Текст книги "Последний бой"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 63 страниц)

Дарменбай иногда шагу не решался сделать, потому что в последнюю минуту пугался: а вдруг этот шаг неверный? В прошлом году он услышал, что в районе одного работника исключили из партии за какую-то серьезную оплошность. Но вот за какую – Дарменбай, как ни пытался, так и не узнал. И после этого стал бояться всяких ответственных поручений – ибо, сорвав их ненароком, пришлось бы держать ответ перед партией, а это могло обернуться потерей партбилета. Лучший способ избежать ошибок – это сидеть сложа руки. Пассивность – прочнейшая гарантия от неудач.

Вот и теперь Дарменбай не решался открыто поддержать предложения Жиемурата: бог знает, что еще из этого выйдет! Но вроде не годилось и жаться в сторонку.

И Дарменбай с сомнением произнес:

– Ладно. Уговорим мы их. А они возьмут да в последнюю минуту передумают.

Жиемурат, увлекшись разговором, уже совсем не стеснялся своих собеседников.

– Передумают? – он сурово насупил брови. – Значит, плохо уговаривали. А за плохую работу коммунист отвечает партбилетом!

Дарменбая даже в дрожь бросило от этих слов, он инстинктивно схватился рукой за левый нагрудный карман – как будто у него уже собирались отобрать партбилет. Заметив, как он побледнел, Темирбек поспешил его успокоить:

– Да ты чего испугался? Уж если ты кого убедишь – так тот не передумает! Не бойся, наши партбилеты с нами останутся.

А Жиемурат, испытующе поглядев на Дарменбая, строго, внушительно проговорил:

– Ты, Дареке, должен уяснить себе одну вещь. Партбилет – это знак величайшего доверия партии. И если ты по-настоящему дорожишь этим доверием, то мало – беречь саму книжечку, носить ее, не вынимая из кармана. Надо работать не покладая рук, бороться не щадя себя, – во имя торжества ленинских идей! Ведь партбилет – это... словно бы частица ленинского сердца. И твое сердце должно биться – в лад этому великому сердцу! Только тогда ты истинный коммунист!

Своей проникновенной, серьезной речью Жиемурат нагнал еще большего страха на бедного Дарменбая, тот совсем растерялся и дрожащим голосом произнес:

– Верно, верно, братец... Я-то всего этого не понимал... Бродим тут, как в потемках... Ты скажи-ка: ну, вот, заявимся мы в дом... С чего начинать-то?

«Ох, и темный же народ!» – сокрушенно подумал Жиемурат. Подавив вздох, он улыбнулся и сказал:

– Как это с чего? Войдешь – сперва поздороваешься с хозяевами. Поспрошаешь их о том о сем...

До Дарменбая не дошел его полушутливый тон, он с серьезным видом перебил Жиемурата:

– Это я знаю. Что насчет колхоза говорить?

– Ну, прежде всего, никого не следует принуждать к вступлению в колхоз. Надо терпеливо разъяснять людям политику нашей партии и правительства, разъяснять, какие выгоды получает колхозник. Государство, например, дает колхозам трактора.

– А ежели они этих тракторов и в глаза не видали?

– Расскажи им – что такое трактор и какая от него польза в хозяйстве.

– А как они не поверят?

– Ну... покажи им преимущества объединения в колхоз на примерах из жизни.

– На каких?

– Вот, иная семья владеет лишь одним быком. Много ли на нем наработаешь? А когда они вступят в колхоз и сведут туда скотину, то у них окажется уже несколько быков, – паши, сей вволю!

– А у кого и одного быка нет?

– Ох, и дотошный ты мужик! – не выдержал Темирбек. – Все ему разжуй да в рот положи!

Жиемурат спокойно сказал:

– Пусть спрашивает, если чего не понимает. Надо ведь, чтоб в первую голову вы, активисты, ясно все себе представляли. Так вот, в колхоз крестьяне отдают – кто что может. Имеется бык – хорошо. А на нет, как говорится, и суда нет.

Дарменбай наморщил лоб, подумав, спросил:

– Положим – один вступит с пустыми руками. А другой быка приведет. Так он больше от колхоза и получит?

– Э, нет, в колхозе все будет решать – труд. Каждому – по труду.

– А сколько ты сдал скотины – в расчет, значит, приниматься не будет? Это, ты считаешь, по справедливости?

– Ты, братец, все про трактора забываешь! Так, без колхоза, ты бы с одним быком и остался. А у колхозников будет трактор! Что перед ним твои быки! Ты знаешь, сколько в тракторе лошадиных сил? Да он один заменит всех ваших быков! Это ты и должен довести до сознания своих земляков. До каждого!

– Спасибо тебе, товарищ Муратов, все очень хорошо разобъяснил...

Темирбек поддержал его:

– Я тоже, прямо скажу, многое только теперь начал понимать. Ты уж не суди нас строго – люди мы неученые, из недавних батраков.

Достав карманные часы, Жиемурат глянул на них и поднял брови:

– Ого! Засиделись мы с вами. Целых два часа толкуем. Не пройтись ли нам по аулу?

4

Жиемурату хотелось поближе приглядеться к жизни аула. Чтобы войти своим человеком в аульную среду, нужно было сначала изучить характеры, привычки здешних крестьян, узнать, кто чем дышит. Потому он и решил, вместе с Темирбеком и Дарменбаем поговорить с людьми.

Шагая по улице, Жиемурат думал о Дарменбае и уже жалел, что был с ним слишком откровенным. Все-таки, странный он. И эти его вопросы... Возможно, он просто – отсталый, малограмотный человек. Но ведь и от таких можно ожидать подвоха: ненароком подведет – по неразумению, из-за несообразительности. А тут, в этом недружном, лоскутном, равнодушном ауле нужно все время быть начеку.

И Жиемурат в который уж раз повторял себе: нужна осторожность, не стоит спешить и горячиться, откровенничать с первым встречным... Дарменбай, правда, не первый встречный. Но что он знает о нем? И, наверно, лучше первое время не лезть людям на глаза, а самому прислушиваться да приглядываться.

Жиемурат хотел было даже предупредить своих спутников, чтобы они беседовали с крестьянами, не ссылаясь на него. Но потом отказался от этого намерения, чтобы его не посчитали этаким опасливым перестраховщиком, пугающимся собственной тени.

Темирбек, будто угадав его мысли, вдруг сказал, обращаясь к Дарменбаю:

– Дареке, ты же знаешь наш народ. Я думаю... когда будешь ходить по домам – не говори, что тебя послал товарищ Муратов.

Краска обиды залила лицо Дарменбая:

– Сам бы я, думаешь, не сообразил? За дурака меня принимаешь?

– Это вы уж слишком, друзья, – сказал Жиемурат. – Осторожность, конечно, нужна – но в меру! – он поднял голову, прищурясь, поглядел на небо. – А солнце-то припекает! Как летом!

– У нас часто так, – проговорил Темирбек, полагая, что гостю в диковинку здешний климат. – Ничего, привыкнете.

Но Жиемурат обратил внимание на погоду совсем по другой причине: ему припомнилась легенда о Жаман-аузе, Дурном рте, прослывшем болышим лгуном. Человек с этим прозвищем решил не считаться с официальным календарем. Период «Жуз» – сто жарких дней, который обычно начинался 25 апреля и заканчивался 5 августа, Жаман-ауз своей волей увеличил: повелел начинать раньше дней на десять-пятнадцать и завершать десятью-пятнадцатью днями позднее. Преследовал-то он благую цель: думал больше времени отвести на посевные работы. Но, по сути, ввел крестьян в опасное заблуждение. Поверив ему, одни сеяли прежде срока, другие не торопились с завершением сева. И это неблагоприятно отзывалось на урожае.

Жиемурат вознамерился было рассказать эту легенду своим спутникам, но передумал: нынешняя-то жара, пусть и обманчивая, все же на пользу крестьянам... Продолжать разговор о делах ему, однако, не хотелось. Чтобы развлечь своих новых друзей, он надумал поведать им какой-нибудь народный анекдот и спросил:

– А хотите, братцы, я расскажу вам про Кемине^[10]?

– О, расскажи, расскажи! – с готовностью отозвался Темирбек. – Про Махтумкули мы кое-что слыхали, а о Кемине знаем мало.

– Ну так вот. Слушайте. Приходит как-то Кемине к Ералы-ишану. Надо сказать, что ишан ненавидел его за острый язык и при каждом удобном случае старался унизить, да всегда на людях! Увидев на госте ветхий, латаный-перелатаный овчинный тулуп, ишан решил поддеть Кемине и сказал: «Добрый тулуп. Старинный. Сколько ему лет?» Кемине долго молча рассматривал свой тулуп, потом промолвил: «Ты о какой заплате спрашиваешь? Если вот об этой – то она пришита совсем недавно. А вот эта – в прошлом году».

Темирбек и Дарменбай рассмеялись, да и Жиемурат – в который уж раз – улыбнулся ответу находчивого острослова.

Они поравнялись с жалкой, совсем низкой землянкой. Из-за землянки слышались крики, стук, скрип колес. За камышовой изгородью полным ходом шло строительство дома.

– Кто строится? – спросил Жиемурат.

– Жалмен.

– Вот оно что... Давайте посмотрим? – Жиемурат повернулся к Дарменбаю. – Ты, значит, отсюда к нам пришел?

– Ага.

– Помогал товарищу?

– Ага.

Удовлетворение мелькнуло в глазах Жиемурата. Он еще больше обрадовался, когда перед ним развернулась картина стройки – тут собралось немало народу.

«Дружно работают, – одобрительно подумал Жиемурат. – Молодцы. Выходит, аул не такой уж разрозненный. Пусть только дом для земляка вместе строят – и то хорошо! Это уже зачатки коллективизма».

Жиемурат подошел к людям, уплотнявшим глину.

– Ассалаума алейкум! Удачи вам в труде!

– Бар бол! Спасибо!

На него смотрели с удивлением, – ишь, в самую грязь лезет, не боится запачкать хромовые сапоги!

Протянув руку к джигиту, державшему колотушку, Жиемурат попросил:

– Дай-ка мне!

Старики с одобрением закивали головами, послышались поощряющие возгласы:

– Ой, барекелла!.. Сразу видно джигита: пришел – и за работу!

Жиемурат, поплевав на ладони, поудобней ухватил колотушку и, вышагивая вокруг глины, начал бить по ней – ловко, быстро, сильно. Он не ограничивался краями, а старался достать до середины. Вдоволь намахавшись, вытер платком вспотевшее лицо и передал колотушку Дарменбаю, которого явно смущала роль стороннего наблюдателя.

Дарменбай с энтузиазмом принялся за работу, старики шутливо подбадривали его:

– А ну, поднажми! И десятнику полезно попотеть малость!

Увлекшись, Дарменбай разделся до рубашки. Но его хватило ненадолго, и скоро он уступил колотушку хозяину.

– А где сам Жалмен? – спросил Темирбек у старика с густой бородой.

– Нынче день перекрытия – так он пошел искать угощение, чтобы отметить это дело.

Жиемурат улыбнулся:

– О! Выходит, мы в самый раз поспели!

Слова его были встречены с непонятной настороженностью.

Многозначительно переглянувшись, старики уставились на него с опаской и подозрением.

Один из них, весьма почтенного возраста, пробормотал, будто стараясь оправдаться:

– Ты, сынок, не суди нас строго. Так уж велит обычай.

Другой старик проговорил таким тоном, словно хотел оправдать уже Жиемурата:

– Какой с него спрос, дорогие, он тут человек новый, наш гость.

Жиемурат ничего не понимал, только переводил с одного на другого недоумевающий взгляд:

– О чем это вы?

Пошептавшись с Темирбеком и, видно, успокоившись, старик с густой бородой сказал, обращаясь к Жиемурату:

– Видишь ли, сынок, наш Жалмен, дабы мы благословили его на дальнейшее строительство, порешил устроить небольшой той. Так уж полагается по обычаю. А вы, районные, старые-то обычаи не слишком жалуете. Как нагрянет кто из города в сапогах и фуражке, так сразу же за карандаш хватается: акт составлять.

– Какой акт? – Жиемурат, снизу вверх, вопросительно смотрел на пешмена.

– А вот такой. На тех, кто следует старым обычаям.

Жиемурат попытался успокоить стариков:

– Клянусь, уважаемые, я не из таких. Не надо меня бояться!

Но, видно, ему не удалось их убедить, они зашушукались, недоверчиво косясь на Жиемурата.

– Чужак-то зачем к нам заявился?

– Бог его знает... Верно, насчет колхоза.

– Силой нас не загонишь!

– Э! Пусть попробует – мы ему затылки покажем.

– На худой конец бросим этот аул, переселимся в Маржан – бог даст, и там проживем – не подохнем.

– Можно перебраться и в рыбачий аул.

– Да что зря гадать! Поглядим сперва, с какого боку возьмется за нас этот, из района.

– Ежели будет тащить в колхоз – не случится ли с ним то же, что с Айтжаном?

До Жиемурата долетели лишь обрывки фраз, и трудно было определить – кто что сказал. Но одно не оставляло сомнений: кто-то успел заранее настроить людей против колхоза. Жиемурату все яснее становилось, какие трудности его ожидают. Нет, в этой обстановке нельзя действовать с кондачка. Нельзя идти напролом. Так легко и дров наломать. Мало того, что тебя самого могут прикончить, но, того гляди, разрушится то единство, которое, как это видел Жиемурат, уже начало складываться между крестьянами. Надо, конечно, учитывать все эти разговоры, но и виду не подавать, будто они насторожили.

Послышалось жалобное блеяние. Жиемурат обернулся и увидел приближавшегося Жалмена с перекинутым через седло козленком. Выражение лица у Жалмена было довольное: спрыгнув с коня, он с видом победителя поставил козленка на землю – нелегко было, видно, его раздобыть!

Но стоило ему заметить Жиемурата, как краска сошла с его щек, он смущенно опустил глаза.

Догадываясь о причинах его замешательства, Жиемурат, тепло с ним поздоровавшись, сказал:

– Удачи тебе в добром деле, товарищ батрачком!

Не уловив в тоне гостя и тени осуждения, Жалмен поднял голову, щеки его вновь разрумянились. С упреком глянув на Темирбека, он произнес:

– Что же в дом-то не зашли?

– Люди тут трудятся, не покладая рук, а мы на кошму, к чаю? – шутливо ответил Жиемурат. – Э, нет, мы тоже решили внести в общее дело наш скромный вклад. Негоже отрываться от народа!

Раздался недружный смех. Улыбнулся и Жалмен, совсем оправившийся от недавнего смущения.

– Тогда и мне стыдно от вас отставать.

Жиемурат с удовольствием наблюдал за Жалменом. Он еще при первом знакомстве залюбовался могучим сложением батрачкома. И сейчас, следя за тем, как тот ловко, легко орудовал лопатой, с восхищением подумал:

«Силен!.. Прямо богатырь!..»

Жалмен, вернув лопату джигиту, повернулся к Жиемурату:

– А теперь – ко мне. Прошу отведать хлеба-соли.

Понимая, что отказом он обидел бы батрачкома, поставив его в неловкое положение, Жиемурат весело обратился к Темирбеку и Дарменбаю:

– Как не зайти к такому радушному хозяину? Пошли.

В комнате он взял с сундука, накрытого скатертью, лепешку и передал ее другим. Каждый, откусив от лепешки, проводил ладонями по лицу, следуя старому религиозному обычаю. Когда очередь дошла до Жиемурата, он тоже попробовал лепешку, на минуту задумался – не последовать ли и ему примеру других, – но все же не поднес к лицу ладоней, хотя и чувствовал на себе выжидательные взгляды. В душе, верно, крестьяне осудили его, как безбожника, – что ж, зато он не пошел против совести.

Выйдя из дому, он тихо сказал Жалмену:

– Жалеке, вечером я жду вас у себя. Есть разговор.

– Ладно, – кивнул Жалмен. – Вот отпущу своих помощников – сразу и приду.

5

Жалмен ждал этого приглашения.

Вот уж полтора года, как он приехал в этот аул. Охотно рассказывал всем, как пас байских коров на берегу озера Каллы-кол, как однажды из стада пропал теленок. Хозяин, жадный и жестокий, до полусмерти избил своего батрака, и Жалмен целую ночь искал пропажу.

Рассказчиком он был бойким, веселым, умел найти общий язык и с молодыми, и со стариками, надо – развлечет, надо – приободрит, а при случае и высмеет без пощады... На тоях молодые джигиты выбирали его тамадой, как завзятого острослова и смекалистого организатора. Он был очень находчив, и не проиграл еще ни в одном состязании острословов. Когда же дело касалось работы, Жалмен никому не давал спуску, но, несмотря на требовательность, ему уже вскоре удалось расположить к себе чуть ли не весь аул. К баям же он был непримирим и если узнавал, что какому-либо бедняку не уплатили за его труд, то горячо вступался за обиженного.

Потому-то в первый же год Жалмену доверили пост батрачкома. Он проявил себя энергичным, добросовестным работником, вникал в каждую мелочь, был в курсе всех аульных дел и происшествий.

Аул, маленький, безвестный, прежде не имевший даже названия, постепенно разрастался, в нем прибавлялись новые хозяйства, их число за два года увеличилось с двадцати до семидесяти, и селение получило известность как аул Курама на Шортанбае. Жалмен здесь слыл уже старожилом.

Жалмен пришел к Жиемурату затемно, в комнате горела керосиновая лампа. Через несколько минут они разговаривали так, как будто давно были знакомы: беседа лилась живо, непринужденно.

Разговор перешел на Айтжана. Батрачком полюбопытствовал, не удалось ли Жиемурату выяснить что-нибудь насчет убийства, и с горечью посетовал:

– Больно уж пестрый у нас аул – будто лоскутное одеяло. И люди живут недружно, оттого тут всякого можно ожидать. Ежели б не это, так сбить крестьян в колхоз было бы легче, чем разжевать хлеб!

Откровенность, естественная простота Жалмена пришлись по душе Жиемурату.

«Вот – настоящий батрачком! – подумал он с удовлетворением. – Сходу во всем разобрался! Я еще и не заикался о колхозе, а он уж смекнул – зачем я тут. Молодчина!.. С таким не только работать, беседовать – одно удовольствие. Не то, что с Дарменбаем, которому все разжуй да в рот положи, а из самого слова не вытянешь...»

Жиемурат, конечно, понимал, что мог ошибиться: он ведь еще мало знал здешних активистов. Но так или иначе, а Жалмен ему понравился. С целью «прощупать» его поглубже Жиемурат спросил:

– Как думаешь, почему меж вашими крестьянами нет согласия?

Жалмен пожал плечами:

– Ума не приложу. Новых хозяйств много – так это еще не причина. А может, кому-то на руку, что народ у нас такой не сплоченный?

– Может быть... А как ты полагаешь, трудно будет организовать тут колхоз?

– В одиночку с этим не справиться. В одиночку и скачки не выиграешь. Вот мы с Айтжаном пробовали агитировать людей за колхоз, а нам зубы показали! Иные грозятся совсем уйти из аула, со своими хозяйствами. Мы теперь и помалкиваем, чтобы не дразнить народ. Нельзя же допустить, чтоб весь аул разбежался! Мало нас, товарищ Муратов. А председатель аулсовета к нам и глаз не кажет.

Жиемурат встал, взял с печи спички и, прикурив, снова уселся напротив Жалмена:

– Ну, а чем аксакал бы вам помог? Стало бы вас вместо двух – трое. Опять-таки мало!.. Пугаться трудностей не надо. Но ты сам сказал – и верно сказал: двум-трем активистам большего дела не поднять. А у аксакала и так хлопот хватает: целыми днями мотается по аулам. Ему нужны верные, надежные помощники – по семь, по восемь в каждом ауле. Тогда и он смог бы оказать нам большую помощь.

Помолчав с минуту, Жиемурат спросил:

– Кто в ауле открыто против колхоза?

– Да все! – не задумываясь, ответил Жалмен.

– Так уж и все?

– Сами увидите.

– М-да... Мрачная картина. Но колхоз-то надо создавать! Что бы ты предложил? Как быть, с чего начинать?

Жалмен, до сих пор без запинки отвечавший на вопросы Жиемурата, в раздумье наморщил лоб. После долгого молчания он поднял голову и медленно произнес:

– Придется, видно, в обход указаний сверху, действовать силой и принуждением. Занесем в список всех, а кто будет противиться – того обложим высоким налогом. Пусть на себя пеняют.

Жиемурат, бросив в печку окурок, покачал головой:

– Нет, так не годится. Ты же сам только что говорил – люди грозятся покинуть аул. Прижмем их налогами, так они нам не зубы – спины покажут! Переселятся туда, где руководители помудрей да потерпеливей. Нет, нет, так мы в лужу сядем.

Жалмен, поняв, что допустил промах, насупился, он держался теперь осторожней, связанней, чем в начале беседы. Но так как Жиемурат смотрел на него с прежним дружелюбным доверием, он немного приободрился и предложил:

– Может, соберем влиятельных людей, из всех родов, потолкуем с ними, объясним задачу?

Жиемурат готов был пойти на любой шаг, способный хоть как-то облегчить и ускорить выполнение возложенного на него задания. Однако то, что предлагал Жалмен, таило в себе определенную опасность: собрав представителей родов, они только поощрили бы один из грозных пережитков прошлого – родовое расслоение, межродовую рознь.

– Из всех родов, говоришь? – Жиемурат пытливо взглянул на Жалмена. – И так нас губит разделение на роды. Зачем же нам к этому приспосабливаться? Как знать, возможно, Айтжан стал жертвой именно межродовых распрей.

Жалмен покорно вздохнул:

– Тогда сами решайте – что делать, а уж мы постараемся все выполнить. Только с родством нельзя не считаться. Почему наш аул «Сборным» называется? Потому что сюда съехались люди из разных родов. Наверно, от колхозов бежали.

– Вот, вот. Я тоже об этом подумал. Бежали сюда – могут и отсюда удрать. Но ведь от нового – не спрячешься, оно повсюду в наступлении!

– Так-то оно так... Только родовые связи пока покрепче всяких других. Вот живут в ауле люди, а на кого опираются? Не на соседей, не на земляков, а на ближнюю да дальнюю родню. Так уж издавна повелось...

– А нам нужно, чтобы крепли иные связи, чтоб у людей в ауле появилось чувство локтя! Колхоз – это коллектив. Но прежде, чем приступить к его созданию, необходимо заложить фундамент.

Слово «фундамент» было незнакомо Жалмену, однако он не решился спросить Жиемурата о его значении.

Их разговор был прерван приходом девушки, которую Жиемурат до этого не видел. Он хотел было подняться, чтобы уступить ей место, но Жалмен, даже не пошевелившийся при ее появлении, потянул его за рукав:

– Сиди, сиди. Это хозяйская дочка.

Девушка при виде гостя сконфузилась, она поздоровалась за руку с Жалменом, а когда Жиемурат протянул ей свою ладонь, отпрянула к печке.

Улыбаясь про себя ее робости, Жиемурат дружелюбно спросил:

– Здоровы ли, сестренка?

Девушка промолчала. Она присела на корточках возле печки, из-под черной безрукавки виднелся подол домашнего платья. Жиемурат прислушался к скупому разговору девушки и Жалмена.

– Айхан, вы что, только сегодня вернулись?

– Да.

– Вот сейчас?

– Да.

Девушка отвечала еле слышным голосом. Поднявшись, она принялась подметать пол у очага, а Жалмен пояснил Жиемурату:

– Она к своим родичам ездила. Потому вы ее и не видели. Вот только что оттуда.

Жиемурат до сих пор не удосужился поинтересоваться, есть ли у хозяина дети, и сам Серкебай ничего ему не сказал. А у них, оказывается, дочка. Только сейчас Жиемурат сообразил, что новенькие корпеше, еще утром привлекшие его внимание, нарядные, с искусной вышивкой, – это дело рук Айхан. Видно, она не только прилежная хозяйка, но и мастерица! Ему бы хотелось побольше узнать о девушке, но поскольку не принято выпытывать то, о чем тебе не рассказывают сами, он перевел разговор на другое:

– Жалеке, а кто тот джигит, который бросал глину?

– Это Шамурат. Они в аул только в этом году приехали...

Беседа продолжалась до поздней ночи.

6

Убедившись, что Жиемурат намерен надолго остаться в ауле, Серкебай освободил для него одну из комнат.

В комнате было и уютно, и просторно: там стояли только кули с зерном да деревянная кровать. Теперь Жиемурат, хотя трапезничал вместе с хозяевами, но спал отдельно, и никто не мешал его сосредоточенным раздумьям.

Когда Жиемурат после утреннего чая ушел из дома, Айхан заглянула в его комнату, чтобы убрать постель.

Каково же было ее удивление, когда она увидела, что постель уже прибрана и одеяла сложены, да так тщательно, аккуратно – даже не верилось, будто это сделал мужчина!

В комнате наведен порядок: углы очищены от паутины, пол старательно подметен. Айхан подумала было, что это мать успела уже приложить тут руку, но тогда зачем было ей посылать Айхан прибрать за новым жильцом? Нет, это все он сам!

Айхан долго стояла в дверях, изумленно покачивая головой – ну и чудеса... Мужчина – а, как женщина, аккуратен, хозяйкам с ним никаких забот! Неужто все большевики такие? Да нет, вон у Дарменбая все хозяйство на себе тянет жена, Гулсим-женге. И уж как честит своего муженька, когда встречается у колодца с соседками: и такой он, и сякой, и тиранит ее, и никогда не поделится своими секретами. Скрытный, неприветливый. Хотя Дарменбая можно понять: у Гулсим-женге язык-то без привязи, ей что доверишь – тут же всему аулу станет известно! Но вот домашними делами он, правда, совсем не занимается. Не то что этот их постоялец – бедняжка, видать, жил бобылем, вот и приходилось самому за собой ухаживать. Даже постель наловчился убирать получше любой хозяйки!..

Заметив пустые ведра, Айхан взяла их и направилась было к дверям, как в дом с шумом ввалилось несколько джигитов.

Айхан поставила ведра на пол – как покинешь дом, когда явились гости?

Поздоровавшись с джигитами, Айхан постелила им кошму.

– А где Жиемурат? – оглядываясь, спросил Дарменбай.

Айхан, отведя глаза в сторону – ей было стыдно перед Дарменбаем за свои недавние мысли о нем и о его жене, – тихо произнесла:

– Утром за ним зашел Темирбек-ага, они и ушли.

– Ах, да! – досадливо поморщился Дарменбай. – Он же говорил, что должен съездить к аксакалу. А я-то запамятовал.

Он постоял перед окном, что-то прикидывая, потом повернулся к товарищам:

– Как хотите, братцы, а я пошел.

– Куда торопишься? – с укоризной сказал Жалмен. – Ну, ушел – вернется же! Обождем.

Но уговорить Дарменбая не удалось, он, набычившись, шагнул к двери.

Оставшиеся расположились на кошме вокруг Жалмена, подложившего под локоть побольше подушек и возлежавшего на них с явным наслаждением.

Джигиты пришли сюда потолковать с Жиемуратом, но, судя по всему, их вполне устраивало общество Айхан. Они уставились на девушку жадными взглядами – как волки на ягненка.

Айхан хлопотала у очага. Разожгла огонь, поставила на него кумган с водой. И все – молча, с опущенными глазами.

Только с Дарменбаем она и перебросилась короткими репликами, а после словно воды в рот набрала. И как ни пытались гости разговорить ее, чтобы полюбоваться ее белыми, ровными, как жемчуг, зубами, им не удалось выжать из нее ни словечка.

Пока она готовила чай, джигиты не отрывали от нее горящих глаз: их волновала и родинка на ее светлом лице, и черные, как смоль, длинные, чуть не до пят, косы, – когда девушка нагибалась, они падали на пол, и она отбрасывала их за спину.

Даже Жалмен загляделся на молодую хозяйку – хоть он был уже в годах, но не утерял еще охоты к любовным увлечениям. Обычно бойкий на язык, он сейчас утратил дар речи – восхищенный юной красотой Айхан. Временами он исподтишка косился на товарищей, проверяя, какое впечатление на них произвела девушка.

Один из джигитов, круглолицый, с бледно-серыми, по-овечьи выпуклыми глазами, восседал на кошме с важным видом, напыжившись, заносчиво задрав лохматую голову, и жадным взглядом следил за каждым шагом Айхан. Когда она наклонялась к огню и лицо ее жарко разрумянивалось, он от волнения громко сглатывал слюну и начинал беспокойно ерзать на месте. Она выходила из комнаты – он тянул вслед ей толстую шею. Стоило ему перехватить чужой алчный взор, устремленный на девушку, как в зрачках его вспыхивал недобрый, ревнивый огонек. Однако он изо всех сил старался не выдать обуревавшие его чувства.

Жалмен, от которого ничего не ускользало, приметил его беспокойство и, дабы отвлечь от девушки, спросил:

– Отеген, не знаешь, куда это Дарменбай так спешил?

– Может, дела у него. Бог его знает! – рассеянно ответил Отеген и снова уставился на Айхан.

Разговор не клеился.

Айхан, хотя и видела это, стеснялась прийти джигитам на помощь. Взор ее по-прежнему был потуплен, лишь изредка она как-то выжидающе поглядывала на Давлетбая, сидевшего ближе к двери, словно желая, чтобы он заговорил. Но и он молчал, равнодушно посматривая по сторонам.

Пожалуй, лишь Давлетбай не обращал внимания на Айхан и даже не примечал обращенных на нее жадных взглядов. Он откровенно скучал и, видно, жалел, что не ушел вместе с Дарменбаем – теперь же ему казалось неудобным оставить товарищей. Порой он лениво потягивался и менял позу, потом, томясь, прилег на подушку.

Вдруг он заметил лежавшую на столике газету и обратился к хозяйке:

– Айхан, можно взять?

Айхан вместо ответа протянула ему газету.

Давлетбай развернул лист и углубился в чтение. Теперь, найдя себе занятие, он уже не сидел, как на иголках. Окружающие ему не мешали – их, казалось, ничего не интересовало, кроме Айхан.

Тем временем вскипел чай, Айхан разлила его по чайникам и поставила их на дастархан, где уже лежали лепешки и сахар.

Джигиты принялись переливать чай из чайников в пиалы и обратно – чтобы он заварился покруче, лишь Давлетбай даже не пошевелился: сидел, заслонясь от всех газетой.

– Эй! – окликнул его Жалмен. – Бери свой чайник! Зря что ли, наша Айхан старалась?

Давлетбай, опустив газету, сердито взглянул на него и снова впился в газетные строчки.

Но Жалмен не оставлял его в покое:

– Может, расскажешь всем, что там пишут?

– Это можно, – Давлетбай пробежал глазами по одной из заметок. – Вот, к примеру... Многие аулы вокруг Турткуля уже объединились в колхозы.

– Так! – то ли одобрительно, то ли просто подтверждающе кивнул Жалмен. – Колхозов, значит, у нас все больше. Растут, как колючки в пустыне.

Кто-то с места подал голос:

– А когда же мы-то объединимся?

Давлетбай раскрыл было рот, чтобы ответить, но его опередил Отеген:

– Тебе что, больше всех надо? Не трогают тебя – ну и помалкивай.

– Это почему же – помалкивать? – возмутился Давлетбай.

– А потому, что не наша это забота.

– Врешь! Как раз наша! Колхозы-то для кого? Для нас, крестьян. Кому от них выгода? Нам.

– Э, пусть душа болит у тех, кого к нам из района присылают.

– А мы – в сторонку? Тогда приезжим туговато придется, одним-то. Не поднять им такого воза!

– Ну, и бог с ними. Нам-то что?

Спор разгорался, и присутствие Айхан лишь подливало масло в огонь.

Отеген злился, и не только потому, что его позиция встретила отпор. Ему казалось, будто Давлетбай, горячо ему возражая, хочет выставить его дураком перед девушкой.

А Жалмен не останавливал их, наоборот, молчаливо поощрял: пусть ссорятся, зато сам он рядом с ними выглядит таким спокойным, сдержанным, а девушкам по душе мужская выдержка.

Лишь к искреннему пылу Давлетбая не примешивались никакие побочные чувства.

При Айхан Отеген не решался прекратить спор – не дай бог, еще подумает, что он пошел на попятную перед Давлетбаем. Но как только девушка вышла, он заявил:

– Хватит, успеем еще поспорить. Давайте-ка чай пить.

– И то верно, – поддержал его Жалмен. – Такая красавица нас чаем угощает, а мы еще будем друг на дружку наскакивать, как петухи! О колхозе как-нибудь после потолкуем.

Давлетбай пожал плечами:

– Ты же сам просил...

– Хе, я же не насчет колхозов хотел узнать. Думал: ты в газете вычитал про красивых девушек. Или там только про джигитов пишут?

Жалмен, наверно, и еще распространялся бы на эту тему, но появление Айхан заставило его умолкнуть.

Забрав с дастархана пустые чайники, Айхан хотела было вновь их наполнить, но Отеген, положив ладонь на крышку своего чайника, взмолился:

– Хватит, сестренка! Лопнем!

Поняв его слова так, что чаепитие закончено и можно покинуть этот дом, Давлетбай вздохнул с облегчением и собрался было уже подняться. Отеген остановил его повелительным жестом: