Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 63 страниц)
– Домой. Вот идем с собрания.
– Счастлив тот, у кого есть дом! А наш удел – бродить в поисках ночлега.
– Идемте с нами. Переночуете у меня.
– Спасибо. Нынче меня в другом месте ждут.
Когда ходжа ушел, Айхан сказала:
– Когда организуем колхоз – можно взять его в сторожа. Вроде, подойдет, а?
Жиемурат ничего не ответил. Так, молча, они дошли до дома.
Как только Жиемурат очутился в своей комнате, к нему заглянул Серкебай. Сокрушенно принялся жаловаться:
– Ох, боле, даже аппетит пропал после этого собрания, сладкое горьким кажется. Отравили мне душу ядом клеветы! Видно, этот Садык зуб на меня имеет.
– А вот о Давлетбае он говорил совсем другое.
– И это понятно! Он ведь хочет выдать за Давлетбая свою дочь. Да ты сам рассуди, боле, ежели б я был против колхозов – разве ж отпустил бы учиться Айхан? Ее ведь готовили в колхозные специалисты.
«А ты ведь не хотел ее отпускать!» – чуть было не вырвалось у Жиемурата, но он вовремя сдержался и только метнул на Серкебая быстрый, испытующий взгляд.
Что-то подозрительное было в том, как Серкебай старался подольститься: «боле» да «боле». И зачем сказал, будто Садык хочет выдать дочь за Давлетбая? Ведь жених – Отеген! Нет, дело тут нечисто. Возможно, именно в этой истории найдется конец от запутанного клубка. Ухватиться бы за эту ниточку.
Однако, дабы не насторожить Серкебая, Жиемурат принял сочувственный вид:
– Не огорчайся, боле. Мало ли кто что болтает.
Серкебай, успокоенный, исчез за дверью.
Жиемурат присел на постель, сжав виски ладонями, и вновь погрузился в раздумья...
Долго он не мог уснуть в эту ночь.
Не спала и Айхан. Она все пыталась разобраться в своих спутанных мыслях. А когда уже начала дремать, то ее вдруг ошеломило воспоминание: а ведь походатайствовать перед Жиемуратом за ходжу – тоже попросил ее отец!
Значит, еще и ходжа…
* * *
Вернувшись из конторы, Жалмен собрался было прилечь, но неожиданно появился ходжа.
Жалмен обрадовался его приходу:
– Молодец, ходжеке, что пожаловал, – ты как раз был мне нужен.
Ходжа рассказал о своей встрече с Жиемуратом и Айхан:
– Оба пасмурные такие... Хе-хе, собрание-то им боком вышло! Но Айхан я должен спасибо сказать: порекомендовала-таки меня в колхозные сторожа. Я, хоть и далеко уже был, но своими ушами слышал!
Жалмен хлопнул себя ладонью по ляжке и довольно рассмеялся. Но как гаснет огонь, залитый водой, – так же внезапно Жалмен и посерьезнел:
– Это все хорошо. Но сейчас надо о другом подумать. В Шурахан решено отправить делегацию из крестьян. А там колхозы сильные – наглядятся наши голоштанные на тамошнюю-то жизнь и начнут драть глотки за колхозы! На всякий случай, я настоял, чтобы в делегацию включили Отегена.
– Ох, и голова!.. – польстил ему ходжа. – Значит, так. Когда Отеген воротится, мы подучим его, что он должен говорить. И надо бы заранее ему растолковать, к чему стоит присмотреться в колхозах и в чем покопаться... Не рай же там у них, в самом-то деле!
Жалмен кивнул:
– Я уж об этом позаботился.
– А я придумал еще, как покрепче привязать к нам этого дурня. – Ходжа обнажил зубы в хвастливой улыбке. – Я ведь тоже не без соображения!
– Ну? – в нетерпении подался к нему Жалмен. – Как же?
– Слушай. С Бибихан дело у нас сорвалось – Отеген и слышать о ней не желает. Но в поре-то он жениховской, кровушка кипит! Так не подсунуть ли нам ему Айхан? Ты не примечал, как Жиемурат на нее поглядывает? Вот мы их и сшибем лбами. Надобно только, не теряя времени, пошевелить угли под Отегеном, настроить его против Жиемурата – чтобы он, если бы даже и увидел, как эти голубки милуются, то не побежал бы прочь, отплевываясь, а схватился бы со своим соперником, стал бы ему мстить!
Жалмен смотрел на ходжу чуть ли не с восхищением:
– Ловко придумал! Так мы сможем рубить дерево не с веток, а с самого корня!
– То-то и оно. Теперь, значит, так: ты поговори с Серкебаем, уж тебе лучше знать, как уломать его на эту свадьбу, а я завтра наведаюсь к Отегену.
* * *
Назавтра, ближе к полудню, ходжа заявился в дом Отегена. Хозяева не знали, куда и усадить, чем попотчевать дорогого гостя.
Сами завели речь о том, ради чего он сюда пожаловал:
– Ходжеке, все тебя у нас уважают, все слушаются. Помог бы оженить нашего молодца – и срок подошел, да и помощница нужна в хозяйстве.
Ходжа самодовольно откашлялся:
– Хм... Помочь – это можно. Отчего ж не сделать доброе дело для добрых людей.
Он повернулся к Отегену, который сидел, уставясь в пол:
– Как ты посмотришь, если я просватаю за тебя дочь Серкебая?
Отеген вскинул голову:
– Айхан? – глаза его загорелись. – Тот, кто устроил бы это, стал бы мне братом!
– Считай, что я твой брат. Серкебай спит и думает о таком зяте, как ты.
– Ой-бей! – недовольно воскликнула хозяйка. – Говорят, эта Айхан воротилась из города совсем бесстыжей.
– Обломаем! – ухмыльнувшись, пообещал ходжа. – Поселится у тебя в доме, так будет крутиться, как веретено. Все зависит от этого вот джигита. – Он ткнул пальцем в Отегена.
Тот горделиво расправил плечи, но сказал нерешительно:
– Ой, боюсь, одному мне с ней не управиться.
– А ты не бойся, – успокоил его отец. – Станет свой нрав выказывать, так родня поможет ее усмирить. Таков старый обычай: все родичи держат сторону жениха.
В это время, как заранее было условлено меж ходжой и Жалменом, в дом вошел Серкебай.
Все встали, приветствуя его. Хозяева постелили гостю кошму.
Едва он успел усесться, как к нему обратился ходжа:
– Вот хорошо, что пришел! А мы как раз о тебе говорили. Вот твой кум и твоя кума, – он кивнул на родителей Отегена, – давно уж мечтают заиметь в своем доме молодую хозяйку. Сноху, которая покоила бы их старость. Судили мы, рядили и порешили, что не найдешь Отегену невесты лучше, чем твоя дочка.
Он незаметно подмигнул Серкебаю.
Тот солидно наклонил голову:
– Что ж, и я не против такого зятя.
– Эй, сынок! – тут же распорядился хозяин. – Ради такого дела зарежь-ка ягненка!
– Э, кум! – остановил его Серкебай. – Достаточно будет и курицы. Рано еще закатывать большой той.
– Да ты не беспокойся, Сереке, скотинки у меня хватает. А я всем готов пожертвовать, лишь бы видеть сына женатым!
– Что-то я не замечал в твоем хозяйстве богатых отар.
– А мы часть овец держим в доме старшей дочки, а часть у ее вот родни, – хозяин кивком показал на жену. – Так что ягненок для дорогого гостя всегда найдется.
Так тайно были помолвлены Отеген и Айхан.
Поев куриной шурпы, Серкебай и хозяева прочитали молитву, подтверждающую свадебный сговор.
28
Айхан казалось, что она в капкане, из которого ей не вырваться. Сомнения терзали мозг и сердце. Она похудела, спала с лица, почти перестала выходить из дома.
Однажды, когда они остались одни, Айхан решилась спросить отца:
– Отец, вы, правда, ничего такого не говорили Садыку-ага?
Они находились в комнате Жиемурата, уехавшего провожать делегацию в Шурахан.
Серкебай исподлобья взглянул на дочь, усмехнулся:
– Ты что, не веришь мне?
– Но ведь все знают, что Садык-ага никогда не врет! Отец! Вы ведь обещали: если все обойдется благополучно, начать новую жизнь. Разве новая власть вас обижает?
Серкебай украдкой вздохнул и уперся взглядом в пол. Айхан горячо продолжала:
– Прощу, отец, скажите мне правду. Не заставляйте меня мучаться и краснеть перед комсомолом! Если вы что и наговорили Садыку-ага, я сама за вас покаюсь, объясню, что вы это по несознательности. Да зато и у вас, и у меня совесть будет чистая!
Она моляще смотрела на отца, а тот сокрушенно думал: «Эх, зря я позволил ей учиться! Теперь она всем сердцем с комсомолом. Дернуло же меня послушаться советов Жалмена, будь проклят его отец! Ох, дочка, дочка... Ну, что глазищами-то сверкаешь?.. Разве ты мне – судья?.. Нет, ты еще желторотый птенец, вот и идешь на поводу у Жиемурата и Давлетбая. И рад бы я ничего от тебя не таить, да открыться – все одно, что сунуть голову в петлю! Все! Продал я душу шайтану!.. Назад пути нет».
Серкебай с каким-то сожалением взглянул на дочь:
– Женщина – она женщина и есть. Слабое существо. Ох, недаром я тогда сетовал, что дал мне бог дочку, а не сына!
У Айхан защемило сердце, она вспомнила, как уверяла отца, что она его кровинка и он не должен ее опасаться. Да, да, что бы там ни было, а она его не предаст! Но этим она предает комсомол...
* * *
Небо неожиданно прояснилось, солнце обняло землю золотыми своими лучами, но они одарили людей только светом, а не теплом.
По аулу носился студеный, неистовый ветер, приходилось закрывать от него лицо ладонями или отворачиваться.
Обычно, как только небо очищалось от пасмури, на солнцепек выходили старухи и, блаженно щурясь, принимались за вязанье. Но нынче на аульных улицах было безлюдно, и даже ребятишки прятались по дворам, затевая там свои нехитрые игры и возясь на снегу.
О тех, кто уехал в Шурахан, не было пока ни слуха ни духа; Жиемурат еще не вернулся из района.
Пользуясь отсутствием активистов, развеселая компания во главе с Жалменом и Серкебаем шаталась из дома в дом, налегая на куриную шурпу и более крепкую влагу, шумя и развлекаясь – кто во что горазд.
Шел день за днем, а гулянке не было видно конца. Жизнь в ауле словно остановилась: никто пальцем о палец не ударял, чтобы послужить обществу, – все прислуживали своим ненасытным утробам.
Айхан по-прежнему не находила себе места от тревожных, колючих раздумий. Она пыталась примирить непримиримое: искала такой выход, когда сумела бы и не повредить отцу, и выполнить свой долг перед комсомолом.
Однако стоило ей заикнуться отцу о своих сомнениях, как тот строго обрывал ее:
– Проронишь где хоть слово обо мне – считай, ты мне не дочь!
И уходил на очередную пирушку.
С матерью говорить было вообще бесполезно: она во всем беспрекословно поддерживала мужа.
Айхан чувствовала себя чужой в родном доме. Бывали минуты, когда она, стиснув зубы, твердо решала про себя: как только приедет Жиемурат, открыться ему во всем, попросить помощи и совета. Но тут же представляла себе, чем все это может кончиться для отца, и острая боль и жалость пронзали ей сердце.
Как-то к ней заглянула Бибихан. Подруги давно не виделись, но Айхан встретила гостью сдержанно. А та сразу затараторила:
– Ой, подружка, как я соскучилась-то по тебе! Да и посоветоваться надо. Тут такое делается, одной-то и не разобраться! Уж давай держаться друг за дружку. Так слушай, подружка. Когда Давлетбай уезжал в Шурахан, так он мне так сказал: мол, если хочешь долг комсомольский выполнить и мне помочь, то слушай в оба уха – кто что будет говорить насчет колхоза, это очень-очень важно. Ну, я и приглядываюсь, и прислушиваюсь. Так вот, нынче Жалмен, твой отец и их дружки собрались в доме Турганбека-ага. А как разошлись, так я туда шмыг! Начала хозяев расспрашивать, зачем, мол, они собирались да о чем речи вели. Сам Турганбек-ага ничего мне не сказал. А жена его поведала, что Жалмен читал им газету. И будто в газете написано: дескать, такой-то колхоз пришлось распустить, а из такого-то все крестьяне сбежали, ну, и дальше все в том же духе. Ай, подружка, разве у нас в газетах пишут такое? Выходит, все-то он навыдумывал, читал то, чего и не было. Что же теперь делать-то? Я ведь не имею права ничего скрывать – ни от комсомола, ни от моего Давлетбая. Он мне говорил, да и ты говорила, помнишь, когда вернулась из города? Мол, тот, кто настраивает крестьян против колхозов, – наш классовый враг! Значит, Жалмен – враг? Да, а мой отец-то тогда, на собрании, про твоего отца сущую правду сказал! Ох, голова разламывается... Коли эти люди враги, так надо в ГПУ заявить, верно? Что ты посоветуешь, подружка?
Голос у Бибихан чуть дрожал и звучал так искренне и взволнованно, что Айхан передалось ее беспокойство. Она близко к сердцу приняла слова подруги, но не знала, что ей ответить. Некоторое время они сидели молча, думая каждая о своем.
Потом Айхан тяжело вздохнула и как-то нерешительно, будто ей с трудом давалось каждое слово, спросила, что говорил у Турганбека ее отец.
– Да я не знаю. Он-то, вроде, молчал.
Айхан почувствовала некоторое облегчение, хотя ответ подруги и не снял с ее души тяжкий груз сомнений. Снова вздохнув, она воскликнула:
– Ох, Бибихан, не тому меня в городе учили!
– Как не тому? Да ты что? – удивилась Бибихан. – Мама мне тобой все уши прожужжала: какая, мол, Айхан стала умная да ученая. Да и я к тебе за советом прибежала, потому что ты у нас умница-разумница!
Айхан горько улыбнулась:
– Нашла с кем советоваться! Я сама-то во всем запуталась...
Она посмотрела подруге в глаза, раздумчиво сказала:
– Видишь ли, Бибихан. На курсах нас учили многим нужным вещам: арифметике, учету там всякому. Много мы трудных задачек перерешали. Но вот не учили нас решать задачи, которые ставит перед нами сама жизнь. А они куда как сложны, тут мало – сложить да вычесть. Вот ты говоришь: мой отец агитировал твоего против колхоза. И в подозрительных сборищах участвует. – У Айхан напряглись брови, как от невыносимой боли. – Как же мне-то тут быть, а?
Бибихан притихла, с сочувствием глядя на подругу.
Айхан слабо махнула рукой:
– А, ладно. Вечно же так не может продолжаться, придется ведь что-то предпринимать! Поговорю еще раз с отцом... А там будет видно. Я потом сама к тебе приду, расскажу, что решила...
* * *
С нетерпением поджидала Айхан возвращения Серкебая.
Он пришел домой за полночь, хмурый, усталый.
– Отец! – с упреком сказала Айхан. – И что это вы заладили с утра до вечера пропадать на тоях? Хоть бы были поводы.
Серкебай грозно прищурился:
– Учить меня вздумала? Попомни: не тебе, женщине, вмешиваться в мои дела! Я не мальчишка, чтобы отчитываться перед кем бы то ни было!
Он с таким презрением подчеркнул слово «женщина», что на глазах у Айхан выступили слезы:
– Я бы не говорила так, если бы не любила вас, отец! Я боюсь за вас... Боюсь, как бы вы не накликали беду на свою голову! Ох, зря вы поддакиваете Жалмену, верите елейным речам суфи! Не доведет это вас до добра!
– Вон как?!
– Они темные люди! И я бы вывела их на чистую воду, если бы была уверена, что они не потянут за собой вас, отец.
– Да как ты смеешь так о них говорить! Что ты про них знаешь?
– Комсомол научил отличать друга от врага. И я не хочу, отец, не хочу, чтобы вы попали в тюрьму! Не позорьте себя, не позорьте нас!..
– Ого! Ты меня предостерегаешь? Лезешь в мудрецы и провидцы. А ты помнишь поговорку: как бы женщина ни старалась, ей не заработать и на один обед?! Женщина – женщиной всегда и останется!
– Но ведь я ваша дочь! Я для вас даже на смерть готова пойти! Вспомните, когда вы просили у бога ребенка – вы ведь хотели, чтобы он стал вам опорой на старости лет. Отец! Вы смело можете на меня опереться. Да, я хочу остеречь вас от беды и опасности. Я молю вас: пока не поздно, сверните с тропы, ведущей к пропасти! Не забывайте, в какое время мы живем. Не примете его – оно вас отринет! Вы тоже вспомните поговорку: когда верблюд дряхлеет, он вынужден следовать за верблюжонком. И пускай я женщина – не постыдитесь внять моим советам, они порождены не женской слабостью, нет, а силой моей дочерней любви!
Все резче обозначались морщины на лбу Серкебая, все жестче сдвигались брови.
Слова дочери звучали так умоляюще и так убежденно, что нельзя было от них отмахнуться. Да, он, конечно, здорово промахнулся, разрешив Айхан уехать в город учиться. Но надо отдать ей справедливость – она набралась там премудрости и сейчас права в своих опасениях!.. И ведь она вправду тревожится за его судьбу. Недаром, видно, молвится, что умное дитя не выбросит голову своего отца на улицу...
Серкебаю захотелось успокоить дочь, он примирительно сказал:
– Ладно, доченька. Обещаю быть осторожней. Пусть мой рот наполнится песком, если я где-нибудь пророню хоть одно рискованное словечко!
– Этого мало, отец! Вы не просто должны уйти от них... Вы знаете, о ком я говорю. Вы должны быть с нами! Ваш боле приехал к нам, чтобы организовать колхоз. Так помогите ему. Агитируйте людей не против, а за колхозы. Уж самое меньшее, вас послушаются хоть два земляка – и то хорошо! Но сперва – вступите в колхоз сами.
Разговор отца и дочери прервало появление Жиемурата.
Серкебай, метнув на Айхан быстрый, предупреждающий взгляд, откашлялся и сказал:
– С приездом, боле! Когда прибыл?
– Да только что. С коня – прямо домой.
Жиемурат сообщил, что Темирбек с делегацией уже выехал из Шурахана и со дня на день будет в ауле Курама.
Он потянулся было к кумгану с водой, собираясь умыться, но Айхан опередила его и, взяв кумган и перекинув через плечо полотенце, вышла с ним во двор.
Серкебай с тревогой смотрел им вслед и молил бога об одном – чтобы дочка не проболталась.
Когда они вернулись и Жиемурат скрылся в своей комнате, Серкебай тихо спросил у дочери:
– Ты ничего ему не сказала?
– Нет, отец. Пока – нет.
– Да убережет тебя аллах от женского легкомыслия и предательства!
Айхан, повторяя про себя эти слова отца, уселась за книгу. Но буквы расплывались перед глазами. Как ей хотелось быть сейчас вместе с Жиемуратом, открыться ему во всем, выслушать от него слова совета и утешения! Ох, а если бы еще и слова любви! Но пока здесь отец, об этом нечего и думать.
Вздохнув, Айхан начала готовиться ко сну.
А Жиемурат в это время взволнованно расхаживал по комнате, припоминая дни, прожитые в райцентре. У Багрова он добился одобрения всех своих соображений относительно организации колхоза в ауле Курама.
Потом, получив разрешение в ГПУ, он зашел в тюрьму, где томился старый Омирбек. Бедняга так обрадовался его приходу, что долго не в силах был вымолвить ни слова, и только слезы катились по его щекам.
На вопрос о его отношениях с Айтжаном старик ответил, что всегда уважал покойного и не таил против него никакой обиды. По его словам, Айтжан был человеком, никому не сделавшим зла.
Жиемурат переговорил с начальником ГПУ, своим знакомым, Ауезовым.
Тот решительно заявил, что Омирбек ни в чем не виновен. Больше того, следователь, арестовавший его, сам недавно арестован – правда, в другой связи. Дело же Омирбека расследуется, необходимо выяснить некоторые темные обстоятельства.
Жиемурат подумал: раз за стариком нет вины, а он все же в тюрьме, значит, кому-то понадобилось его туда запрятать. Спрашивается: почему и зачем? Может, он знал что-то, чреватое опасностью для других?
Жиемурат еще раз встретился и поговорил со стариком, но тот не смог сообщить ему ничего, что хоть бы чуть-чуть приподнимало завесу над этой тайной. Ни в чьи секреты он посвящен не был, ни с кем в последнее время не ссорился.
Так Жиемурат и возвратился из района ни с чем.
* * *
Багров посоветовал Жиемурату – для начала объединить в колхоз лишь членов партии, комсомольцев, наиболее надежных активистов.
По возвращении из Шурахана делегации, возглавляемой Темирбеком, Жиемурат собрал аульных активистов, передал им свой разговор с Багровым и в заключение сказал:
– Таково мнение райкома партии. Я с ним вполне солидарен. А как вы?
Первым поднялся с места Дарменбай.
– Что ж, мнение правильное, – неторопливо проговорил он. – Коммунисты-то все за колхоз. Думаю, и комсомол тоже. Вот вам и этот... фуд... фундамент будущей артели! Думаю, давно пора было так сделать.
– Нет, раньше мы не могли на это пойти, – возразил Жиемурат. – Ну, объединились бы коммунисты, а остальные остались бы в стороне. Что же за колхоз – из одних партийцев! Они должны стать его костяком – вот это другое дело. Теперь же, когда у крестьян было время подумать над нашими доводами в пользу колхоза, когда они своими глазами увидели, как живут колхозники в Шурахане, можно надеяться, что вслед за коммунистами запишутся в колхоз многие бедняки и рассудительные хозяева. Почва для этого подготовлена. Но начнем, как уже говорилось, с коммунистов.
– Интересно! – бросил с места Жалмен. – Что-то я не слышал, чтобы Советская власть ратовала за колхозы из одних коммунистов! Фундамент колхоза – это крестьянские массы!
– А мы о чем тут толкуем? – вмешался Темирбек. – И мы за то, чтобы в колхоз влились массы крестьян. Это наша главная цель. И райком...
Он замялся, подыскивая нужное слово, и Жиемурат поспешил ему на помощь:
– Райком подсказал нам правильный тактический ход!
– Вот-вот! Нельзя же ждать у моря погоды. Пусть сперва вступят в колхоз желающие коммунисты и комсомольцы, а желание у нас у всех имеется! Потом мы проведем общее собрание, позовем всех крестьян. Я видел, каким Садык-ага возвращался из Шурахана, и уверен – он первым запишется в колхоз. Найдутся и другие охотники, мы без задержки их примем. Вот наш колхоз и начнет набирать силу, как Аму в половодье!
Давлетбай, чтобы не повторяться, коротко сказал:
– Я тоже согласен с Жиемуратом-ага.
Жиемурат предложил всем присутствующим написать заявление с просьбой о принятии в колхоз.
Давлетбая усадили за составление резолюций по каждому заявлению. Все склонились над листками бумаги, старательно выводя буквы. За неграмотных писали их товарищи.
Жалмен, некоторое время наблюдавший за этим дружным сочинительством со стороны, наконец не выдержал и попросил:
– Эй, Давлетбай, дай-ка и мне бумагу. И пиши на меня резолюцию – даром, что я не коммунист.
Когда все листки с заявлениями были переданы Давлетбаю, Жиемурат сказал:
– Предлагаю первым записать хозяйство покойного Айтжана. Улмекен-женге, я знаю, всей душой рвется продолжить дело, начатое ее мужем. Заслуги у него были немалые – мы обязаны отдать должное памяти погибшего большевика!
– Э, у нее ведь нет скота, как же мы ее примем? – усомнился Жалмен.
Воцарилась гнетущая тишина. Тогда Жиемурат объяснил, что в райкоме рекомендовали принимать в колхоз всех желающих – кто бы чем ни располагал. Если же неделимый фонд образуется недостаточный, то колхозу помогут более сильные хозяйства.
– К тому же не надо забывать, – заключил он, – что Улмекен обладает таким богатством, как трудолюбие, усердие, умение и упорство. Она обещала, что будет работать в колхозе не покладая рук.
– Ладно, – согласился Жалмен. – Примем. Я ведь чего боялся? Вот будем мы записывать в колхоз чохом и бедняков и хозяев с достатком. Так те, кто владеет домашней живностью, могут так рассудить: мол, все одно – со скотом вступать в колхоз или без скота. И начнут продавать свой скот. Или, того хуже, резать.
Жиемурат кивнул:
– Я тоже об этом думал. И в райкоме советовался. Что ж, колхоз – дело добровольное. И уж коли ты в него вступаешь, то нечего считаться: сколько сдал добра ты, а сколько – твой сосед. Будем принимать скот от колхозников по инвентаризационной книге аулсовета. Но потом, видимо, придется как-то учитывать объем имущественного «вклада».
И опять Жалмен как-то снисходительно произнес:
– Что ж, верно говоришь. Поддерживаю.
Возник вопрос: как назвать новый колхоз. Все задумались.
Жалмен спросил Жиемурата:
– В райкоме тебе насчет этого ничего не сказали?
– Посоветовали обсудить этот вопрос на партячейке.
– Ай, зачем специально собирать партячейку? – Жалмен обвел рукой присутствующих. – И так все коммунисты здесь. Да еще актив.
Не дожидаясь ответа, он поднялся и торжественно произнес:
– У меня имеется конкретное предложение. Все вы знаете, каким был наш аул и каким стал. Расположен он на отшибе, будто в объятьях у густого, непроходимого леса. Дикий лес, дикие нравы. Ссоры да раздоры. Из-за них погиб наш Айтжан. Негодяи, вроде Омирбека, сеяли семена смуты и мести. Эти смутьяны и мешали нам объединиться в колхоз. Но пуще всего мешало то, что аул наш пестрый, разобщенный, сметанный на живую нитку, словно лоскутное одеяло, из хозяйств разных родов. Теперь эти разрозненные хозяйства сбиваются в единую артель! Но в память о прошлом, о том, как и что тут было, я предлагаю назвать наш колхоз «Курама» – «Сборный»!
Эти слова были встречены одобрительным шумом.
Когда Жалмен сел, Жиемурат похлопал его по плечу и сказал, обращаясь к собравшимся:
– По-моему, название подходящее. Вы как? За?
Всем, вроде, пришлось по душе название колхоза, предложенное Жалменом.
Карандаш Давлетбая забегал по бумаге, записывая новый пункт первого постановления, которое принимали первые колхозники артели «Курама».
29
Хотя Айхан советовала подруге пока помолчать, хорошенько все обдумать, Бибихан не утерпела и рассказала обо всем, что ей удалось узнать, о своих подозрениях насчет Жалмена и его дружков комсомольскому вожаку и избраннику сердца Давлетбаю. Умолчала лишь о своем разговоре с Айхан.
Давлетбай передал рассказ девушки Жиемурату. Тот отнесся к нему с некоторой настороженностью: не любил, когда кого-нибудь хулили за глаза, а у него самого пока не было никаких оснований усомниться в Жалмене.
Он задумался, потирая ладонью висок, потом сказал:
– Надо в этом хорошенько разобраться.
Давлетбай и тем был доволен.
А Жиемурат начал ломать голову, как же выяснить, не замешан ли Жалмен в черных делах?
Приставить к нему верного человека, чтобы тот следил за каждым шагом Жалмена, прислушиваться к каждому его слову? Ну, а если этот человек ненароком выдаст себя, тогда все пропало! Если Жалмен, и правда, враг, то, заметив за собой слежку, он станет маскироваться тщательней, замажет все щели, и попробуй тогда уличить его во враждебных действиях!
Что же предпринять? Положение было настолько сложное и щекотливое, что Жиемурат решил пока не посвящать в свои раздумья и сомнения ни Давлетбая, ни даже Темирбека, от которого обычно ничего не скрывал.
* * *
Настал, наконец, долгожданный день – день первого общего собрания колхоза «Курама».
Весть об этом собрании подняла на ноги весь аул. Он гудел, как растревоженный улей.
И погода, словно желая преподнести новому колхозу подарок, начала меняться к лучшему.
До этого несколько месяцев стояли лютые затяжные холода. Слюна замерзала на лету, крестьяне, выходя на улицу, то и дело подносили к губам закоченевшие руки, грея их дыханием. Самые заядлые охотники не решались уходить далеко от аула. Не было в ауле, пожалуй, ни одного человека, который не жаловался бы на нынешнюю зиму.
И вот мороз внезапно сдал, раскованное солнце поднялось над лесом, пролило на землю свои словно бы оттаявшие лучи. Снег, покрывавший макушки турангилей, плавился, падал сквозь ветви прозрачной бахромой первой капели. Земля еще лежала под белым покрывалом, но оно было уже не плотным, а рыхлым, ноздреватым и под солнцем все опадало, как оседающее тесто. Над лесом с гортанными криками кружились стаи грачей.
Зима отступала.
Ребятишки весело бегали по аулу. Люди, выходя на улицу, уже не ежились от холода.
У новой конторы толпился народ. Пришел чуть ли не весь аул. Снег перед конторой превратился в серое месиво. Одним было интересно – что-то им скажут на этот раз. Другие явились как на театральное зрелище – посмотреть, как будут разыгрываться события.
У входа крестьяне вытирали ноги о солому, настеленную перед дверями. К заходу солнца помещение конторы было битком набито: яблоку негде упасть.
Жиемурат, поднявшись из-за стола, торжественно проговорил:
– Общее собрание колхоза «Курама» объявляю открытым!
Шум ветром прошел по залу. Собравшиеся возбужденно перешептывались меж собой. Для многих оказалось неожиданностью, что в ауле уже организован колхоз. Другим же была в диковинку сама торжественно-официальная обстановка собрания. Шум все усиливался. Но стоило Жиемурату предоставить слово Темирбеку – для сообщения о поездке в Шурахан, как сразу наступила мертвая тишина. Те, кому довелось бывать на прежних аульных сходах, весьма подивились бы такому порядку и тому напряженному вниманию, с каким крестьяне приготовились слушать докладчика.
Темирбек начал спокойно, степенно, не повышая голоса:
– Я расскажу вам, что мы повидали в Шурахане, в тамошних колхозах.
Шеи у всех вытянулись, слышно было, как дышат люди.
Темирбек принялся неторопливо рассказывать, как дружно живут и трудятся крестьяне в «Крайкоме» и других колхозах, каким большим подспорьем стал для них трактор. Когда он сообщил, что в колхозах работают и женщины с грудными детьми, собравшиеся снова зашумели:
– Вранье это!
– Как же это женщина с дитем на руках может работать?
– Сказки рассказываешь!
Темирбек терпеливо ждал, когда шум утихнет, внимательно оглядывал собрание, пытаясь определить, кто особенно усердствует в выкриках, однако в толпе трудно было различить заводил. Когда стало чуть тише, он твердо произнес:
– Нет, это не сказки, а чистая правда. Те, кто был со мной, могут это подтвердить. В колхозах организованы детские садики. В колхозе «Крайком», к примеру, имеются четыре бригады. И при каждой – детский садик с двумя женщинами воспитательницами. Они выделены колхозом специально для ухода за детьми. Когда мать собирается на работу, она сдает ребенка в детсад и может за него не тревожиться. Мы тоже со временем так сделаем... Но это не главное, товарищи!
На крестьян, однако, именно это его сообщение произвело ошеломляющее действие.
Они, раскрыв рты, смотрели на Темирбека, и тот чуть смешался, бросил взгляд, просящий о помощи, на Дарменбая и Жиемурата.
И хотя Темирбек еще не закончил свой рассказ, Жиемурат встал и обратился к собравшимся:
– Вам все ясно, товарищи? – и сам утвердительно ответил: – Уверен – вы все поняли и сделаете нужные выводы.
– Поняли, поняли! – послышалось с мест. – Только пускай теперь Садык-ага все, как есть, доложит!
Садык-ага, подталкиваемый соседями, грузно поднялся, пробрался к столу, повернулся лицом к собранию. Проглотив тяжкую слюну, так, что кадык заходил у него ходуном, Садык оглядел земляков из-под насупленных бровей и хрипло проговорил:
– Что же, и доложу. Признаться честно, так совсем недавно я и не помышлял в колхоз-то вступать... Наслушался всякого. Будто в колхозе все едят из одного котла и всем аулом спят под одним одеялом. Ну, я побывал в Шурахане... В Шурахане, значит...
Голос Садыка срывался от волнения, а под конец он запнулся и умолк, словно слова застряли у него в горле.
Он стоял у стола под десятками выжидающих взглядов и то потирал ладонью затылок, то мял пальцами пересохшие губы.
С мест раздались подзадоривающие выкрики:
– Чего замолчал? Рассказывай!
– Ну, что там, в Шурахане?
– Эй, опять Серкебай тебя попутал?
Садык еще больше растерялся, на побагровевшем лице выступила испарина, он расстегнул воротник рубахи, словно ему не хватало воздуха, хотел было продолжить свою речь, но горло перехватило судорогой, и он только махнул рукой.
Понимая его состояние, Жиемурат предложил:
– Садык-ага, успокойся, обдумай все, что хочешь сказать. Потом я дам тебе слово.
Тяжело вздохнув, Садык прошел на свое место.
– Можно вопрос? – крикнул кто-то из зала.
Жиемурат кивнул:
– Спрашивай.
