Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 63 страниц)
– Ты куда? Погоди!
Давлетбай снова уселся на кошме, а Отеген продолжал:
– Забыл обычай? Без приветствия – не заходят, без разрешения – не уходят.
Он ждал, что Жалмен произнесет жуап – прощальные слова, но убедившись, что тот и не помышляет об этом, сам принялся раскручивать, как чалму, длинный-предлинный жуап.
Давлетбай, наконец, потерял терпение, он встал, бросил с усмешкой:
– Ты, гляжу, до утра со своим жуапом не расстанешься. Что до меня – я пошел. Товарища Муратова нам, видно, не дождаться.
Поневоле пришлось подняться и остальным.
Когда они, идя по аулу, поравнялись с участком, засеянным джугарой, на дорогу вышла курица с целой армией цыплят. Приметив на земле сломанную ветром метелку джугары, она громко закудахтала, сзывая свой выводок, и цыплята, накинувшись на джугару, принялись жадно клевать зерна.
Жалмен рукой показал на наседку с выводком:
– Видали, как мамаша ими верховодит, учит добывать себе пищу? Вот и я, по долгу старшего, должен учить вас, как надо держаться настоящему джигиту. Да вы разве меня слушаетесь! Как вы вели себя перед девушкой? Стыд и срам! Одни сцепились, словно бодливые бараны, другие глаза на нее вылупили!
Давлетбай равнодушно выслушал ворчливую отповедь Жалмена и вскоре отделился от всех, свернув в сторону.
Отеген проводил его злобным взглядом: ведь последнее слово осталось за Давлетбаем, осадившим его при девушке. Задать бы ему жару, поставить на место!.. Да поздно – он уже далеко!
И Отеген только скрипнул зубами в бессильной ярости.
Оглядев пренебрежительно своих спутников, Жалмен махнул рукой:
– Эх! Тоже мне, джигиты...
В это время он увидел Серкебая, возвращавшегося домой, и поспешил ему навстречу.
* * *
Когда Серкебай приехал в аул Курама, то зиму провел в юрте, а весной начал строить дом из трех комнат. Завершив строительство, юрту он продал.
Соседям Серкебай объяснил, что в хозяйстве, где на счету каждая копейка, юрта – излишняя роскошь. Но он не был скупым. Дома у него не переводились гости: чаще он приглашал к себе стариков, но иногда и молодежь. Деньги, вырученные за юрту, и понадобились ему, видно, для того, чтобы достойно принимать гостей. Скоро он прослыл в ауле радушным, хлебосольным хозяином и человеком добрым, скромным, неглупым.
Старики за чаем частенько заговаривали о прошлой жизни, тяжкой, горькой, полной страданий, лишений, беспросветной нужды.
Серкебай тоже не оставался в долгу:
– Вот и у меня отец всю жизнь не вылезал из бедности. Не то что коня, даже хвоста конского не имел. Когда я родился, он на радостях взял в долг у хозяина самого захудалого серке – козла, зарезал его, угостил родню и соседей, а мне дал имя – Серкебай. Поняли теперь, почему меня так зовут?
Он любил при всяком удобном случае повторять эту историю.
В общем, Серкебай прижился в ауле, сделался своим, к нему обращались за советом и поддержкой, а он делил со всеми и беду, и радость.
Весь аул тяжело переживал гибель Айтжана, и Серкебай скорбел вместе с аулом. Но мертвого – не воскресишь, и ему оставалось только, с присущей ему хлопотливостью, заняться похоронами Айтжана.
Когда у него поселился Жиемурат, Серкебай довольно подумал: «Недаром, видать, молвится – ежели бог глянет на тебя хоть одним глазом, то на ладони твои опустится птица счастья». Он полагал, что ему здорово повезло. К нему в дом зачастили самые достойные люди, аульные активисты – белсенди. И независимо от того, был ли Жиемурат у себя или в отлучке, Серкебай радушно встречал знатных гостей, а те вели с ним серьезные, задушевные беседы.
Все шло как нельзя лучше.
Вот и теперь, повстречавшись с Жалменом, он пригласил его в дом, и батрачком охотно принял его приглашение, хотя только что чаевничал у Айхан. Естественно, от чая, которым хотел угостить его хозяин, он отказался, и Серкебай провел Жалмена во внутреннюю комнату. Они были одни: жена Серкебая поутру ушла за дровами и еще не вернулась.
Хозяин сам снял с сундука и постелил кошму, усадил на нее гостя и хотел было разжечь очаг, но Жалмен потянул его за полу халата:
– Сядь, не затрудняйся. Я к тебе не за угощеньем – за делом. Потолковать надо.
– Ладно, потолковать, так потолковать, – пробормотал Серкебай, устраиваясь на кошме, напротив Жалмена.
– Жиемурат ведь тебе – боле, так?
– Ну, так.
– А знаешь, зачем он сюда пожаловал?
Глаза батрачкома сузились, он в ожидании ответа подался вперед всем телом, и Серкебай несколько растерянно произнес:
– Он мне говорил.
– Значит, знаешь? Так надобно ему... помочь, – Жалмен сделал многозначительный нажим на последнем слове.
Серкебай, однако, не понял, куда он клонит, и нахмурился:
– Помочь – это можно. Сам вижу, тяжеленько ему приходится. Конечно, все бы у него пошло на лад, ежели б...
– Ну, ну. Договаривай.
– Ежели б не затаились в ауле мерзавцы, которые на все способны.
– Мерзавцы? – Жалмен усмехнулся. – Это ты о ком?
– О тех, кто убил Айтжана. В ауле их боятся. Да и Жиемурат ходит – озирается с опаской.
Жалмен тяжело взглянул на хозяина и опустил голову. Наступило долгое молчание.
Потом Жалмен поднялся, заглянул в окно, все так же не говоря ни слова, вышел из дома, тут же вернулся и плотно притворил за собой дверь.
Серкебай, поглаживая бородку, с недоумением и испугом следил за его действиями.
Жалмен сел на свое место, наклонился к Серкебаю и, притянув его к себе за плечи, сказал шипящим шепотом:
– Надо стреножить Жиемурата! Чтоб он больше и шагу не сделал!
Серкебай отпрянул назад:
– Что? Что ты сказал?
– То, что ты слышал. Пора и с ним кончать.
Лицо у Серкебая побагровело, редкая рыжая бороденка встопорщилась, он бессмысленно смотрел на Жалмена:
– Так это вы... Айтжана?
Жалмен расхохотался:
– Ай, что-то ты больно нервный стал! Возьми себя в руки. Успокойся, Айтимбет-бай!
Тон был дружеский, но слова эти, словно острое, ядовитое жало, впились в сердце Серкебая. Глаза его округлились от страха, нижняя губа отвисла, он хотел что-то сказать, но только хрип вырвался из его груди.
Жалмен продолжал с откровенной издевкой:
– Хе-хе, напугался-то как! На воре шапка горит, а? Чего трясешься, как мокрый ягненок?
Их взгляды встретились, и Серкебай первый отвел глаза. А в народе говорят: если кто опустит глаза под твоим взором, считай, что победа за тобой.
Жалмен хохотнул с чувством превосходства:
– Что? Попался? Не удалось тебе замести следы?
И туг же посерьезнел:
– Ладно. Нечего тебе крутиться, как быку, который пытается сбросить с себя ярмо. Не время сейчас играть в кошки-мышки. Слушай меня!
У Серкебая в ушах гудело от страха. Осанистый, крупного сложения, он съежился и выглядел толстым карликом: плечи обвисли, голова ушла в плечи, рыжая бородка уперлась в грудь. Он поднял было глаза на Жалмена – тот смотрел на него в упор, и Серкебай даже зажмурился: бай-бай, вот беда-то! И как батрачком все про него разнюхал?
Жалмен назвал его Айтимбет-баем. Это и было настоящее имя Серкебая.
Когда в народе пошли слухи о предстоящей поголовной коллективизации, многие баи перепугались, и больше всех – богатей Айтимбет-бай, живший в Мардан-ата, в окрестностях Чимбая. Если бы он вступил в колхоз, то пришлось бы отдать в общий котел весь скот, все имущество. А он не сомневался, что уж его-то заставят вступить, позарившись на богатство, с которым Айтимбет-баю так не хотелось расставаться!
И вот, во избежание всяких неожиданностей, он продал на базаре свою скотину, сельскохозяйственный инвентарь, нашел покупателя на дом и усадьбу и, сбросив с плеч тяжкую ношу, ночью исчез из родного аула. Больше никто из родных и знакомых его не видел и ничего о нем не знал. Он словно в воду канул – и «выплыл» в ауле Курама, далеко от Марданата, явившись туда скромным середнячком, с двумя коровами и малым достатком. Коров он приобрел по пути в аул, дабы отвести от себя всякие подозрения. И все получилось как по писаному: на новом месте жительства он был принят не только без настороженности, но с большим радушием и почетом. Он поселился здесь под именем Серкебая – первым, которое пришло ему в голову.
Год пролетел без тревог и волнений – быстро, как молния. Обратив движимое и недвижимое имущество в звонкую монету и хрустящие ассигнации, Серкебай чувствовал себя в безопасности. И решил не противиться вступлению в колхоз.
Когда же в его доме появился и стал жить, на правах боле, представитель района, большевик Жиемурат, у Серкебая радостно забилось сердце: уж теперь-то он – на коне!
У него было такое ощущение, будто с приходом Жиемурата количество денег, запрятанных в заветном сундуке, удвоилось. Отныне Серкебай горой стоял за Советскую власть! Поскольку самому ему ничто не грозило, он мог позволить себе и сокрушаться о гибели Айтжана, и сочувственно предупредить Жиемурата о препонах и трудностях, которые его ждали. Он готов был дать отпор всякому, кто сопротивлялся новому и покушался на него, и помочь в разоблачении вражеских происков.
Маска, которую он на себя надел, словно слилась с его лицом.
И вот, нежданно-негаданно, на чело его опустилась черная птица, беда обрушилась на его голову! И откуда только взялся этот проклятый Жалмен? Как он вызнал о его прошлом? Думал ли Серкебай, меняя свою жизнь и свое имя, что уже скоро попадется в капкан?!
Он сидел угрюмый, трясясь, словно в лихорадке, и чувствовал себя так, будто его сунули в раскаленный тандыр. Злые слезы стояли в его глазах. Попался, попался! Пропал! На кого опереться, кто за него заступится, спасет его? У Жалмена связи в ГПУ, от него никуда не денешься. Умолять батрачкома на коленях – чтобы не выдавал его, Серкебая? Всучить ему денег? Да нет, навряд ли он на это клюнет. Может, обратиться за поддержкой к Жиемурату? А что толку? Кто поверит человеку, скрывшему, что он бай, богач? Корни-то у него гнилые. А Жалмен – сила, крестьянский вожак! Где уж с ним тягаться?..
А Жалмен, убедившись, что Серкебай совсем сник, сдался, смотрел на него уже без прежнего торжества, испытующе, раздумчиво, как бы оценивая его возможности.
Потом положил ему на плечо руку и засмеялся:
– Да ты не бойся! Я не собираюсь тебя выдавать. Ты мне еще пригодишься.
Серкебай перевел дыхание. Поднял на Жалмена взгляд, еще не остывший от испуга. Подождав, пока он уймет дрожь, Жалмен, посмеиваясь, продолжал:
– Уж больно ты труслив!.. Ничего, я из тебя сделаю джигита! Только ты должен держаться за меня. Нам нужно запастись мужеством и отвагой! Путь перед нами трудный. Как знать – может, он ведет к пропасти. Но нам нельзя сидеть сложа руки! Ведь и нашим недругам нелегко. Даже в Турткуле, в Шорахана коллективизация еще не завершена. А у нас тут – глушь. От центра-то до нас далековато. Так что рано вешать нос! Мы еще покажем им... колхозы!..
Серкебай не знал, что и думать – его бросало то в жар, то в холод.
Сначала его ошеломили слова Жалмена о том, что надо избавиться от Жиемурата. Потом он решил, что батрачком его провоцирует и не миновать ему, Серкебаю, допроса в ГПУ. Теперь же мысли его совсем смешались. Кто же на самом деле этот Жалмен? Неужто враг колхозов? Неужто, и правда, это он со своими приспешниками убил Айтжана? Но как бы там ни было, а ему, Серкебаю, ничего больше не остается, как подчиниться этому страшному человеку. Не то Жалмен расправится и с ним, как с Айтжаном. Вон какие у него холодные, безжалостные глаза! Такой не пощадит и родного отца!..
И Серкебай, запинаясь, чуть не плача, пробормотал:
– Что тебе от меня нужно? Говори.
– А ты не сбежишь в кусты? Все выполнишь?
– Что мне еще делать? Ты загнал меня в ловушку.
– Хм... Что ж, будем действовать. Тут должен появиться один человек. Слава богу, и к тебе, и ко мне в ауле относятся с уважением и доверием. И нам легко будет пристроить здесь этого человека.
Серкебай не посмел спросить: о каком человеке ведет речь Жалмен. С семьей он прибудет или один? Станет жить открыто или надо его прятать? Чем он намерен заниматься – может, разбоем, убийствами? Черные кошки скребли на душе Серкебая. Но он только согласно кивнул головой: ладно. Теперь придется отвечать этим «ладно» на все требования Жалмена.
– Ну, вот и отлично! – Жалмен поднялся. Уже уходя, недобро прищурясь, посмотрел на хозяина. – Так помни: будешь выполнять все, что я скажу! Иначе...
Ему не нужно было договаривать: Серкебай и так все понял.
С уходом Жалмена ему не стало легче. Он все еще чувствовал на себе испытующий, не сулящий ничего хорошего взгляд «батрачкома». Сердце судорожно сжималось, руки, ноги сделались ватными.
В обед Серкебай почти не притронулся к еде. До самого вечера пролежал на кошме в тяжких, мрачных раздумьях.
Лишь вечером, перед приходом Жиемурата, поднялся и принялся хлопотать по хозяйству, чтобы не выдать себя перед жильцом, скрыть свое смятение.
7
Комната, предоставленная Серкебаем Жиемурату, почти ничем не отличалась от той, где жили хозяева. Такая же длинная, метра в два высотой, печка. Двуспальная деревянная кровать. Свободный угол за печью, где могли бы удобно расположиться, даже спать, пятеро-шестеро гостей. Потолок, правда, не оштукатурен, но аккуратно перекрыт бревнами из турангиля и снизу выложен камышом.
Из-за того, что окошко было маленьким, а может, выходило на юг, – по утрам в комнате светлело не сразу.
Жиемурат лежал на постели, в ожидании рассвета. Не спалось. Он смотрел на окошко, оно было еще темное. Но чувствовалось, что заря уже занимается: сумрак постепенно редел.
Подняв голову, Жиемурат оглядел комнату. Перед окном можно бы поставить стол, несколько стульев. Сделать это просто необходимо: ведь он приехал сюда, чтобы помочь крестьянам строить новую жизнь, новый быт, и если бы сам он писал, читал, обедал не на кошме, а за столом, то, возможно, и другие, особенно молодежь, последовали бы его примеру. Пусть это не так уж много, но это – новое, а ведь и маленькое зернышко прорастает добрым колосом. Но Жиемурат не знал, как отнесется Серкебай к этому новшеству, и потому никак не мог решиться обставить комнату по-своему. Это беспокоило его, и сам он упрекал себя: ну что, в самом деле, как ребенок – всерьез волнуется по пустякам! Есть ведь дела куда поважнее!
Теперь, хоть поверхностно ознакомившись с положением в ауле, кое в чем разобравшись, он отказался от прежнего радужного представления, будто достаточно провести одно-два собрания, разъяснить крестьянам политику партии и правительства, растолковать выгоды вступления в колхоз, и все в порядке, колхоз готов!
Нет, повторял он себе, тут нельзя действовать нахрапом, нужна осторожность, нельзя торопиться, подгонять события... Однако, ежели слишком уж осторожничать, не спешить, ждать у моря погодки, то пройдут впустую целые месяцы! А время не терпит. Самое милое дело – полеживать да поплевывать в потолок, поджидая благоприятного момента. Но это – удел трусов, лодырей, людей глупых и слабовольных! Можно, конечно, и не сидеть сложа руки, а продвигаться вперед – но мелкими, неторопкими шажками. Вести, так сказать, индивидуальную работу – как это было с Дарменбаем, Темирбеком. Но уйдет драгоценное время! Что же делать? За что взяться в первую очередь?
Думы эти лишали его сна и покоя, острыми иглами торчали меж веками.
С чего начать?.. С кадров. Конечно же, с поисков и воспитания кадров! Это главное звено. И если он решит эту задачу, то легче будет справиться и с остальными.
Одна из серьезных преград на пути создания колхоза – то, что аул состоит из многих родов. Однако, если удастся найти людей, которые добьются доверия крестьян, то можно считать решенным вопрос о руководстве колхозом. Эти люди сплотят представителей различных родов, сумеют погасить вспышки межродовой розни.
Кто же подходит для этой цели? Дарменбай?.. Он и малограмотный, и малость трусоватый, но если держать руку на его плече, не давая сойти с прямого пути на обочину, то он сможет принести пользу. А там, как знать, может, он со временем, изживет свои недостатки... Темирбек. Вот это готовый руководитель. На него можно положиться. Он как раз и поможет Жиемурату на первых порах, а Дарменбая разумно послать учиться. Кого еще отправить вместе с ним на учебу? Давлетбая? Это было бы неплохо. Кому же еще и приобщаться к знаниям, как не ему – молодому, полному сил и комсомольского задора? Но он пока нужен Жиемурату здесь – как и Темирбек. И следует рекомендовать его кандидатом в члены партии – партийная ответственность, которая ляжет на него, заставит парня работать еще добросовестней и азартней. К тому же ведь Багров поручил – как можно скорее добиться создания в ауле партийной ячейки.
Кого же еще послать на учебу? Жиемурат мысленно перебрал всех, с кем успел познакомиться.
Как звали того богатыря, который бросал глину на строительстве жалменского дома? Ах, да, Шамурат. Вот он пускай едет учиться на тракториста. Подходящая кандидатура.
Жалмен, Жалмен... И ему было бы полезно подучиться. Но Жиемурат пока не видел, кого можно было бы вместо Жалмена поставить батрачкомом.
Необходимо поднять на учебу и женщин... Сложное дело! Аульных женщин Жиемурат совсем не знал, и потому мысли его не шли дальше дома, где он жил.
Серкебай, кажется, относится к нему с искренним уважением, даже почтением, жадно ловит каждое его слово. Неужто же он не согласится, чтобы его дочь училась? Если же удастся послать на учебу Айхан, то и другие девушки поднимут головы, потянутся к новому, начнут активнее участвовать в жизни аула...
Занятый своими мыслями, Жиемурат и не заметил, как в окошке забрезжил свет. Очнулся он от громкого голоса Серкебая, звавшего своего жильца: «Боле, вставай! Солнце уже взошло. И чай готов!»
Жиемурат вскочил с постели. Из-за бессонной ночи голова у него кружилась, он чуть не упал, выходя из комнаты. В одной майке проскользнул во двор, умылся до пояса холодной водой, энергично обтерся, и сразу же почувствовал себя легким, как птица.
В печи теснились чайники с уже заваренным чаем. Но Серкебай не приступал к чаепитию – лежа близ печи на подушках, ждал Жиемурата. Лишь когда Жиемурат уселся на красное корпеше, хозяин наполнил свою пиалу.
Переливая чай из пиалы в чайник, Жиемурат спросил:
– Серкебай-ага, если я в своей комнате поставлю стол и стулья, вы не будете против?
Серкебай пожал плечами:
– Комната твоя. Распоряжайся в ней как душе угодно.
Благодарно глянув на Серкебая, Жиемурат, не скрывая радости, сказал:
– Счастья вам, боле!
Он разломил лепешку и, запивая ее чаем, спросил:
– Серкебай-ага, плотник в ауле найдется?
– Как же без плотника, братец? Есть у нас плотник. Нуржан.
– Стол-то он сумеет сколотить?
– Кто знает. Сам он хвастается, что из дерева все может сладить – даже человека!
Жиемурат, разговаривая с Серкебаем, все ждал удобного момента, чтобы поделиться своей задумкой насчет Айхан.
Девушка сидела тут же, не вмешиваясь в их беседу, бесшумно попивая чай, лишь порой слегка улыбаясь какой-нибудь фразе и украдкой посматривая на Жиемурата. Но стоило тому поймать ее взгляд, как она тут же опускала глаза. Чтобы не конфузить девушку, Жиемурат уставился на свою пиалу. И подумал: на вид-то Айхан, вроде, и робкая, и стеснительная. Но поди угадай, какой у нее нрав на самом-то деле. Может, строптивый. Может, она способна и ослушаться отца, даже если он примет идею Жиемурата послать ее учиться. Пожалуй, не стоит с этим спешить...
Завтрак уже подходил к концу, когда явились Жалмен и Давлетбай.
Жалмен представил Жиемурату своего спутника:
– Это Давлетбай, секретарь нашей комсомольской ячейки. Так сказать, чабан молодежной отары. Давно уж хочет с тобой поговорить.
Достав из кармана папиросы, Жиемурат предложил их пришедшим.
Жалмен хоть и не курил, но из вежливости взял одну папиросу, а Давлетбай, поблагодарив, отказался.
Жиемурат, одобрительно взглянув на него и сделав глубокую затяжку, спросил:
– Сколько комсомольцев в ячейке?
– Пятеро.
– Из них – девушек?
– Ни одной.
Жиемурат знал, что в ауле нет девушек-комсомолок, и задал свой вопрос лишь затем, чтобы незаметно навести разговор на Айхан. Выслушав ответ, он с упреком сказал:
– Что же это ты, братец? Партия ставит перед нами как одну из первоочередных задач – вовлечение женщин в общественную жизнь, в активную работу. А у вас ни одной комсомолки!
– А что делать? Девушки у нас больно боязливые. Всех боятся: отца, матери, братьев, невесток... Уговариваешь, уговариваешь их вступить в комсомол, а они ни в какую.
Жиемурат поднял на Давлетбая усмешливый взгляд:
– И что, все у вас такие?
– Все! – решительно и как-то упрямо отрубил Давлетбай. И покосился на хозяина. – Взять хотя бы Серкебая-ага. Я ему в глаза скажу: это он виноват, что Айхан до сих пор не в комсомоле. Я ей не раз предлагал. А она одно заладила: отец, мол, не велит, ругается...
Серкебай недовольно нахмурился:
– Что, на Айхан свет клином сошелся? У других, что ли, нет дочерей?
А Жиемурат смотрел на Давлетбая с радостным изумлением. Хоть он и знал, что только благодаря его упорству и настойчивости появилась комсомольская ячейка, пусть немногочисленная, однако, его приятно поразили прямота, смелость, честность Давлетбая. Такому вполне можно довериться, ему по плечу любое поручение.
И раз уж зашла речь об Айхан, нужно было воспользоваться удобным случаем и поднажать на Серкебая. Следовало только действовать как можно дипломатичней. И, покосившись на Серкебая, Жиемурат добродушно сказал:
– Ты, братец, видно, плохо знаешь моего боле. Он ведь наш человек. Всей душой – за новое. Мало ли что раньше-то было. Но теперь, я уверен, он позволит Айхан вступить в комсомол. А там... пошлем ее на учебу.
Как Серкебай ни старался сдерживаться при своем жильце, уважаемом человеке, но тут не вытерпел, шея, щеки, глаза его налились кровью, он с гневом закричал:
– Айхан... в комсомол?! На учебу?! Ну, и времена!.. Только этого не хватало – чтобы моя родная дочь сделалась вертихвосткой – активисткой. Не бывать этому! Пусть и думать об этом забудет! А вам-то как не совестно? Вы же каракалпаки!
Эта вспышка ярости была настолько внезапной, что Жиемурат не нашелся, что и возразить Серкебаю. Только ошеломленно смотрел на него.
В разговор вмешался Жалмен:
– Товарищ Муратов, а какая польза от того, что мы пошлем ее учиться? У наших женщин другие заботы. Верно, женге?
Он обращался к жене Серкебая. Айхан в комнате не было – как только пришли гости, она выскользнула за дверь. А ее мать, Ажар, хоть и не участвовала в общем разговоре, но тайком к нему прислушивалась и сокрушенно качала головой – судя по всему, она держала сторону мужа.
Женщина с готовностью откликнулась на вопрос Жалмена:
– Верно, верно, дорогой. Зачем нам учеба? Умнее-то все одно не станем, да и ни к чему нам это.
– Ах, Жалеке! – укоризненно произнес Жиемурат. – Как это зачем, как это какая польза? Разве будущему колхозу не нужны знающие люди, специалисты, руководители? Выучится Айхан, вернется в родной аул, будет заправлять колхозными делами!
Ажар с испугом прижала к губам пальцы, краска стыда выступила на ее щеках:
– Ой, бей! Это наша дочка-то?!
– А что?
– Бай-бай... Напасть-то какая на нашу голову... Ох, недаром у бога просят сыновей – не дочек...
Жиемурат растерялся. Вон как все на него ополчились! Даже Жалмен! А он-то ждал от батрачкома поддержки.
Жалмен, чувствуя на себе выжидающие взгляды и Жиемурата, и Серкебая, кашлянул и, приняв какое-то решение, сердито оборвал хозяйку:
– Ну, что вы раскудахтались? Товарищ Муратов прав: колхозу кадры понадобятся. Пусть Айхан учится. Зачем противиться доброму делу? Вернется в аул ученой – сами же будете радоваться.
Теперь оторопел Серкебай: ведь и он, как Жиемурат, надеялся на поддержку своего тайного сообщника, Жалмена. А тот вон куда повернул.
Серкебай сверкнул на него глазами из-под нависших бровей, но Жалмен словно не заметил его недовольного взгляда и продолжал:
– Право, это для вас счастье, а не беда: дочка ваша будет при чистой работе. Сперва, правда, иные неразумные станут пальцами на вас показывать... кхм... даже посмеиваться.. Но потом вы над ними посмеетесь! А они еще пожалеют, что удерживали своих дочерей дома!
– Молодец, Жалеке!.. Золотые слова! Посудите сами, Серкебай-ага: предположим, приедет ваша дочь счетоводом. Так сам этот факт, как огонь, опалит души ваших недругов! Они же скорчатся от зависти.
Жалмен пристально, в упор, посмотрел на хозяина:
– Товарищ Муратов говорит от имени партии. И негоже нам идти против партии и властей!
Серкебай то бледнел, то краснел. Он был искренне убежден, что отпустить дочь в город, учиться – позор для каракалпака! Когда он бывал в городе и видел девушек в коротких платьях, то брезгливо обходил их стороной. Скромность, покорность, безропотность – вот что украшает каракалпачку!.. По возвращении из города он возмущенно рассказывал об увиденном жене и дочери. Дочь отмалчивалась, а Ажар горячо соглашалась с мужем и внушала дочери, чтобы та, не дай бог, не опозорила своего отца!
И сейчас Серкебай сидел как на жарких углях. Если бы его уговаривали Жиемурат и Давлетбай, он бы ни за что не уступил. Но слова Жалмена и тон, каким они были произнесены, заставили его призадуматься. Искренен он или хитрит? Ведь еще вчера нападал на Жиемурата, а нынче его поддерживает. Что за всем этим кроется? Однако, так или иначе, а Серкебай не смел ослушаться Жалмена – ведь сам же обещал во всем ему подчиняться!
Покорно вздохнув, он сказал:
– Вам видней, дорогие. Как скажете, так и будет. Моя честь и мой позор в ваших руках.
– Ну вот, слава богу, одумался! – усмехнулся Жалмен и добавил с привычной властностью. – Когда Жиеке тебе велит, тогда и отправишь Айхан в город. Понял?
Видя, что Серкебай не возражает гостям, и жена его промолчала.
А Жалмен торжествующе покосился на Жиемурата: дескать, видал, каков я? Стоит мне слово сказать – и все в порядке. Знай наших!..
* * *
Труднее оказалось уломать Дарменбая.
Уж какие только доводы не приводил Жиемурат в пользу учебы – тот только отупело хлопал глазами.
– Айхан, девчонка, поедет учиться! – поддразнивал его Темирбек. – А ты что, хуже? Не совестно тебе пасовать перед женщиной?
Дарменбая ничто не пронимало. Он то твердил, что у него семья, дети, как же они, мол, останутся без кормильца, то ссылался на свою неграмотность – какое уж тут ученье, при его-то невежестве!..
Отчаявшись переубедить его, Жиемурат пригрозил:
– Не поедешь учиться, придется расстаться с партбилетом!
Угроза произвела желаемое действие – Дарменбай сразу же притих, съежился, будто ему вонзили иглу в самое сердце, потом произнес сдавленным голосом:
– Да я что... Разве ж я против?.. Нужно – так нужно. Подсобите, так буду учиться.
Жиемурат облегченно вздохнул. Ему пришлось биться с Дарменбаем чуть не до самого вечера – а что еще оставалось, если на примете не было больше подходящих кандидатур? Хотя Дарменбай и трусоват, и нерешителен, особенно в последнее время, но он неплохой организатор, с жизненным опытом, со вкусом к работе. Если его подучить, так он почувствует себя уверенней.
Добившись от Дарменбая желанного согласия, Жиемурат распрощался с ним, а остальным, когда они остались одни, предложил подумать: Темирбеку о вступлении в члены партии, а Давлетбаю в кандидаты.
Темирбек вышел от Жиемурата последним. На улице было уже темным-темно. Он постоял у выхода, чтобы глаза привыкли к темноте.
Вдруг, совсем рядом, послышался голос:
– Шагай – шагай, не бойся, не споткнешься – тут ровно.
– Хау, Дарменбай? – удивился Темирбек. – Что ты тут делаешь?
– Тебя поджидаю. Одному-то скучно домой идти. А ты, вон, застрял. Что там обсуждали-то?
Темирбек догадливо усмехнулся: Дарменбай, видно, решил, что в его отсутствие разговор шел о нем, потому Жиемурат его и выставил, и терпеливо дожидался Темирбека, надеясь хоть что-нибудь у него выведать.
Темирбек, однако, в ответ на его вопрос только скупо, небрежно бросил:
– Да так, толковали о том о сем.
Они шли медленно, как бы продираясь сквозь густую, беззвездную вечернюю мглу. Темирбек молчал, и от этого молчания на душе у Дарменбая было неспокойно.
– Ты что, язык проглотил? Уж и говорить со мной не желаешь? – рассердился Дарменбай.
– А ты до дома не можешь потерпеть? – оборвал его Темирбек. – Лопнешь, что ли, ежели помолчишь немного? Темнотища-то какая, легко и шею сломать. Шагай да гляди под ноги.
Так, не перебросившись больше ни словечком, они добрались до дарменбаевского дома.
Хозяйки не было – куда-то ушла, второпях забыв закрыть дверь на ключ и поправить фитиль в лампе: он еле-еле горел. Темирбек, едва переступив порог, сразу же шагнул к лампе и подвернул фитиль: стало светлей.
– Ну? – повернулся он к Дарменбаю. – Тебе не терпелось поговорить. Какими же мудрыми мыслями ты хотел поделиться?
– Да я... о нашем Жиемурате, – промямлил Дарменбай. – Молодой еще, а какой серьезный, рассудительный. И не орет на людей – вроде тебя. Держится степенно так...
Темирбек не остался в долгу:
– А ты думал, все такие шальные, как ты? Назначили его каким-то десятником, так он запрыгал от радости, как козел!
Дарменбай обиженно засопел. Не желая подливать масла в огонь, Темирбек перешел на серьезный тон:
– А товарищ Муратов, верно, стоящий мужик. Так ведь партия в такой аул абы кого не пошлет! Чтобы сколотить тут колхоз, нужна твердая рука, ясная голова и большое сердце. Мы-то с тобой в лужу сели...
– Точно, сели! Так ведь вылезем теперь, верно? С нами товарищ Муратов, он джигит крепкий, как свинчатка. Все с умом да терпением. Добрый джигит! Да, Темирбек, кстати... А когда я ушел, он не говорил обо мне?
Темирбек улыбнулся: сорвался все-таки с языка Дарменбая вопрос, который так мучил его! Ведь ясно же, только ради этого он и завел к себе Темирбека, да и о Жиемурате заговорил – чтобы окольным путем выйти на нужную дорогу.
– Говорил, говорил.
– А... что говорил? – У Дарменбая напряглось лицо.
– Сказал, что сам будет учить тебя грамоте. Ну и мы с Давлетбаем ему в этом поможем. По мере сил-возможностей. Считай, что мы над тобой шефство взяли.
– Ты, значит, полагаешь... мне все-таки ехать на учебу?
– А ты что же, хочешь отказаться от своего слова?
– Да нет... я так. Все-таки четыре месяца... Долгонько. Да и в Турткуле я никогда не был...
– Эко диво Турткуль!.. Люди вон и в Ташкенте, и в Москве учатся. Может, ты женушку свою одну боишься оставить, а?..
– Тебе бы все шутить.
– Ну, а ежели без шуток – так после четырех месяцев учебы тебя поставят бригадиром. Иначе говоря, пятидесятником. Я ведь тебя знаю – ты спишь и видишь себя большим начальником! Ладно, не серчай. Честное слово, я бы и сам поехал учиться, да пока не отпускают. Здесь нужен.
Темирбек прошелся по комнате, поглядел на тускло горевшую лампу, на потухший очаг, обернувшись к Дарменбаю, сказал подзадоривающе, с добродушным смешком:
