Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 43 (всего у книги 63 страниц)
* * *
После комсомольского собрания, на котором с пламенной речью выступила Айхан, а Бибихан приняли в комсомол, Давлетбай пошел проводить девушку до дома.
Они шли в темноте, тесно прижавшись друг к другу плечами, так что даже студеный ветер, дующий им навстречу, не мог бы прошмыгнуть меж ними. Они и не замечали, что на улице холодно, и резкий ветер казался обоим по-весеннему теплым и мягким.
Иногда Бибихан, смущаясь близости своего спутника, осторожно отстраняла его, хотя всей душой желала, чтобы он был совсем-совсем близко, и на всю жизнь. Сейчас, шагая по вечерней улице рука об руку с любимым, она гнала прочь от себя мысли об Отегене, о намерениях отца, и как ни пытался Давлетбай навести разговор на эту тему, ему не удалось добиться от Бибихан ни слова – боясь огорчить его, она уклонялась от признаний и спешила перейти в беседе с опасной тропинки на более надежную, широкую и прямую.
Между ними еще не было сказано ни полсловечка о любви, но сердца их горели одним огнем, и о чем бы они ни говорили, они чувствовали неотделимость друг от друга, и шли по извилистой аульной улице бодрой поступью, занятые оживленной беседой и друг другом, ничего не видя вокруг.
А за ними неотступно следовала чья-то тень, то приближаясь, то отставая, перебегая от дома к дому и замирая, когда останавливались Бибихан и Давлетбай.
Это был поклонник и заочный жених Бибихан – Отеген.
У парня и в мыслях не было следить за влюбленной парой. Но Жалмен убедил его, что Садык-ага согласен на свадьбу и дело только за тем, чтобы с глазу на глаз поговорить с самой Бибихан, а для этого надо перехватить ее по дороге к дому.
Скользя за путниками неслышной тенью, Отеген с нетерпением ждал момента, когда они простятся и Бибихан останется одна.
Но вот и дом Бибихан. У калитки она повернулась к Давлетбаю, и Отеген услышал ее голос:
– Уходи скорей, не то отец увидит.
Отеген вздохнул с облегчением: сейчас Давлетбай уйдет, а он задержит девушку и договорится с ней обо всем.
Но Давлетбай и не думал уходить.
– Твой-то отец как раз мне и нужен.
Ему действительно нужно было повидать Садыка. Давлетбай намеревался одной пулей убить двух зайцев. Как говаривали в старину, «и дядю своего проведаю, и в пути объезжу коня». Повод зайти к Садыку у него есть: рассказать хозяевам, как их дочь принимали в комсомол. А заодно он подготовит Садыка к собранию, на котором пойдет речь о создании колхоза, – так задумали они с Жиемуратом.
Бибихан взялась за ручку калитки:
– Тогда я пойду, а ты придешь немного погодя.
Она собралась уже было шагнуть во двор, но Давлетбай привлек ее к себе, обнял за талию и поцеловал в губы.
Месяц, тонкий, как ятаган, поднимался над горизонтом, разливая вокруг призрачный свет. И, словно устыдившись этого немого свидетеля их любви, Бибихан, как резвая рыбка выскользнула из объятий Давлетбая и побежала к дому.
Отегена, видевшего все, передернуло, как от кислого яблока.
«Не нужна она теперь – опоганенная», – процедил он сквозь зубы и, круто повернувшись, пошел прочь.
Давлетбай, подождав на улице столько времени, сколько понадобилось бы на то, чтобы выпить чайник чая, толкнул калитку и прошел в дом Садыка.
Бибихан в комнате не было.
Он поздоровался за руку с хозяином, который при его появлении поднялся с кошмы.
Старуха, не слишком-то, видно, довольная неурочным визитом джигита, хмурясь и ворча что-то себе под нос, взяла с сундука корпеше и постелила гостю.
Садык снова принялся за чай. Давлетбай долго молчал, не зная, как подступиться к старику.
Наконец, чувствуя, что пауза затягивается, неуверенно проговорил:
– А я к вам с радостной вестью.
Старуха, до этого старавшаяся не смотреть на джигита, подняла голову:
– Да будет наша радость совместной, сынок!
Благодарно взглянув на нее, Давлетбай уже решительней произнес:
– Сегодня мы вашу дочь в комсомол приняли!
Хозяйка повернулась к мужу, ей было интересно, как тот встретит эту весть.
Садык сидел туча тучей, и губы его были плотно сжаты, словно он дал обет молчания. Правда, в тусклом свете лампы Давлетбай не мог разглядеть, рад Садык гостю или не рад. Но воцарившаяся тишина тяготила его, он напряженно раздумывал, чем бы привлечь внимание хозяев.
Старуха поставила перед ним чайник, Давлетбай даже не притронулся к нему. Вдруг ему припомнился рассказ Айхан о том, как ей удалось найти «подход» к матери Бибихан, и он, окинув хозяев внимательным взглядом, сказал:
– Не хотите послушать одну притчу?
Хозяйка пододвинулась к нему поближе, закивала головой:
– Говори, сынок, говори. Страх как люблю всякие сказки да притчи.
– Ну, так вот. Давным-давно был один бедный джигит, – Давлетбай покосился на Садыка, но тот сохранял каменное выраженье лица. – Жил он со своей престарелой матерью в нужде и бедности. Как они ни трудились, сколько пота ни проливали, а ни разу не могли наесться досыта. В одночасье, когда пришел предназначенный срок, старуха умерла. Сами знаете, по покойнику полагается справить поминки: собрать людей, угостить их, вознести к небу молитву за упокой души. А у джигита дома – ни крошки хлеба и в кармане – ни гроша. Даже на захудалого козленка не наскреб он денег. Надо прочесть молитву над усопшей, похоронить ее честь по чести, а муллы и глаз не кажут в дом к бедному джигиту! – Давлетбай с горечью покачал головой. – Собрались у него несколько лишь таких же горемык, как он сам. Стали совет держать. И один смекалистый джигит предложил: пойди, мол, к соседу-богатею, поклонись ему в ножки, вымоли козу – пообещай, что летом отработаешь долг на его поле. Наш бедняга так и сделал: выпросил у богача козу-двухлетку, зарезал ее. Но не кричать же на весь аул: дескать, появилось у меня угощенье! Муллы все не приходят, зная, что в доме у него нечем поживиться. Тогда все тот же находчивый джигит содрал с козы шкуру и повесил ее на верхушке юрты.
Садык уже не впервые слышал эту притчу и потому не проявлял к ней особого интереса.
А жена его до того разволновалась, что чуть не поперхнулась чаем. Вся подавшись к Давлетбаю, она в нетерпении спросила:
– Ой-бей, это зачем же он – шкуру-то?
– Ох, непонятливая! – не выдержал Садык и снисходительно разъяснил. – Над юртой-то шкуру издалека видать. Джигит и рассчитывал, что муллы заметят издалека ее и тотчас явятся на поминки.
Радуясь, что ему удалось разговорить хозяина, Давлетбай заерзал на месте, но ничем больше не выдал своего возбуждения. А старуха все продолжала удивляться:
– Поди ж ты, как жили-то люди! И откуда только вы, молодые, обо всем все знаете, и о былых, и о нынешних временах? Вот и Айхан рассказала мне одну сказку, я слушала, вся и таяла. Или, может, всех комсомольцев учат так говорить, красиво да мудро?
Она повернулась к двери, за которой, видно, пряталась Бибихан:
– Эй, дочка! Ты ведь тоже поступила в комсомол! Гляди, набирайся теперь ума-разума!
Жену прервал Садык, обращаясь к Давлетбаю, неторопливо проговорил:
– Верно, хороша твоя притча. Уж так жалко беднягу-джигита. Вот мы и боимся, как бы и нам, вроде него, в беду не попасть.
– В какую беду? – Давлетбай недоуменно поднял брови.
– Так ведь Жиемурат грозится колхоз организовать. Дело-то, может, и неплохое. Послушать его, так и трудиться и жить станет легче, и урожаи будут побольше. Кто ж этого не хочет? Только поговаривают, что у колхозников-то весь скот отберут. А куда ж мы – без скота? Ни гостя принять, ни поминки по мертвому справить. А для каракалпака это стыд и позор – сам же рассказал, как убивался тот джигит, который и козленка не мог достать. Э, сынок, погодить надо с колхозом, обойдемся как-нибудь без него. Ведь и так настало золотое времечко, о котором лишь мечтали наши деды и прадеды. А от добра-то добра не ищут. Айтжан все твердил: «колхоз да колхоз», да, видать, лишь озлобил народ, кто-то вон даже нож на него поднял. Ох, оставил бы Жиемурат эту затею, не доведет она до добра.
Хотя Садык и возражал против колхоза, но после его слов Давлетбай почувствовал себя уверенней и свободней: он-то боялся, что старик вообще не захочет обсуждать эту тему, потому и повел свою речь издалека. Садык, заговорив о колхозе первым, облегчил ему положение, теперь можно было спорить с ним, переубеждать.
– Нет, Садык-ага, колхоз вас не обездолит, и в горе и в радости пойдем вам навстречу, – заверил джигит хозяина. – Резать скот на поминках, на тоях – древний обычай нашего народа, и никто его нарушать и отменять не собирается. Недаром же молвится, – без уважения к мертвым и живым счастья не видать. Так что, Садык-ага, на колхоз-то кто-то напраслину возводит.
В дом проворной походкой вошел Серкебай.
Обменявшись с ним приветствиями, Давлетбай продолжал свою речь – рассказал о выгодах коллективного хозяйствования, о росте достатка в домах колхозников, о зажиточном будущем аула Курама.
Серкебай и Садык не прерывали его, но по выражению их лиц трудно было определить, как они сами относятся к вступлению в колхоз. Однако, поскольку разговор, ради которого Давлетбай пришел к Садыку, был начат, а до собрания оставалось еще достаточно времени, парень решил отложить дальнейшую агитацию до следующего раза и, поблагодарив хозяев за угощенье, распрощался с ними.
* * *
В этот же день Темирбек наведался к Турганбеку и застал у него ходжу.
Вид у хозяина был веселый и довольный. Он рассказывал ходже, как ездил на базар продавать дрова и какой удачной оказалась поездка.
Зато у ходжи настроение было подавленное, брови сумрачно насуплены.
Когда он вышел, Темирбек спросил:
– Чего это он пожаловал?
– А что нужно бездомному бродяге? Крыша над головой. Вот, попросился у меня переночевать.
Темирбеку показалось, что хозяин скрывал истинную цель визита ходжи, но он не стал больше его расспрашивать, зная, что Турганбек умеет держать язык за зубами. К тому же ведь, и правда, могло быть так, что ходжа забрел сюда в поисках крова.
Когда ходжа вернулся, Темирбек, не любивший окольных путей и предпочитавший в разговорах краткость и точность, сразу же приступил к делу:
– Я к тебе вот зачем, Турганбек-ага... Скоро мы начнем принимать народ в колхоз. Помнишь поговорку: память остается и от хорошего человека и от плохого? Оставил бы ты по себе добрую память. Вступил бы в колхоз первым, а? Как ты на это смотришь?
– Э, говорят, один человек, желая прославиться, осквернил колодец. А я, значит, прославлюсь тем, что надо мной весь аул смеяться будет? – Турганбек сощурил глаза в лукавой улыбке. – Ох, советчик, ох, добрая душа!
Темирбек тоже расхохотался:
– А ты не забывай, хорошо смеется тот, кто смеется последним! Вот кто за свое добро будет цепляться да один со своим клочком земли останется, тому-то потом уж наверняка будет не до смеха. И не в первых колхозников, а в последних единоличников все пальцами будут тыкать! Так что – выбирай…
26
Жалмен еще не успел прийти в себя после комсомольского собрания, на котором выступала Айхан, а уж Жиемурат готовился созвать новое – всего аула.
Вне себя от бессильной злобы, Жалмен принялся обходить дома земляков, – вроде бы для того, чтобы известить людей о предстоящем собрании, а на самом деле с целью вызнать, кто как настроен и чью сторону будет держать.
Заглянул он и к своим сообщникам. Суфи встретил его – темнее тучи. И сразу же накинулся:
– Это что же делается! Нам уж и житья не дают. Слыхал, что говорила обо мне комсомольцам дочь Серкебая? А ты уши развесил, готов быть и глухим, и немым, лишь бы тебя самого не трогали!
Жалмену эти слова были как нож в сердце. Он ведь сам присутствовал на комсомольском собрании, и во время выступления Айхан сидел, как на горячих угольях, сжавшись в комок, словно еж, и в душе браня Серкебая последними словами.
Ему не терпелось высказать самому Серкебаю все, что он о нем думает, но до сих пор он не мог с ним встретиться.
Теперь же, выслушав суфи и разделяя его возмущение, Жалмен твердо решил поговорить с Серкебаем. Не в силах усидеть на месте, он торопливо распрощался с суфи и чуть не бегом направился к дому Серкебая.
«Ну, я ему покажу! – бормотал он в ярости. – Ну, он у меня попляшет!»
Жалмену повезло: Серкебай оказался дома, а Жиемурат ушел в новую контору, подготовить ее к завтрашнему собранию: навести порядок, растопить печь.
Схватив хозяина за ворот телогрейки, Жалмен поволок его в комнату Жиемурата. Серкебай не сопротивлялся, только дрожал всем телом, и ноги, ставшие ватными, цеплялись за земляной пол. Он чуть не ударился головой о косяк.
Держа его за загривок, как кошку, Жалмен швырнул Серкебая на стул, сам сел напротив, тяжело дыша, бешено сверкая глазами:
– Кто у вас в семье хозяин – ты или твоя дочь? Ты что, не можешь укоротить ей язык?
– А что стряслось, Жалеке? – заплетающимся языком спросил Серкебай.
– Будто он не знает! Твоя драгоценная Айхан, едва заявившись в аул, успела уже затянуть в комсомол эту бесстыжую, дочь Садыка, да мало того – на собрании, при всем народе, оскорбила почтенного суфи Калмена!
В глазах Серкебая мелькнуло оживление:
– Значит, дочка моя уже коготки показывает?
– Она рассудка лишилась! Мы-то считали ее своим человеком, радовались, что она займет большую должность, а она режет нас без ножа! Активность, видишь ли, проявляет! Перед молокососами выставила суфи Калмена бессовестным лжецом! Если ты не прижмешь ей хвост – будешь отвечать! И уж мы сами тогда найдем на нее управу. Запомни: станет и дальше воду мутить – не сносить ей головы! Да будь она дочерью хоть самого бога – от меня не дождется пощады, и другим не позволю ее щадить!..
Серкебай, прищурясь, перевел взгляд на окно, чтобы Жалмен не заметил в нем злорадного блеска.
– Слыхал пословицу: сделал – не жалей! – медленно проговорил он. – Я ведь предупреждал, что учеба не пойдет дочери на пользу. Ты чуть не силой заставил меня послать ее в город. Что ж теперь кипятишься-то?
– А ты не вали вину на других! Айхан твоя дочь!
– Верно. Родное дитя. Как же я ее обуздаю? Это ж все равно что палец себе отрезать.
– Уж не знаю, как. Была бы у меня дочь и выйди она из повиновения, так я бы льняным шпагатом зашил ей губы, чтоб она и слова не могла вымолвить! Ну?! Призовешь свою Айхан к порядку?
– Да будь моя власть... я бы небо сделал землей, а землю небом!
– Ты со мной в кошки-мышки не играй! И не прикидывайся дурачком! Над собственной-то дочерью ты пока властен!
– Хорошо, Жалеке, хорошо. Я попробую с ней поговорить.
– И урезонить ее!
– Урезоню, урезоню. Ты только успокойся.
Жалмен постепенно начал остывать, опасливость брала верх над яростью: он все чаще озирался по сторонам, с тревогой поглядывал то на дверь, то на окно.
Понизив голос, спросил:
– Ты, вроде, слышал разговор Давлетбая с Садыком. Что Садык ему пообещал?
– Ай, на собрании узнаем.
Жалмен опять взорвался, как арбуз, упавший на землю:
– Ты свои шутки брось! Разговор у нас серьезный! Сам знаешь, как важно, чтобы у нас было больше сторонников, чем у Жиемурата.
– Знаю. Только зачем кипятиться-то? Больно ты норовистый стал, чуть что, вспыхиваешь, как сухой саман. Эдак и сам сгоришь, и от нас только шкура останется. Ты не горячись! До любого места можно и добежать, и дойти шагом. Как говорят в народе, сохраняй мудрость да спокойствие, тогда и на арбе зайца догонишь. Нам-то сейчас особенно надобно терпение, не то погубим себя прежде, чем Айхан нас погубит. А ты горячишься. Если бы ты не кричал на меня, а говорил тихо, спокойно, разве мы не поняли бы друг друга? Э, тогда б мы договорились еще быстрее!
– Учи, учи меня, дурака! Ишь, набил себе голову всякой премудростью! Так пусть она при тебе и останется. А слушаться будешь – меня! Что-то ты, гляжу, расхрабрился. Самостоятельность стал проявлять – вроде своей дочки. Задрал нос, когда у тебя Жиемурат поселился, теперь опять хорохоришься! Ты что, забыл наш уговор? Предупреждаю в последний раз: будешь мне перечить – пеняй на себя. И заранее подбирай себе место – в аду или в раю.
– Да разве ж я перечу? Я говорю: давай, Жалеке, уважать друг друга. В одной упряжке арбу-то тащим! А ежели мы начнем еще и друг с дружкой цапаться, так скоро располземся, как тесто из шигиновой муки. Я ведь Айхан не защищаю. Дай срок, обломаю ее. Обещал – значит сделаю. Поговорю с ней нынче же вечером.
– Покруче поговори!
– Э, ты же сам советовал, когда она приехала: не власть употреблять, а хитрость.
– Так то – раньше. А теперь больно много воли она взяла!.. Ну, ладно. С этим порешили. Так что же все ж таки Садык-то сказал?
– Да что, ты его не знаешь? От него слова путного не добьешься. Крутит, как всегда. Скажет-то одно, а сделать может другое! – Серкебай, вытянув шею, наклонился к Жалмену: – Тут вот еще чего надо опасаться. Не сегодня завтра вернется в аул и Шамурат. И ежели он прикатит на тракторе – худо наше дело. Трактор-то многих за собой в колхоз потянет... Вот как нам тут быть?
У Жалмена от ярости помутилось в голове, и он не сразу понял, что ему втолковывает Серкебай.
А когда до него дошел смысл сказанного, вскинул голову и в упор посмотрел на Серкебая:
– Ты что советуешь?
– Я-то? – Серкебай пожевал губами. – В народе поговаривают, будто тому, кто сел на трактор, недолго суждено жить. Наглотается пыли, надышится бензином и маслом, глядишь, и трех лет не протянет. Ты поговори с суфи или ходжой, пусть они попугают родителей Шамурата: мол, трактор может лишить их единственного сына. Парень-то навряд ли ослушается отца да мать.
Жалмен почесал в затылке, выражение его лица смягчилось, он даже покровительственно улыбнулся Серкебаю:
– Хм, а ты, оказывается, можешь давать и дельные советы.
Не успел Серкебай проводить Жалмена, как пришла Айхан – радостно возбужденная, раскрасневшаяся от мороза и ветра. И встретилась с мрачным, не предвещавшим ничего доброго взглядом отца…
27
В новой конторе, состоявшей из трех комнат, печь была затоплена еще со вчерашнего вечера. Двое джигитов поддерживали огонь. Когда с улицы открывалась дверь, в помещение врывались клубы морозного пара.
С утра здесь хлопотали Жиемурат, Давлетбай и вернувшийся с учебы Дарменбай: подмели самую большую комнату, поставили стол и скамейку, на полу настелили камышовые циновки.
То один, то другой подходили к стенам и трогали свежую штукатурку: не подсохла ли.
К полудню к конторе начал стекаться народ. Новое здание высилось гордо и строго, словно бы аксакал, призванный мудро решать аульные споры.
Над дверью алел кумачовый лозунг: «Все в колхоз!»
Многие крестьяне давно не виделись друг с другом, они сбились в кучки, завязались оживленные разговоры:
– Послушаем, послушаем, что нам скажут.
– Неужто ж силком будут в колхоз загонять?
– Суфи говорил: скоро аллаха отменят.
– Э, пустое все! Мало других слушать – самим соображать надо.
– А все, кто уезжал учиться, уже воротились.
– Глянь-ка, Шамурат!
– Ишь ты, в фуражке!.. Видать, тоже в большевои подался?!
Когда Шамурат вошел в контору, его подозвал к себе Темирбек. Они поздоровались, и Темирбек спросил:
– Значит, закончил учебу? Поздравляю.
Шамурат потер ладонью свою бычью шею, с досадой проговорил:
– Закончить-то закончил. Пора на трактор садиться. А старики мои шум подняли.
– Чего шумят?
– А, спроси их! – Шамурат зачем-то снял фуражку, пригладил черные волосы. – Кто-то им наболтал, что трактористы больше трех лет не живут. Ну, они в крик: брось, мол, и думать о тракторе, не оставляй нашу старость одинокой!
Темирбек покачал головой:
– Ну и народ! Чего только не выдумают!
Кто-то из слышавших их разговор со смешком бросил:
– Что, сглазят его через три года? Или приговорят к смерти?
Вокруг рассмеялись. А Шамурат, заметив своих друзей, поспешил к ним. Хоть Шамурат только что жаловался Темирбеку на трудность своего положения, однако не терял бодрости духа, сам старался поднять у других настроение, нахваливал колхозное житье-бытье.
Окружающие с удивлением и любопытством рассматривали его одежду: черное пальто, начищенные до блеска хромовые сапоги, плоская фуражка, блином прилипшая к голове.
Собравшихся пригласили пройти в помещение. Там было тепло, штукатурка уже успела высохнуть. Лучи солнца падали через широкое окно на пол, плотно устеленный циновками, на импровизированную «сцену», где красовались стол, покрытый красным сукном, длинная скамейка и несколько стульев, принесенных из комнаты Жиемурата.
Жиемурат, Темирбек и Дарменбай прошли к столу и уселись за ним. Чуть позже к ним присоединился Жалмен.
Хотела пройти вперед и Айхан, но на ее пути сидели люди.
Увидев девушку, Жиемурат жестом показал ей на скамейку и попросил крестьян пропустить ее, но никто даже не пошевельнулся, и на лицах словно написано: ишь, что выдумали – заставить нас подниматься перед женщиной!
Тогда Темирбек встал и сам провел Айхан к столу.
Жиемурат, опираясь ладонями о стол, оглядел помещение:
– Все собрались? Можно начинать?
– Чего спрашиваешь? – послышалось с мест. – Сам нас позвал!
– Япырмай! Может, по домам отпустишь?
– Валяй, открывай собрание!
От дыхания людей духота становилась все более густой и спертой, крестьяне теснились и в дверях, мешая пробиться свежему воздуху.
Многие принялись снимать теплую одежду и подкладывали ее под локоть, поудобней устраиваясь на своих местах.
Напрасно Темирбек призывал собравшихся к тишине – шум все усиливался, люди переговаривались, выкрикивали что-то.
Но вот над сидевшими выросла фигура Садыка. Прижимая к груди шапку, он обратился к президиуму:
– Можно мне сказать?
– Ого! – воскликнул кто-то с насмешливым удивлением. – Вот и активист объявился!
А Садык, не дождавшись, пока ему дадут слово, заговорил, словно бы раздумывая вслух:
– Давайте, братцы, сперва разберемся: кто к нам – с правдой, а кто морочит головы. Вот, позвали нас сюда, чтобы потолковать насчет колхоза... Будут, значит, нас в колхоз записывать. Я-то про это еще несколько дней назад знал.
Крестьяне, притихшие было, снова зашумели:
– Хей, пророк нашелся!
– Коли тебе все ведомо – ступай за стол, веди собрание!..
Не обращая внимания на усмешливые реплики, Садык продолжал:
– Приходили ко мне домой два человека. Один во-он, за столом сидит, с карандашиком, – он показал рукой на Давлетбая, который приготовился писать протокол. – А другой – вот этот, Серкебай, – и Садык ткнул пальцем в сидевшего впереди Серкебая. – И вот, значит, Давлетбай говорит: вступай в колхоз, заживешь богаче, достатка у тебя в доме прибавится. А Серкебай насупротив речь ведет: мол, вступишь в колхоз – последнего добра лишишься. Так кому ж из них верить?
Серкебай в возмущении вскочил с места, повернулся к Садыку:
– Эй, ври да не завирайся! Что ты там мелешь? – и заговорил, обращаясь к собравшимся. – Видали, люди добрые? Уж борода седая, а несет бог весть что, не стыдится напраслину на земляка возводить!
Жиемурат, пришедший на собрание в приподнятом настроении, потемнел лицом, лоб его собрался в морщины.
А Жалмен, багровый от ярости, набросился на Садыка:
– Старый лгун! Ты что порочишь честного хозяина? Да Серкебай-ага умрет, а не скажет такого про колхоз! – он протянул руку к Жиемурату. – Вот ты, как секретарь партячейки, ответь: замечал ли ты за нашим Серкебаем такое коварство?
Серкебай переводил с одного на другого настороженный, сверлящий взгляд.
– Эй, тише! – перекрывая шум, крикнул Дарменбай. – Надо спокойно все выяснить.
Жиемурат медленно поднялся из-за стола, спросил у Серкебая:
– Серкебай-ага! Что ты нам скажешь на слова Садыка?
– Я уже сказал: это подлая ложь! – коротко и оскорбленно бросил Серкебай. – Кто-то, видать, подучил его – оговорить меня.
Жиемурат не знал, кому и верить: Садык – человек вроде достойный, солидный, но и Серкебая он не мог бы обвинить в двуличности. Не зря Жалмен так горячо за него вступился! Правда, ему, Жиемурату, трудней защищать Серкебая: в народе будут говорить, что он выгораживает Сереке, своего боле, потому что живет у него. Жиемурат вопросительно посмотрел на собравшихся:
– Может, отложим этот спор и перейдем к другим делам?
Собрание взорвалось криками:
– Сейчас надо решать!
– Хотим знать, кто врет, кто правду говорит!
Собрание явно уходило в сторону от главных вопросов, и Жиемурат ничего не мог с этим поделать.
Стоило ему или Темирбеку поднять разговор о колхозе, как их прерывали, и собрание вновь возвращалось к стычке между Садыком и Серкебаем. И этот узел не удавалось распутать.
Собрание так ни к чему и не пришло, крестьяне, продолжая спорить, разошлись, в конторе остались лишь активисты.
Жиемурат достал и положил на стол пачку папирос.
– Кто-то со злым умыслом мутит народ. И этот вражина своего добился: сорвал собрание!
Он вынул из пачки папиросу, зажег спичку. Пальцы его дрожали. Давлетбай, бросив на него быстрый взгляд, встал и в сердцах ударил кулаком по столу:
– А я верю Садыку! Между прочим, когда я был у него, к нему зашел Серкебай и остался.
Жиемурат повернулся к Айхан:
– А ты что скажешь? Ведь речь идет о твоем отце!
Айхан еще во время выступления Садыка сидела, потупив глаза, и сейчас она еще ниже опустила голову и промолчала.
За нее ответил Жалмен:
– Не мог Серкебай-ага нападать на колхоз! Они с Садыком в ссоре, вот Садык и решил ему напакостить.
– Хм... В ссоре, говоришь? – с сомнением произнес Жиемурат. – Зачем же тогда Серкебай заходил к Садыку?
– Ну, мало ли...
Снова воцарилось гнетущее молчание.
Жиемурат все никак не мог опомниться от сегодняшнего провала. Он думал предложить послать делегацию в Шурахан, где уже были организованы колхозы, чтобы люди на собрании ознакомились с опытом коллективного хозяйствования. Эту идею он сперва обговорил с другими активистами, и все вместе они решили вынести ее на общее обсуждение. А никакого обсуждения так и не состоялось, поскольку само собрание было сорвано.
Затушив и отбросив окурок, Жиемурат твердо произнес:
– Давайте ближе к делу. Мы собирались для того, чтобы выбрать делегацию для поездки в Шурахан. И мы должны ее послать! Кого вы предлагаете?
Давлетбай неуверенно возразил:
– Может, сперва все же разберемся в этой истории с Садыком и Серкебаем?
Темирбек успокаивающе поднял руку, сказал:
– Уж пытались разобраться. И что же из этого получилось? Начнем сейчас толочь воду в ступе – так опять не успеем решить насущных вопросов. Жиеке прав: лучше подумаем, кого послать в Шурахан.
– Так, значит, и не узнали, кто нам враг? – Давлетбай погрозил воображаемому недругу кулаком.
Жиемурат карандашом постучал по столу.
– Хватит! За дело, друзья. Я думаю, возглавить делегацию мы поручим Темирбеку и Давлетбаю. – Он записал их фамилии первыми. – Кого вы с собой возьмете?
– Я – за Садыка! – упрямо сказал Давлетбай.
– Что ж, Садык-ага хозяин рачительный, пусть увидит своими глазами, что такое колхоз. Еще кого?
– Запиши Отегена, – предложил Жалмен.
– Этого-то мямлю? – возмутился Темирбек.
Жиемурат остановил его:
– Что с того, что он неповоротлив? Зато не умеет кривить душой. Что увидит, о том честно и расскажет. Так. Записываю: Отеген.
Они долго еще совещались и разошлись глубокой ночью.
Жиемурат возвращался домой вместе с Айхан.
Он видел, что девушка сама не своя, и не докучал ей разговорами: его радовало уже одно то, что она – рядом, он чувствовал ее близость, молчал и думал о ней с нежностью и волнением.
Айхан мучали мысли об отце, и от этих мыслей холодок подступал под сердце. Ведь она-то знала об отце больше, чем другие!
...Девушке вспомнилась ночь накануне отъезда из Мардан-ата. Днем отец распродал весь скот, а к вечеру его охватило беспокойство, он бродил от стены к стене, и из груди его вырывались то вздохи, то стоны.
Айхан подошла к нему, ласково спросила:
– Вы не захворали, отец?
– Тут и без болезни – сердце разрывается! – на глазах Серкебая выступили слезы.
– Да вы не расстраивайтесь. Будем живы – снова хозяйством обзаведемся. Руки-то у нас на что? А деньги, отец, надо бы отдать властям. Вон, сосед отдал же!
Серкебай резко повернулся к ней и стукнул кулаком о край очага, да так сильно, что вскрикнул от боли:
– Ой, аллах! Боже, почему ты не дал мне сына? Эта, с коротким умом, погубит всех нас!
Обида и огорчение отразились на лице Айхан:
– Зачем вы так, отец? Я – ваша кровинка. И никогда ничего против вас не сделаю. Не опасайтесь меня.
Она от души сочувствовала отцу. Ой-бей, кому же не жалко расставаться с нажитым добром? В конце концов, он же не против новой власти и уезжает из родного аула, чтобы начать жить по-иному. Так он обещал ей. Его можно было понять. Тем более, что Айхан была любящей, преданной, покорной дочерью.
Однако все менялось вокруг – и менялась Айхан. Она уехала в город. И недаром признавалась потом, что жизнь и учеба в городе на многое раскрыли ей глаза. Теперь поступки отца виделись ей в новом свете. А тут еще сегодняшнее разоблачение Садыка. Пускай не все ему поверили, но вот Давлетбай считает, что Садык зря болтать не станет. Зачем-то ведь приходил отец к Садыку? Ох, а почему так крутится вокруг него Жалмен? Дает ему советы, похожие на приказы, лезет в защитники, будто все в точности про него знает... Словно они в сговоре...
Голова шла кругом от этих тревожных дум. Вот вчера... Отец выбранил ее за то, что она на комсомольском собрании выступила против суфи Калмена, раскрыла перед всеми подлое его нутро. Отца-то что с ним связывает?.. Жалмен... Суфи... Ох, и вправду, словно все они – сообщники. С кем поделиться своими подозрениями? Но как же можно – предать родного отца! А промолчать – значит обмануть комсомол, Жиемурата, Советскую власть. Ведь эта власть все ей дала: свободу, равноправие, образование. Комсомол же учил ее мужеству и честности. Отец, отец... Ты же клялся, что если устроишься, обживешься на другом месте, припрятав деньги, вырученные от продажи дома и скота, то и пальцем не пошевелишь против Советской власти! И вот – нарушаешь клятву. Ты же клятвопреступник, как тебя жалеть? И вновь прозвучали в ее ушах слова отца: «Ты женщина и погубишь всех нас!» Будь она ему не дочерью, а сыном, решилась бы сама связать ему руки и предать властям?.. Ох, что же ей делать, как поступить?..
Жиемурат, косясь на девушку, видел в сумраке ее растерянное лицо и переживал за нее: бедняжка, как она подавлена обвинением, выдвинутым против ее отца! Но кто же все-таки прав: Садык или Серкебай?.. Садык-то никогда еще не был уличен во лжи. И после его слов, сказанных не за глаза, а брошенных в лицо Серкебаю, в сердце Жиемурата закрался червь сомнения и точил его все упорней... Может, уйти из серкебаевского дома?.. Нет, это не выход. Надо прежде всего докопаться до правды!
Его размышления прервал голос, раздавшийся из темноты:
– Эй, кто это?
Голос был знакомый.
– Ходжа? Не бойтесь, свои.
– А, Жиемурат-джан! Домой?
