рыбешка. Джумагуль задыхалась, падала, но, поднявшись, снова бросалась бежать. В последний раз, споткнувшись о корягу, больно ушибла колено. Не в силах подняться, расплакалась. Теперь она сразу все поняла: так вот почему дурно относится к ней муж, все время хмурится и сторонится – да разве можно к такой уродине относиться иначе! Вот почему он уходит из дому и пропадает где-то по два-три дня! Боже, когда же это с ней случилось? И отчего? А она еще, глупая, обижалась и в душе укоряла его! Что же теперь будет? Как дальше жить?
Но размышлять над этим вопросом у Джумагуль не было нужды: за нее уже все обдумала и решила Гульбике – что делать, как мыслить, чем жить.
Временами, когда Джумагуль разжигала очаг или вертела ручную мельницу, в воображении ее возникало то страшное, отталкивающее видение. Она вздрагивала, гнала его прочь. Видение исчезало, но потом возвращалось снова, всегда внезапно, всегда подкрадываясь из темного угла. С тех пор на лице Джумагуль, когда она встречала мужа, стала появляться виноватая, заискивающая улыбка, натянутая гримаса, которая так не согласовывалась с ее грустными настороженными глазами.
Иногда среди ночи Турумбет приходил к ней, будил грубым толчком в плечо, больно сжимал грудь. Избегая взгляда, отворачиваясь от ссохшихся губ, он брал, что положено ему по праву мужа, и тотчас уходил. Не приласкав, без слов, презрительно скривив рот. Нет, даже когда бил ее в приступе слепой ярости и осыпал проклятиями, даже тогда она не чувствовала такой щемящей обиды, такого омерзительного унижения. Лежа во тьме с широко раскрытыми глазами, она долго еще не могла уснуть и, содрогаясь, слушала размеренный храп Турумбета.
