Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 60 (всего у книги 63 страниц)
Но если не считать погодных капризов, то можно сказать, что дела у Даулетова шли на удивление хорошо в это время. Мамутов неутомимо, с каким-то злым упорством проводил обмер посевов, бригадиры составили планы и готовились к уборке, Завмаг не пакостил, «мушкетеры» поумолкли, Нажимов не давил и даже Сержанов держался уже не бойцовым петухом, хотя и не мокрой курицей. Работал послушно и старательно.
Что случилось? Почему изменился Сержанов? Да в том-то и дело, что ничего не случилось. Начал Даулетов перемер, а небо не рухнуло, твердь земная не разверзлась и хляби не хлынули. Боялся бывший директор, что Даулетов, обнаружив «лишние гектары», будь они неладны, начнет травить ими своего зама. Не начал. Боялся, что, испугавшись конфуза, отречется Нажимов от прежнего дружка. Не отрекся. А если так, значит, ничего страшного не произошло. Подумаешь – поругал директор своего помощника на парткоме. На то и начальство, чтобы ругать. И он в свое время чихвостил помощников почем зря. Да сам он ни в жизнь не взял бы себе такого властного зама. И Даулетов бы отказался, кабы мог. Но не мог, навязали. Терпи теперь, Сержанов, терпи и привыкай к новой должности. Не написал бы того злополучного заявления, глядишь, и до пенсии просидел бы в своем кресле. А сейчас, чего уж? Впрочем, можно и подождать. Уж если все хозяйство двадцать пять лет тянул, то пяток годочков полсовхоза как-нибудь вытянет – не велика ноша.
Правда, и после подобных размышлений оставалась все же в душе какая-то неясная, но глубокая обида. Но с ней ничего не поделаешь, не искоренишь ее, с ней, с обидой этой, видно, придется до смерти жить, с ней же и в землю лечь.
В это августовское утро Сержанов без стука вошел в кабинет Даулетова и сел в кресло у приставного столика, сел, не дожидаясь приглашения.
– Радуйтесь, товарищ директор. Радуйтесь.
Даулетов взглянул не без удивления. По какому поводу ликование? Уж не второе ли заявление собрался подавать его зам?
– Достал я все-таки горючее. И запчасти – тоже. Не все, но достал.
– Спасибо, Ержан Сержанович. Вот уж действительно обрадовали! – похвалил Даулетов и тут же почувствовал фальшь. Сам сфальшивил. Чуточку, но тем не менее. Не за что было благодарить зама. Он поставил хозяйство в аховое положение, он и исправил ошибку. Так-то оно так, но...
Поручив Сержанову добыть горючее, Даулетов поначалу решил сделать это сам. Да не тут-то было. Будто стена перед ним выросла, невидимая, но глухая, сквозь нее не достучишься, через нее не перепрыгнешь. «Нет бензина, нет солярки, исчерпали фонды» – и весь сказ. Даже слушать ничего не желают. И потому Даулетов понимал, что не легко досталось горючее заму, что пришлось ему либо таранить ту стену, либо подкапываться под нее, а такой труд не каждому по силам и любому не по душе.
И еще вдруг заметил Даулетов, как польщен Сержанов. Чем, казалось бы? Простым «спасибо»? Да он сам в течение двадцати пяти лет хулу и хвалу сыпал направо и налево. А вот поди ж ты, поблагодарили его – и рад-радешенек. И не стал директор портить настроение своему помощнику.
А Сержанов и впрямь весь день ходил веселый и даже какой-то торжественный. Не прятался, как обычно, в своем кабинете-чуланчике, а старался почаще попадаться директору на глаза. И под вечер вдруг предложил:
– А что, Жаксылык Даулетович, почему бы нам и не встретиться за столом? Не посидеть по-приятельски, по-семейному?
Хотел Даулетов спросить: а что за событие? Но не стал. Уже само приглашение было событием.
В условленный день и час пришли они со Светланой к Сержановым. Дверь открыла Фарида, а хозяин тем временем мирно беседовал с каким-то стариком, вероятно, со своим братом. Мирно, пожалуй, лишь с виду. Брат оказался колюч и занозист. Не успел Даулетов познакомиться, как старик не без издевки спросил:
– У тебя, сынок, дома тоже три гарнитура?
Даулетов опешил.
– Пока и одного нет. Мебель, конечно, имеется, но так... разрозненная.
– Успеешь еще, – подначивал старик. – Если с работы не снимут, то обставишься.
Не нравились намеки Сержанову, но выручила Фарида:
– Разве гарнитуры с зарплаты? Дочерей рожать надо почаще...
Светлана, еще не успевшая освоиться с незнакомой обстановкой и не зная, шутят ли здесь или говорят всерьез, спросила:
– Сколько же нужно родить дочерей, чтобы заиметь три гарнитура?
– Трех, не меныше, – лукаво сощурила глаза Фарида. – Тебе, дорогая, еще рано мечтать о гарнитурах. Всего одна Айлар, да и та маленькая.
Старик хлопнул себя по колену ладонью, выражая этим и удивление, и возмущение:
– Ты что же это, сноха, продаешь дочерей? Калым берешь?
– Продавать не продаю, каин-ага[28]. А без калыма как же? Без калыма и свадьба не свадьба. Вроде ненужную вещь отдаешь. Нет, дороги они нам... Вот заберут у вас голубушку Шарипу, тогда поймете, как она вам была дорога.
– Ни одну из них не принуждал, – пояснил Сержанов. – Все по любви выходили. Но должно же что-то в доме родительском на память остаться? – И вдруг повеселел: – А знаете, Жаксылык Даулетович, мы ведь с Фаридой не простые тесть и теща, а интернациональные. Одна дочь вышла за украинца, вторая – за молдаванина, третья – за армянина, четвертая – за осетина.
– Еще одна – за узбека, – подхватила Фарида, видя, что муж того гляди замнется, вспоминая зятьев, – а последняя за татарина.
– Вот-вот, – засмеялся Сержанов. – Вернул я татарам долг. Фариду-то свою у них взял. Да и ты, брат Нуржан, – обратился он к старику, – поторопил бы свою Шарипу, а то... – и он развел руками.
– Сама решит, – нехотя отозвался рыбак. Сказал и понял, что жаль, невероятно жаль ему расставаться с дочерью. Если выйдет она замуж, то он даже и не представляет, как один без нее жить станет.
– Такая красавица, такая умница, – не унимался Сержанов. – Да вы же видели ее на Арале, – повернулся он к Даулетову. – Помните?
Конечно, видел. И, конечно, помнил. Но в вопросе Сержанова ему почудился подвох, намек. «Неужели заметил что-то?» – испугался Даулетов, испугался и застыдился собственного страха, вот уж точно сказала Шарипа: «Час вора короток». Испуг долог.
– Что, действительно такая красавица? – Светлана спрашивала у мужа, и в голосе ее не было ничего, кроме простого, естественного любопытства.
– Да, – коротко ответил Даулетов. Он удивился простодушию жены. Она, похоже, и мысли не допускала, что у нее может быть соперница.
«В ком же ты так уверена? – размышлял Жаксылык. – В себе? Во мне?.. Или в Айлар?» Когда заговорили о Шарипе, в лице Даулетова что-то неуловимо изменилось, но и неуловимое не могло скрыться от острого взгляда Сержанова. Тут и кольнула его первая легкая догадка. «К вертолету тогда они оба вернулись какие-то возбужденные, что ли? А если?.. Почему бы и нет? Даулетов еще джигит. Я в его годы...» – подумал Сержанов и решил помочь директору переменить тему.
– Где ужинать будем, гости дорогие? За столом или на ковре дастархан расстелем?
Светлане хотелось за дастарханом, в этом была особая экзотика, даже пища ей казалась вкуснее, если берешь ее руками, сидя на мягкой бархатной подушечке. Настоящий восточный обед только за дастарханом. Но... она с сожалением взглянула на свою короткую, до колен всего лишь, юбку.
Фарида перехватила взгляд.
– Ничего, ничего, – вмешалась она. – Сядем за стол. И вам, каин-ага, будет легче – деревяшку под себя не очень-то подогнешь, и на стол накрывать проще.
Пока накрывали на стол, пока сервировали и приносили блюда, шел обычный гостевой, необязательный разговор, в который Даулетов по своей всегдашней привычке почти не вступал. Он внимательно смотрел на старого рыбака и не мог отделаться от впечатления, что где-то уже его видел. Но где? Когда? Неужели?..
– Нуржан-ата, а не памятен ли вам один случай? Это было в конце войны. Вы шли... – Даулетов сбивался от волнения, – ...вы на костылях были. Здесь проходили, недалеко... У Песков старой Айлар. У холма, где кладбище... Помните?
Старик внимательно смотрел на него, смотрел и не говорил ни слова.
– Мальчишка. Помните? Хлеба попросил, а потом... – Даулетов опять запнулся, взглянул на старика и снова не понял, припоминает он тот случай или нет. – Вырвал буханку и убежал...
– Да, – сказал наконец Нуржан, – время было такое – и Победа рядом, и голод тут же... Время... Время...
– Это я был. До сих пор стыдно... Но тогда этой буханкой три дня кормились... и я, и бабушка... три дня... Выжили мы тогда...
– Не переживай, сынок. Много вас таких было. Ногу резали – не плакал, а тут посмотришь – малыши. Черные, голодные, глаза горят... Слезы... Слезы наворачивались... Да и нашего брата, калек, много с фронта возвращалось. Может, тот солдат и не я был. А?
– Вы, вы! Я запомнил.
– А вот за то, что запомнил, спасибо. А я или другой солдат – это ведь все равно. Главное – выжил ты. И запомнил.
Все молчали, понимая, что нельзя сейчас мешать разговору, и, хотя разговор уже кончился, никто не осмеливался прервать молчания.
В комнату вошла Фарида:
– Прошу к столу. Как говорится, чем богаты. Угощаем по-старинному, по-каракалпакски.
– Если по-старинному, – буркнул рыбак, – так надо бы чаем и ограничиться. Это вот, – он указал на вино, – лишнее.
– Старые и новые традиции вместе, – пошутил хозяин.
Когда гости расселись, Фарида крикнула:
– Эй, Завмаг!
Как по мановению волшебной палочки, из кухни выплыла нескладная фигура Завмага с огромным блюдом в руках. На блюде красовалась румяная индюшка, только что вынутая из духового шкафа.
«И здесь он, – помрачнел Даулетов. – Исчезнет когда-нибудь этот Завмаг? Или так и будет вечно маячить в засаленном пиджаке перед глазами?» Но на чужом пиру гостей не выбирают.
– Поспела, милая! – счастливо улыбаясь, произнес Завмаг, ставя блюдо на стол. – С белого мяса начинать пир, белая дорога будет в жизни.
За индюшкой последовали пирожки с луком и яйцами, холодная лапша, отварной картофель. Завмаг едва успевал выносить все это из кухни и ставить перед гостями. Через минуту какую-то стол оказался переполненным. И, лишь убедившись, что места для новых яств уже нет, Завмаг угомонился и сел рядом с хозяйкой.
– Поднимем! – объявил Сержанов, довольный обилием своего дастархана. – Поднимем тост за райских птиц нашего «Жаналыка», за наших жен и дочерей!
– Присоединяюсь, – кивнул Завмаг и повернул голову в сторону жены Даулетова: – Женщины «Жаналыка» прекрасны.
«Нагло же, однако, ведет себя этот торгаш, – обозлился Даулетов. – Не гость, а хозяин! А может быть, он и есть хозяин? Индюшка, и коньяк, и водка – все небось его. Как и ко мне в дом пытался войти хозяином – с индюшкой и цветами».
Выпили за женщин «Жаналыка», за хозяев.
– А теперь... – Даулетов встал, – за вас, Нуржан-ата. И за солдата. За всех солдат той войны, которые... – Он хотел что-то сказать, но перехватило горло.
– А твой отец? – спросил старик.
– Там же...
– Тогда и за него.
Хорошо и просто было Даулетову за этим столом. По-домашнему. Нет, мало сказать – по-домашнему. По-семейному почти. По-родственному, что ли? Нуржан-ата. Ержан-ага. Фарида-женге. Светлана-келин. Братья чуть-чуть перебраниваются между собой, ну и что? Будь у него, у Жаксылыка, брат, они бы, верно, тоже кололи друг друга, но любя. Без этого, видимо, не обходится никакое родство. Хорошо было Даулетову, и подумал он, что ведь можно же ладить, можно же понимать друг друга, не собачиться на совещаниях, не ждать подножки от другого, не обвинять никого, не выискивать ничьих грехов. И в мыслях упрекал себя Даулетов, в себе искал ответчика, себя судил за то, что сух и строг с людьми, за то, что, дожив почти до сорока, не научился понимать людские души.
– Минутку! – это прокричал Завмаг. Прокричал громко и торжественно. Встал и медленно, величаво отправился на кухню. Обратно он шел уже вовсе церемониальным шагом, неся на подносе баранью голову, густо украшенную зеленью. С низким поклоном водрузил он главное блюдо застолья перед главным гостем. Перед Даулетовым.
Жаксылык опешил. Потом обозлился:
– Голову поставьте перед аксакалом! – сказал он жестко. Грубо сказал.
Завмаг расплылся в виноватой улыбке, глянул на хозяина. Тот даже бровью не повел. Поднял Завмаг блюдо. Отошел, пятясь задом, и опустил поднос с головой барана перед старым рыбаком.
Старик воспринял подношение как должное: не удивился и не обрадовался. Знать, не впервой сидел во главе стола. Не впервой разделывал баранью голову. В два-три приема отделил мясо от костей, вынул мозг и привычным жестом отодвинул блюдо на середину стола.
Казалось, никто за столом не заметил того, что так разозлило Даулетова. Казалось, и сам Завмаг ничуть не сконфужен случившимся. Он наполнил бокалы и провозгласил:
– За нового жаналыкца! За нашего дорогого и многоуважаемого директора Жаксылыка Даулетовича! За его прекрасную жену! За его очаровательную дочку! За то, чтоб птица счастья, севшая ему на плечо, никогда больше не улетала!
Даулетов хотел отставить свой бокал и отчитать прохвоста за грубую лесть. Отчитать, несмотря на то что испортит этот праздник. Но старик Нуржан сказал тихо:
– За тебя, сынок, и я выпью. Будь счастлив. – И Жаксылык принял тост. Принял, хоть его чуть не стошнило от избытка приторности. Принял, но понял, что дольше находиться тут не может.
– Спасибо, хозяева. Все было превосходно. Однако нам уже пора.
– Фарида! – поднял голову Сержанов. – Поторопись, дорогая.
Фарида буквально вспорхнула со стула, выскочила в соседнюю комнату и мигом вернулась, неся три свертка. Один положила перед Светланой, второй – перед Даулетовым, третий – перед Нуржаном.
По обычаю, гостям, перед тем как расстаться, вручают подарки. Отказываться от них не принято. Хозяина обидишь. Даулетов обычай знал. А взять преподнесенное не мог. Повторялась история с Завмагом.
Спокойно, но так, чтобы заметила Фарида, он подвинул свой сверток к сидевшему рядом рыбаку.
– Э-э! – протянула недовольно Фарида. – Так не пойдет. Тут вещь для вас, специально, вашего размера. Возьмите!
– Нет! – Даулетов встал. – Спасибо, но у нас со Светланой все есть. – Светланин пакет он тоже подвинул к рыбаку.
– Обижаете хозяйку! – помрачнел Сержанов. – Не по-нашему это. Не по обычаям.
– А мы не отказываемся. Считайте, что подарки взяли, а теперь вручили их от себя Нуржану Сержановичу. Никакой обиды.
Светлана залилась краской. Стыд-то какой! Глаза ее были широко открыты, и в них – ужас. Муж последнее время творил что-то невероятное!
– Спасибо за гостеприимство! – поклонился Даулетов хозяйке. – Ждем теперь вас у себя.
Светлана обняла Фариду и поцеловала:
– Простите...
Обратно шли молча. И только когда переступили порог собственного дома, когда закрыли входную дверь, только тогда Светлана дала волю гневу:
– Нельзя так! Ты позоришь себя. И меня. Нас позоришь. Ты ни с кем и ни с чем не считаешься. За что оскорбил людей? За что? Они старались, они добра хотели. Это же обычай, традиции. Традиции твоего народа. Слышишь? Твоего. Я и то понимаю. Я, русская, понимаю. А ты, каракалпак, степняк... Эх, ты!..
– Какие традиции? – закричал Даулетов. – Традиции народа не могут быть безнравственными.
– Опять со своей нравственностью...
– Да, с ней. С ней. Сама подумай: сидим за столом, я – младший из мужчин, и мне вручают баранью голову. Не аксакалу, не хозяину. А мне. Потому что директор. Это что, по-твоему, тоже традиция? Или подхалимаж? А подарки? Да, положено гостя на прощание одарить. Но ведь это уже не подарки, это взятка. Разве подхалимство и взяточничество – это народные обычаи? – Он вздохнул и продолжил уже спокойнее: – Ты же работала в Хиве и знаешь, что хан ел плов раз в неделю. Хан! А меня, когда ездил инспектировать колхозы, пловом трижды в день потчевали. Вот и сосчитай, во сколько раз я был знатнее хана. Народные обычаи, говоришь? Но народ состоял из баев и из дехкан. Откуда у нас, у потомков дехкан и пастухов, байские замашки? Да что там байские. Мы за норму считаем и то, что даже хану не по карману было. Откуда?
Светлана действительно, как многие приезжие и как человек, изучивший историю каракалпаков, с почтением и даже благоговением каким-то относилась к традициям чужого для нее, но ставшего близким народа. Она была убеждена, что обычаи Востока невероятно прочны, особенно в аулах, что они по-прежнему нерушимы и святы и что нет худшего оскорбления для аульчанина, чем нарушение обычаев и обрядов. Она, конечно, знала, что свои нравы есть у любого рода-племени, есть они и у русских, но почему-то полагала, что у ее соплеменников традиции могут и должны меняться быстрее, чем тут, на Востоке, на великом древнем самобытном Востоке. Сама она, разумеется, не очень-то блюла заветы предков, но вот когда ее муж или его ровесники не считались с подобными заветами – это ее очень огорчало.
– Послушай, Жаксылык. Если есть обычай одаривать гостя, то должен быть и узаконенный традициями способ вежливого отказа. Должен быть, и ты его обязан знать.
«А ведь верно, – подумал Даулетов. – Был, видимо, такой способ. Забыли мы его, что ли, за ненадобностью? Привыкли брать, когда дают, и отвыкли отказываться. А может, зря на других грешу? Может, только я его не знаю? – укорил он себя. – Вообще, если по-честному, слишком плохо знаю историю и традиции своего народа. Стыдно это».
Жаксылык разделся и лег спать. А Светлана зачем-то вышла на кухню, и слышно было, как громыхает она посудой. Сердито громыхает.
Пока Светлана возилась на кухне (зачем возилась? Да просто так, чтоб раздражение поумерить), она услышала легкий стук в окно. Открыла раму и увидела Фариду.
– Светлана-келин, – шепнула она, – вы сегодня очень обидели нас. Разве это хорошо, сестрица? Ержан сказал: «Иди, и если не возьмут подарки, не возвращайся». Что, делать мне? – и она протянула свертки.
– Нет, что вы? Я не могу. Вы же видели...
– Сестрица, вы молодые, вы новые люди в ауле. Не надо начинать с оскорбления. Не надо плевать в чужой очаг. Твой муж очень крут. Пока. Но потом он и сам поймет, что так не годится с людьми поступать. А мы, жены, должны быть умнее. От нас зависит, сколько у мужа врагов будет, сколько друзей. Сам же потом и спасибо скажет. Думаешь, мой Ержан ягненок был? Нет, тоже конь норовистый. Но такова уж наша доля. У нас всегда в мозгу на один изгиб больше должно быть. Возьми, Светлана-келин, возьми.
– Хорошо, тетушка Фарида. То, что мне предназначалось, я возьму. А его – нет. Боюсь.
– Хорошо, сестренка. Будь по-твоему. А его подарок я сохраню... Ты приходи к нам. Чего одной-то сидеть. Попьем чаю, поговорим. Ну-ну, иди, а то он бог знает что подумать может, – она передала один сверток, отошла от окна и тотчас растворилась в темноте.
Светлана развернула бумагу и ахнула – отрез превосходного тончайшего бархата. Она вновь завернула подарок и сунула его в кухонный шкаф, поглубже, подальше за кастрюли. Сюда Жаксылык никогда не заглядывал. Потом крадучись, на цыпочках пошла в спальню. Сегодня она впервые обманула мужа.
11
Четвертый день шла уборочная, а темпа не набирала. С прохладцей работали механизаторы. Причем если вначале за день давали два – два с половиною процента к плану, то на третий день – всего полтора. Мамутов собрал водителей уборочных машин и стал требовать высокой выработки.
– А зачем? – ответили они. – Нам по-прежнему начисляют согласно плановой площади бригады.
Вмешался Даулетов. Бухгалтерия действительно руководствовалась, как он выяснил, старыми данными. Для нее обмер и даже акт обмера не был еще документом. Цифры-то плановые спускались сверху. И спускались раз в год. Новый год еще не наступил, следовательно, никаких перемен не может быть. Пришлось взять на себя права планирующих органов и проставить на всевозможных ведомостях и сводках новые цифры.
– А как будет с урожайностью? – не без ехидства спросил плановик.
– Как и было, – ответил Даулетов.
– Простите, мы планировали двадцать девять центнеров хлопка с гектара, бригады взяли обязательство – тридцать один. А гектаров оказалось на двадцать – тридцать процентов больше. Делим общий урожай на новое количество гектаров и получаем средний урожай не больше двадцати центнеров... Уразумели?
– Уразумел, – смутился Даулетов. – Но общий урожай тот же?
– Естественно.
– Будем исходить из общего урожая, Юсуп Абдуллаевич. Сколько должен сдать совхоз, столько и сдаст. План выполнит.
– Премию, однако, дают за перевыполнение по урожайности. А у нас его не будет.
– Не будет перевыполнения, не будет и премии.
– Окажемся на последнем месте, – предупредил плановик.
– Окажемся на таком, Юсуп Абдуллаевич, которого достойны.
Плановик склонил голову, дескать, воля ваша – повинуюсь, но рассуждения Даулетова он считал, мягко говоря, странными и, если грубо говорить, глупыми, а мог бы сказать и еще грубее.
– А как у нас рис? – поинтересовался Даулетов. Для формальности поинтересовался, знал, что рисовый клин тоже не порадует его.
– Несколько лучше, но не у всех. Аралбаев даст, пожалуй, план.
– С дополнительной площади?
– У него дополнительной почти нет. Постарается, дотянет и до обязательства.
– Будем ориентироваться на Аралбаева. И бригадир толковый, и человек порядочный. Еще таких пару бригадиров, и можно засыпать район рисом.
– Вы оптимист, Жаксылык Даулетович.
– Как все плановики.
Насмешку почувствовал плановик и нахмурился.
– Вы не плановик, – насупился Абдуллаев, – вы, так сказать, экономист-теоретик, экономист-прогнозист, а вот я действительно плановик-практик и потому далек от радужных мечтаний. Пока что конкретные цифры не внушают оптимизма.
– Да у нас, Юсуп Абдуллаевич, как я посмотрел, ни одной цифре верить нельзя, ни той, что обнадеживает, ни той, что угрожает.
– Преувеличиваете, Жаксылык Даулетович!
– Хорошо бы... к сожалению, преуменьшаю.
Абдуллаев ушел обиженным, и не успела за ним закрыться дверь, как в кабинет директора ввалился Сержанов и за ним двое мужчин, не местных, не жаналыкцы, один русый, другой чернявый. С какими-то папками, свертками.
– Радуйтесь! – пробасил Сержанов. – С января начнем строить новый поселок.
– Радуюсь! – весело откликнулся Даулетов. – Указание старших – закон.
– Я не шучу. Действительно надо радоваться. Архитекторы привезли проект нового поселка Жаналык, детища нашего...
Архитекторы представились Даулетову.
– Здравствуйте! Новый аул нам нужен. Очень нужен.
– Поселок, – поправил светловолосый и стал разворачивать рулон.
– Я и говорю – аул.
Архитектор пожал плечами, но поправлять снова директора не стал, счел его выходку за чудачество: каких только директоров ему не приходилось встречать на своем веку!
Начали рассматривать план застройки главной усадьбы совхоза. Проектировщики должны были давать пояснения, как и принято в таких случаях, но Сержанов не упустил возможность показать свою осведомленность и причастность к созданию проекта. Он тыкал пальцем в кальку и растолковывал, где что должно стоять и как выглядеть. Все знал: не первый раз, видно, держал он в руках проект.
– Здесь клуб с парком и фонтаном у входа... Стадион выносим на край поселка, чтобы попросторнее было ребятам. Там ведь и футбольное поле, и беговые дорожки. Контора наша, естественно, в центре, сплошь бетон и стекло...
Впечатляющим был проект.
– Дома? Дома рабочих какие? – Даулетов стал искать на отдельных листах проекты жилых зданий. – Учтены малосемейные и многосемейные?
– Все учтено, Жаксылык Даулетович, – достал листы светловолосый. – Проекты жилых построек разработал наш Досмурза. Он хорошо знает быт и местные условия...
– Аульчанин? – бросил взгляд на чернявого Даулетов.
Тот усмехнулся:
– Из аула Нукус.
Все захохотали.
– Нукус – большой аул...
Досмурза развернул ватман и показал проект дома. Кроме плана помещений здесь были даны контуры фасада жилой застройки.
– Есть и макет коттеджа со всеми хозяйственными пристройками. – Он открыл чемодан и вытащил из него аккуратно вылепленный домик, покрашенный в яркие цвета. Домик походил на игрушку, и, как в игрушке, тут были и скамеечки миниатюрные, и деревца, и цветы, и даже куры, клюющие траву.
– Рай! – восхитился Сержанов. – Отцы наши о таком не мечтали...
– Верно, – согласился Даулетов. Однако согласился как-то неохотно, с усмешкой внутренней. – Не мечтали о таких домах, потому что не нужны они им были.
– Ясно, не нужны, – вскипел черноволосый. – Это еще смотря какие предки, ближайшие в юртах ютились, а дальние вообще в пещерах жили. Может, вам пещеры надобны? Что ж, пожалуйста, но с этим заказом уже не к нам, не к архитекторам, а к спелеологам.
Его русый товарищ был постарше, опытней – поднаторел в словесных схватках с заказчиками, да и, видать, не столь горяч, сдержан, солиден, в выводах убедителен. Он знал, что криками ничего не докажешь, оскорбится заказчик, заупрямится, и тогда его уже никакими аргументами не проймешь. Знал, что лучше идти не от общего к частному – толкуя об абстрактных принципах, лишь глотку сорвешь, – а от частного к общему. Пусть человек примерит жилье на себя, скажет, что лично ему не нравится, тогда уже можно с ним дискутировать, можно грозить... да мало ли что можно тогда?
– Скажите, только искренне... – здесь светлоголовый сделал паузу, как бы давая Даулетову время остыть и посовещаться с собственной совестью. – Вы лично, подчеркиваю, не директор совхоза, а вы, как человек, как будущий новосел, хотели бы жить в таком коттедже?
– Я лично? Да.
– Вот видите. А чем же ваши рабочие хуже?
– Они не хуже, они во многом даже лучше...
– Ну это уже риторика, чтоб не сказать – демагогия.
– Если не будете прерывать меня на полуслове, – Даулетов был сердит, – то увидите, надеюсь, что вовсе не демагогия. Я согласен жить в таком доме, потому что у меня и семья-то вся – жена и дочь. Если хотите, то оставьте в проекте пару домиков: для меня да вот для Ержана Сержановича, у него тоже сейчас – он да жена, дочки разъехались. А как быть многодетным? Таких у нас абсолютное большинство. Как в трех-четырехкомнатной квартире расселить мужа с женой, деда с бабкой и шестерых-семерых ребятишек, особенно если половина – сыновья, половина – дочери? Как?
– Но у нас есть нормативы, – мягко и назидательно поправил старший из архитекторов.
– Допустим, – согласился Даулетов. – Допустим, что обувщики выпускают ботинки лишь до тридцать восьмого размера – нормативы у них, предположим, такие. А вам-то что до их нормативов, если вы носите сорок первый? Помните, всюду строились пятиэтажные коробочки, и тоже говорили: «нормативы», «ГОСТы», но сумели же вы доказать, что в архитектуре должны быть учтены и национальные особенности. Только почему все национальное своеобразие у вас свелось к орнаменту? А многодетность разве не специфическая особенность нашего народа? Почему же вы ее-то не учитываете?
Дальше. – Даулетов остановил жестом желавшего возразить архитектора. – Я лично согласен жить в вашем коттедже потому, что хозяйством не обзавелся и, видимо, уже не обзаведусь: жена-горожанка не приучена ходить за скотиной и птицей, и мне нет времени возиться с огородом и садом. Но другим-то как? У вас ведь какая площадь отведена на подворье?
– Пять соток.
– А государство дает крестьянину пятнадцать.
– Хватит и пяти, – вступился за проектировщиков Сержанов. – Нечего зря землю разбазаривать.
– Ну да, а «скрытые поля» – это не разбазаривание.
Сержанов обиделся. Помянул все-таки Даулетов эти злосчастные «лишние гектары». Крепился-крепился, старался не наступать на мозоль, а тут надавил. Уж ты бы, мол, помолчал. Обиделся Сержанов: «Раз так, шайтан с тобой, помолчу».
– Подождите, – архитектор, несмотря ни на что, не сбивался с тона, – сады и огороды запланированы. Они отнесены за пределы поселка для того, чтоб ансамбль жилой застройки сделать компактнее. Иначе поселок растянется, это неудобно и дорого – растянутся коммуникации, но главное – некрасиво.
– О красоте поговорим чуть позже. А сейчас вернусь к огородам. По-вашему получается, что человек, пришедший с работы, должен еще бежать за два километра, чтобы зелени к обеду нарвать. Так? – И сам же утвердил: – Так! Одно дело сад под окном – виноград, кизил, урюк, яблони – все цветет, потом спеет, созревает, а другое – за несколько километров. Вы говорите красота. Да нет, ради проектной красоты вы живую красоту вынесли из аула. Теперь смотрите, – снова подошел к макету, – сколько у вас тут надворных построек?
– Это гараж. Это хозяйственный блок. В нем отделение для содержания скота и птицы – шесть квадратных метров и подсобные помещения – три квадратных метра.
– Но этого же явно мало. Где летняя кухня, где тандыр? Люди же будут все это строить. Будут лепить вручную кладовки и сараюшки. Дощатые, глинобитные. И ваши расписные домики станут щеголять на их фоне. Это, по-вашему, красота?
И вот еще, – добавил Даулетов, – хоть это мелочи вроде бы, но все же скажу. Окна у вас тут огромные.
– Стандартные рамы, – пояснил проектировщик.
– Может, и так, но зачем нам они? Летом занавешивать от зноя? Зимой затыкать одеялами от стужи? А разобьется случайно окно? Где в ауле взять стекло два метра на полтора? Значит, придется за ним в город ехать. А как его везти? В автобус с ним не влезешь. Поймаешь попутный грузовик – побьешь по дороге. Выходит – бери такси. На это дехканин не скоро отважится. Пока соберется с духом, со средствами и со временем, до тех пор заслонит пробоину фанеркой или картонкой и будет ваш коттедж этаким бельмом на улицу смотреть. Опять красота?
Младший чернявый даже присвистнул.
– Это что же, переделывать весь проект? Менять дома, перепланировать участки, раздвигать усадьбы... и вообще ансамбль принимает совершенно другие очертания.
– Так, – старший встал и оперся о стол, накрыв растопыренной пятерней фасад коттеджа на ватмане. – Это все разговоры. Хватит их. За данный проект вам придется заплатить согласно договору. Если соберетесь заказывать новый, то потрудитесь детально и конкретно изложить в письменной форме – на слово мы больше ничего от вас не примем, – что именно и в каких количествах вам надобно. За сим разрешите откланяться. – Он начал свертывать листы и засовывать макет обратно в чемодан.
– Хорошо, – согласился Даулетов. – Но чертежи и макеты оставьте, поскольку они уже наши, коли мы за них заплатили.
– Зачем вам? – иронически спросил чернявый. – Ведь не нравится же.
– Соберем людей, им жить, пусть сами и решают, в какие дома хотят вселяться. Все обсудим сообща, тогда и дадим вам точный перечень наших требований.
– Что ж, забирайте, – согласился блондин. – Нам же проще. Поедем налегке.
Когда они вышли, Сержанов устало поднялся с кресла.
– Вы перечеркиваете не только мое прошлое, но и будущее... Об одном мечтаю, чтоб вы дожили до своего Даулетова, до того, кто придет вам на смену и на все вами сделанное плюнет.
