Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 63 страниц)
Правда, он слышал, что в окрестностях пошаливали басмаческие банды. Они пытались отсечь острыми саблями любой побег Советской Нови.
Рассказывали, что один басмаческий главарь, по имени Избан, даже убивал людей лишь за то, что они одевались по-новому.
Но в сердце у Жиемурата не было страха – он не думал о смерти. Он вообще ни о чем не думал, легко шагая по дороге, с перекинутой через плечо кожаной сумкой на ремне, в небрежно наброшенном пиджаке.
Навстречу ему попадались пешие и конные, он весело приветствовал их и шел дальше. Еще в детстве он был наслышан об ауле Курама, а однажды ему довелось туда наведаться, и, полагаясь на свою память, он ни у кого не спрашивал дорогу.
Жиемурат шел себе и шел, и хотя уже проделал немалый путь, совсем не чувствовал усталости. Помогала давняя закалка, и подгоняла цель, которую он перед собой поставил: как можно лучше и быстрее выполнить поручение райкома. Он не имел права на усталость, на отдых – слишком важные дела ждали его впереди.
По мере приближения к аулу Курама, им овладела деловитая озабоченность. Недавняя, несколько беспечная, приподнятость духа, порожденная новизной впечатлений от сельской природы и радушной, от горизонта до горизонта, улыбкой погожего денька, сменилась напряженной работой мысли. И мысль эта сосредоточилась на одном: на поручении райкома.
Легко сказать: выполнить его как можно успешней! Но как добиться скорого успеха, как увлечь за собой крестьян, живущих разрозненными хозяйствами, отъединенно и дорожащих «своими» клочками земли?
Нет, об этом после. На месте будет видней. Сперва же нужно решить: у кого он остановится в ауле? Как говорит пословица, гость тревожится по дороге к дому, а хозяин – когда гость уже в доме. К кому же зайти, чтобы там и остаться?
Секретарь райкома Багров, напутствуя Жиемурата, назвал ему трех активистов аула Курама: Темирбека, Дарменбая и Айтжана, и настоятельно рекомендовал поселиться у кого-нибудь из них.
Но у кого?
Выбрать надо раз и навсегда. Нет ничего хуже, чем перебираться из дома в дом. Уж осесть, так сразу! Но это возможно лишь в том случае, если гость и хозяева придутся по душе друг другу, окажутся близкими помыслами и нравом, найдут общий язык.
Что же представляет из себя каждый из трех, названных в райкоме? Багров, давно живший в Каракалпакии и знавший каракалпакский язык, охарактеризовал их подробно и дотошно, и сейчас Жиемурат старался припомнить, что слышал об этих активистах и от Багрова, и от других.
Айтжан. Он вступил в партию в первые же годы Советской власти. О нем говорили как о человеке с доброй, открытой душой и взрывчатым, горячим характером.
Уж если на кого обидится – так не станет таить обиду, а распалится и тут же выложит все, что думает.
Коли уж ввяжется в спор, так будет спорить, пока не охрипнет, не слушая ничьих доводов, раскаляясь до предельной точки.
Но стоит дать ему остыть – глядишь, он и призадумается, а потом честно признается, что был неправ, да еще и извинится.
Когда же его удавалось в чем-либо убедить, и он решал про себя, что указанный ему путь верней, – то он шел по этому пути напрямик, не жалея ни сил, ни крови, ни жизни, не сдаваясь ни перед какими преградами: надо – перемахнет реку, надо – перешагнет через горы.
Успокоившись и образумившись после очередной вспышки, Айтжан начинал на чем свет стоит бранить себя за горячность и несдержанность. Он клятвенно заверял всех и самого себя, что переломит свой проклятый характер. Но ничего не мог с собой поделать. И другие не в силах были сладить с его крутым нравом, «перевоспитать» горячку-парня.
Это уж, видно, было у него в крови, от рождения: характер, как говорится, сросся с костями. Даже участие в борьбе с белогвардейщиной, с бандами Джунаид-хана, – а в этой борьбе очистились, переплавились многие характеры, – ни в чем не изменило Айтжана. Сколько ни бился с ним тогдашний их командир, Багров, – все было тщетно. Каким вошел Айтжан в пламя гражданской войны, таким из него и вышел; ну, может, душа чуть пообуглилась да рука затвердела.
Однако партии он был предан безраздельно, с пылким энтузиазмом брался за любое ее поручение, всего себя отдавал доверенному ему делу.
Он и в аул Курама переехал по совету и настоянию Багрова, пославшего туда испытанных коммунистов – поднимать этот аул, один из самых «тяжелых», к новой жизни.
Курама – значит сборный. Одно это название аула говорило само за себя. Шить из лоскутьев – трудней, чем из целого куска.
Багров отлично представлял себе трудности, которые могли возникнуть при организации колхоза в ауле Курама. И, зная темперамент Айтжана, не решился дать ему ответственное задание. Со своим максимализмом тот наверняка наломал бы дров: или силой затащил бы всех в колхоз, или, в гневе, разогнал весь аул.
Лишь при появлении в ауле партячейки можно было бы направить в верное русло кипучую энергию Айтжана. Уж ячейка взяла бы под контроль бурный его темперамент! Но пока такой ячейки еще не существовало, а до райкома от аула было не близко...
Дарменбай. Он стал членом партии всего лишь год назад. Во время конфискации имущества у местных богатеев проявил себя расторопным активистом.
Как коренной житель аула Курама, он хорошо ориентировался в здешней обстановке, знал людей, знал – кто как живет и чем дышит. В его действиях энергичность сочеталась с дотошной добросовестностью.
Однако в последнее время он сделался каким-то нерешительным, безынициативным. Словно боялся чего-то... Поручат ему какое-нибудь дело, так он, прежде чем взяться за него, повздыхает, да почешет в затылке, да начнет допытываться: а с чего начать, и как поступать дальше, и так ли уж это срочно и необходимо – нельзя ли, мол, с этим потерпеть.
Если же все-таки выполнял конкретные указания райкома, то с явной неохотой и не свойственной ему медлительностью.
Багрову недосуг было разобраться – отчего Дарменбай так переменился. Но, так или иначе, а и ему рискованно было доверить создание колхоза в Кураме.
Темирбек. О нем Жиемурат узнал совсем мало – Темирбек был самый молодой из троих, еще не проверенный в работе. Он тоже, как и Дарменбай, родился на берегу Шортанбая. «Местный кадр».
Хотя он был пока только кандидатом в члены партии, однако Багров оценивал его не ниже остальных – Айтжана и Дарменбая. И сожалел, что у парня еще мало и жизненного, и революционного опыта. Уж очень нуждался райком в опытных, испытанных организаторах.
Вот у одного из этих троих и предстояло жить Жиемурату.
* * *
Мысленно сопоставляя полученные в районе характеристики, он никак не мог прийти к окончательному решению.
Ведь одно дело – работать с человеком, другое – жить у него. Не у него даже, а в его семье. Дом – это кров и пища. И туг многое будет зависеть от доброты, радушия и заботливости хозяйки. Если ты для нее – незваный гость и она каждый раз, ставя перед тобой миску с едой, будет коситься на тебя недружелюбно, – то что это за жизнь!.. От такого гостеприимства сбежишь на следующий же день куда глаза глядят.
И Жиемурат начал вспоминать, что ему рассказывали о женах рекомендованной ему «троицы».
Жена Айтжана. Багров называл ее по имени: Улмекен. И отзывался о ней как о женщине доброй, чуткой. Ему довелось некоторое время быть постояльцем в этой семье – когда он командовал отрядом, где служил Айтжан. И он тепло вспоминал о днях, проведенных в этом доме, и о радушной хозяйке.
В ней привлекали открытость и щедрость. Если не было возможности угодить гостю, то она так об этом и говорила, не стыдясь бедности. Но уж зато всем, что имелось в доме, готова была поделиться с первым встречным. Она ничего не жалела для других – ни угощения, ни сердечного тепла.
По темпераменту же она была полной противоположностью мужу: трудно было ее рассердить, обидеть, она обладала завидным хладнокровием и уравновешенностью.
Муж ценил в ней это и не вмешивался в ее домашние дела.
Жена Дарменбая. Как говорили, она была вспыльчива и неряшлива. В доме у нее царили неуют и беспорядок – даже сама хозяйка не сразу могла найти нужную ей вещь.
Когда она сердилась, то ей ничего не стоило швырнуть в сердцах на пол чашку, а то и казан.
Однажды, когда у Дарменбая были гости и среди них Багров, хозяйка при всех ни с того ни с сего отколотила трехлетнего сына. Малыш заливался слезами, а гости чувствовали себя неловко: хозяйка словно продемонстрировала перед ними – и для них – свою раздраженность и неприязнь.
Она ни с кем не считалась – кроме собственного настроения и капризов.
Жена Темирбека. О ней ни Багров, ни другие не могли сказать ничего определенного. Молодая. Старательная. Вот, вроде, и все...
* * *
«На ком же остановить свой выбор? – ломал голову Жиемурат. – Ну, Дарменбай отпадает, это ясно. С такой хозяйкой не уживешься. Значит – Айтжан или Темирбек. У Айтжана хозяйка – чистый клад. Зато сам Айтжан далеко не сокровище, с ним придется все время быть начеку. Мало радости – то и дело ввязываться в споры и стычки. Темирбек... Бог его знает, что это за семья. Тут вполне применима мудрая поговорка: прежде чем войти в дом, подумай, как из него выйти...»
Жиемурат устал от этих раздумий. К концу пути он утерял всю свою бодрость. И уже медленно брел по дороге, не оглядываясь по сторонам, озабоченно морща лоб.
К аулу он подошел, когда солнце уже садилось, заливая западный край неба алой краской.
Все-таки он решил постучаться в двери Айтжана. Уж очень все расхваливали его жену. Главное – поладить с хозяйкой, а уж с хозяином они как-нибудь договорятся. Все же – мужчины. Надо будет у первого же встречного спросить, где дом Айтжана.
Едва Жиемурат вступил на аульную улицу, как до него донесся отчаянный крик, громкие, пронизывающие душу рыданья. У него похолодело на сердце от недоброго предчувствия.
Возле одной из юрт толпились люди. Циновка, обычно закрывавшая вход, была поднята. Мужчины и женщины, с надрывными стенаньями, входили в юрту, выходили из нее. Только и слышалось: «Уай, уай!» (это мужчины) и «Вай-вай!» (это женщины).
Толпа все росла. Людской ручей, текущий в юрту и из юрты, казался нескончаемым. Крики сливались в один непрерывный вопль.
Когда Жиемурат приблизился к юрте, то увидел, что несколько мужчин готовятся зарезать корову: одни туго связали ей ноги и повалили на бок, другие точили о штанины большие ножи. Женщины несли в юрту скатерти с приношениями.
Сомнений быть не могло: в юрте – покойник.
«Не вовремя я заявился», – с огорчением подумал Жиемурат.
Да, вот как оно получается... Еще недавно он радовался ясному дню и щедрым солнечным лучам и верил в счастливый исход своего пути. А попал – прямо на похороны.
Дети, равнодушные к происходящему, с веселым шумом стайками носились вокруг юрты. Заметив Жиемурата, от толпы отделился рослый мужчина с лицом в рыжих веснушках и редкой бородой.
Непонятно было, за кого он принял Жиемурата: то ли за одного из близких покойного, поскольку Жиемурат остановился возле юрты, где случилось несчастье, то ли за случайного прохожего, гостя издалека. Во всяком случае, он вежливо поздоровался с Жиемуратом за руку и спросил – откуда тот идет и куда.
Жиемурат ответил вопросом на вопрос:
– Не скажете, где здесь дом Айтжана?
Мужчина пытливо глянул на Жиемурата.
– Айтжана? – он помедлил, потом спросил осторожно: – А кем он вам приходится?
– Так. Знаю его. Думал зайти к нему, поговорить.
Жиемурату показалось, что мужчина что-то старается скрыть от него: вел он себя как-то странно.
Словно угадав мысли пришельца, тот поспешил объяснить:
– Айтжана нет в ауле, он с женой уехал вчера в гости и еще не вернулся. А ты, гляжу, притомился... Побудь пока у меня. А там и Айтжан объявится. Хм...
Он смотрел на Жиемурата с непонятным сочувствием, говорил с длинными паузами, словно обдумывая каждое слово, и опять в душе Жиемурата зашевелились неясные подозрения. Однако ему ничего не оставалось, как последовать за мужчиной: ведь он гость в ауле и обязан подчиняться хозяевам.
По дороге Жиемурат спросил:
– В той юрте кто-то умер?
– Ну, умер, – почему-то сердито буркнул его спутник.
– Я иду в ваш дом – не мешало бы нам познакомиться друг с другом. Меня зовут Жиемурат. А вас?
– Мое имя – Серкебай.
После этого они долго шли молча. Лицо Серкебая сохраняло мрачное выражение, и Жиемурат решил, что это близкий родственник покойного. К тому же он знал, что во время похорон или торжественных тоев гостями обычно занимаются люди, особенно близкие виновникам скорби или торжества.
– Покойный – молодой или старик? – не удержался он от вопроса.
Серкебай вздохнул:
– Совсем молодой...
Жиемурат хотел еще о чем-то спросить, но прикусил язык, вспомнив, что обычай не допускает в такие минуты излишнего любопытства. Он шагал за Серкебаем, разделяя в душе его скорбь.
Они быстро дошли до дома Серкебая, и хозяин провел Жиемурата во внутреннюю комнату. Позвав жену, пожилую женщину в белом платке, он велел ей позаботиться о госте: напоить его чаем, поставить казан.
Потом Серкебай ушел.
«Ему, видимо, приходится принимать людей, прибывших на похороны, размещать их по домам, помогать семье покойного», – решил Жиемурат.
Жена Серкебая постелила гостю кошму. Жиемурат сел, молча наблюдая, как хлопочет хозяйка: она наполнила водой кумган и водворила его на очаг, налила из пустой тыквы воды в казан, ушла, вернулась, помешала в очаге головешки, снова ушла. Жиемурат не отвлекал ее, хотя у него и вертелся на языке мучавший его вопрос... Лишь когда чай начал закипать и хозяйка присела у очага на корточки, Жиемурат обратился к ней:
– Женге, кто у вас умер?
– Ой, ой! – женщина закрыла лицо ладонями и покачала, головой. – Такая беда, такая беда!.. Какой хороший был человек...
– Кто же это?
– Мы звали его «большевой».
Жиемурат непонимающе пожал плечами. Женщина, перехватив его недоумевающий взгляд, пояснила:
– Это муж нашей Улмекен.
Она сказала это так, как будто гость знал всех в ауле – от мала до велика.
Но об Улмекен-то Жиемурат слышал, и даже совсем недавно думал о ней как о будущей своей хозяйке! Поэтому при словах жены Серкебая он чуть не выронил из рук пиалу с горячим чаем и некоторое время смотрел на женщину, не в силах вымолвить ни слова: так потрясла его сообщенная ею страшная весть.
Не веря своим ушам, он переспросил:
– Муж Улмекен? Вы говорите об Айтжане? Об Айтжане-большевике?
– О ком же еще? У Улмекен один муж. Ой, бедная Улмекен!.. Бедная Улмекен!..
Она заплакала, а Жиемурат словно оцепенел от неожиданности, он бессмысленно глядел перед собой, и пиала с чаем, которую он забыл поставить на кошму, дымилась в его руках.
В это время в комнату вошел Серкебай, и Жиемурат, будто очнувшись от дурного сна, резко повернулся к нему:
– Серкебай-ага! Оказывается, это Айтжан умер?
– Да, братец, Айтжан... Славный был парень – душа нараспашку!
– Что же вы мне сразу не сказали?
– Не хотел тебя огорчать – с дороги. Вот и решил привести к себе, чтобы ты отдохнул, набрался силенок, а уж потом услышал тяжкую весть. Ты и правда родня ему?
Жиемурат, пропустив этот вопрос мимо ушей, сам спросил:
– Он что, болел?
– Ох, братец! – вздохнул Серкебай. – Бывает, и здоровые помирают раньше больных. Все в воле аллаха! Еще вчера, в это же время, наш Айтжан носился по аулу, целый и невредимый. А ночью, когда в доме старого Бектурсына шел той, Айтжана зарезали...
Жиемурат, как ужаленный, подскочил на своем месте:
– Что вы сказали?! Его убили?
– Убили, братец. Какой-то злодей всадил ему нож в сердце.
– Какой-то злодей... Значит, вы не поймали убийцу?
– Э, я же говорю – был той. В этой суматохе мы и об убийстве-то не враз узнали. Где уж там ловить злодея! Ты извини, братец, я опять тебя оставлю. Надо гостей встречать. Да, кому – вечный покой, а кому – лишние хлопоты...
Жиемурату не терпелось выяснить, как же все произошло, и как только Серкебай вновь исчез, он обратился к хозяйке:
– Женге... А чем Айтжан занимался накануне?
– Вчера, что ли?
– Ну, вчера.
– С утра, как всегда, сел на коня и поехал по аулу... Он в эти дни во многих домах побывал, все за колхоз агитировал. А вчера и к нам заглянул. Уговаривал хозяина вступить в колхоз...
– Агитировал, говорите... И все обошлось без скандалов?
– Я ни о чем таком не слышала.
– А на тое он ни с кем не повздорил?
– Чего не знаю, того не знаю... Днем он собрал весь аул и звал всех в колхоз. Мы, женщины, тоже не утерпели, подошли послушать... Он говорил, будто колхозники получат от властей все, что надобно. Это верно?
– Да, тех, кто вступит в колхоз, государство обеспечит всем необходимым. И на митинге все было мирно?
– Не знаю: я подошла и тут же ушла.
Убедившись, что от женщины толку не добьешься, Жиемурат прекратил расспросы, решив дождаться хозяина.
Тот вернулся лишь к ужину. Раздеваясь, с облегчением сказал:
– Ну, вот, я уже освободился. Можем и потолковать не торопясь.
Жиемурат, занятый одной мыслью, поинтересовался:
– Родные-то Айтжана в другом ауле. Отправили к ним кого-нибудь?
– Да нет, о гибели Айтжана знают пока только у нас. Был бы на месте Темирбек, он бы, конечно, распорядился как надо...
– А где он?
– Они с Дарменбаем уехали в райисполком, до сих пор еще не воротились. Похоже, там и заночевали.
– Хм... И в ГПУ никого не послали?
– Ни в ГПУ, ни в райисполком... Некому, братец, было об этом подумать. Да и кто туда поскачет?
Жиемурату оставалось только удивляться. Обычно в каракалпакских аулах бывало так: люди могли не ладить друг с другом, ссориться, но во время свадебных торжеств или похорон они забывали о сварах, общая радость или общая беда объединяли их, и каждый знал, что нужно делать, и готов был исполнить все, что требовалось. А тут...
И, словно в подтверждение мыслей Жиемурата, Серкебай со вздохом проговорил:
– Такой уж у нас аул... Каждый сам по себе.
– Серкебай-ага!.. А может, мне поговорить с людьми? Надо же что-то предпринимать!
– Да все уж, наверно, разошлись: время-то позднее.
– Позднее, не позднее, а нужно же сообщить в район!
– Э, у нас и днем-то не сыщешь охотника куда-нибудь поехать, не то что ночью. Такой уж народ!
Жиемурат начал снова расспрашивать Серкебая о подробностях гибели Айтжана. Тот повторил рассказ своей жены и добавил:
– Айтжан-большевик все пытался собрать наших аульных да потолковать с ними. Только вчера ему это удалось. И вот, поди ж ты... А ведь все шло тихо, мирно. И на тое все веселились, никаких там споров-раздоров и в помине не было. Кто ж знал, что злодей в это время точил нож на нашего Айтжана. Даже не верится, что у нас в ауле есть такие нечестивцы.
– Вспомните, Серкебай-ага, может, Айтжан на митинге горячился, задел кого-нибудь?
– Вроде нет. Он только сказал, что нынче повсюду организуются колхозы, надо будет и нам вступать в колхоз. Еще сказал, что не всем это по нутру: кто – за колхоз, а кто и против... Но чтобы он обидел кого из аульных... нет, такого не было. Хотя Айтжан-болыневой – человек прямой, открытая душа. Бывало, кой-кому от него и доставалось. Однако вчера...
– Митинг прошел спокойно?
– Шуму не было. Конечно, колхозы не всем по душе – это Айтжан верно сказал. И времена ныне тревожные. Но чтоб убить человека...
– А батрачкома в это время не было в ауле?
– А кто его знает! Я его не видел. Может, он уехал с Темирбеком и Дарменбаем...
Беседа затянулась до полуночи. Серкебаю Жиемурат пока не открывался, не говорил – кто он, откуда и зачем. Заночевал он в доме Серкебая. Бессмысленно было идти, глядя на ночь, в аул, искать человека, которого можно было бы срочно отправить в район. Да и кто бы его послушался? Ведь он пока чужой здесь...
2
Шортанбай – так назывались и река, и лес, на опушке которого располагался аул.
Было раннее утро. Аул еще спал. Дремали в рассветном полумраке и разбросанные как попало юрты, и глинобитные, покривившиеся мазанки, и камышовые, непобеленные какра[7], и землянки, издали похожие на обычные бугорки – лишь по торчащим из них трубам можно было догадаться, что там живут люди.
От дома к дому, порой даже пересекая тропинки, тянулись длинные изгороди из камыша и колючки.
Приходилось только дивиться мертвой тишине, царившей в ауле. В других аулах в это время крестьяне уже просыпались, улицы оживали, наполнялись шумом и движением, ветер покачивал дымки, струившиеся из труб.
А тут – ни звука, ни шороха. Тихо-тихо, как в морозное утро, когда люди побаиваются выходить из жилищ. Не слышно даже собачьего лая. И невозможно ни догадаться, ни представить, что только недавно здесь разразилась кровавая драма.
Лишь в доме Айтжана светилось окошко, но эта искорка не оживляла аула, скованного сном и безмолвием.
Постепенно небо на востоке начало алеть, сумрак рассеивался, словно бы растворялся в свете зари – как мыльная пена в воде.
Аул пробуждался... Тут и там из печных труб ввинтились в воздух бело-серые дымки, они поднимались высоко и прямо – наперекор утреннему ветерку, с высотой становились все тоньше – подобно заостренному концу веретена, и таяли, исчезали – как таяла, исчезала предрассветная тьма.
Вот появился дымок и над домом Серкебая.
А потом со скрипом отворилась дверь, и на пороге показался сам хозяин в наброшенном на плечи бешмете.
Поставив у изгороди кумган с водой, он медленно осмотрелся кругом, задержав взгляд на старом, сгорбленном турангиле, росшем перед самым домом. И с горечью подумал:
«Вот и я когда-нибудь так же согнусь, под тяжестью прожитых лет, стану дряхлым и никому не нужным». Внимание его привлекла одна из ветвей, большая, раскидистая, и он мысленно обратился к ней:
«А вот ты, хоть тоже старая, а люди тянутся к тебе – ты даришь им тень, пусть не густую, но такую отрадную в жаркую пору... Даже завидки берут! Что я-то значу в этом мире?..»
Он еще немного побродил по двору, жадно вдыхая свежий, прохладный воздух, погруженный в тяжелые, тягучие раздумья – ему было над чем поразмыслить, всю ночь не давали ему уснуть беспокойные думы...
Вернувшись в комнату, он пристально поглядел на спящего Жиемурата, постелил перед собой коврик и без особого энтузиазма принялся за молитву.
А Жиемурат не спал.
Накануне, утомленный дальней дорогой, он, едва лишь прильнув щекой к подушке, забылся в тяжком, душном сне. Но с первым петушиным криком уже открыл глаза и, как ни старался, больше не мог уснуть. Какой уж тут покой – после всего происшедшего! Ну и аул!.. В разгар тоя погиб под разбойничьим ножом человек, страстно призывавший крестьян к новой жизни, желавший им добра – только добра! А после его гибели во всем ауле не нашлось охотника сообщить о случившемся в район и родным. Некому было послать гонца, и некого было послать. Что за равнодушие, что за пассивность! Да, в таких условиях нелегко будет разыскать убийцу. Прав Серкебай: тут каждый жил сам по себе, никому ни до кого не было дела, ни у кого не облилось кровью сердце при страшном известии, иначе давно уже поскакали бы из аула во все концы всадники – чтобы поднять тревогу, поделиться с другими скорбной вестью. А ведь те, кто совершил вчерашнее преступление, могут завтра замахнуться ножом и на других большевиков, и на батрачкома, и на него, на Жиемурата. В таком ауле все возможно!..
Так, во власти невеселых дум, Жиемурат пролежал до рассвета. Он слышал, как поднялся и вышел из дому Серкебай, как он вернулся... Чтобы не мешать его молитве и не беспокоить хозяев прежде времени, Жиемурат притворился спящим, лежал неподвижно, не высовывая головы из-под одеяла.
Покончив с молитвой, Серкебай тихо, но властно приказал жене:
– Готовь чай!
Ажар, успевшая уже разжечь очаг, подкинула в огонь хворосту, поставила котел с водой. В комнате стало жарко.
Жиемурат, сделав вид, будто только что проснулся, отбросил с головы одеяло, сладко потянулся, сев на постели, сунул босые ноги в сапоги, хотя рядом стояли кожаные калоши хозяина, и вышел во двор.
Прибирая за гостем постель, хозяйка обратила внимание на сумку, висевшую на вбитом в стену деревянном колышке, и повернулась к мужу:
– Глянь-ка, какая у него толстая сумка. Уж не финагент ли?
– Финагент, не финагент, а птица, видать, важная. Из больших чинов!
За дверью послышался кашель – это Жиемурат предупреждал хозяев о своем приходе.
Шагнув в комнату, он взял медный кумган с водой, стоявший возле таза, у дверей, умылся и, вытирая лицо и руки старым, вылинявшим платком, который подала ему хозяйка, спросил Серкебая:
– Серкебай-ага, похоже, дом вы совсем недавно сладили?
– Угадал, братец. С месяц, как кончил строиться.
– Это вы правильно сделали! А то, гляжу, в ауле много недостроенных домов.
– Успел приметить? Да, братец, многие никак не управятся со стройкой. Видел, наверно, дом по соседству, со стенами без верха? Его Жалмен строит, наш батрачком. Да вот все не достроит!
– Стены-то высохли, можно уж выкладывать верхний ярус.
– Да ведь сам знаешь, к глине – вода надобна. А у нас арык пересох. Пришлось Жалмену рыть колодец. Вот выроет, тогда и долепит стены.
За чаем Жиемурат попытался было вернуться к разговору об убийстве Айтжана, но Серкебай опередил его:
– Про вчерашнее злодейство, братец, я тебе поведал все, что сам знаю. Я ведь в этот аул приехал года два назад, и до сих пор дивлюсь: ну, что за люди! Родных убитого – и то не додумались известить. А может, поленились.
– В ауле, значит, не догадываются, кто бы мог убить Айтжана? Кому бы это могло понадобиться?
– Да кого тут заподозришь? Открытых врагов у него, вроде, не было. И никаких следов злодей не оставил.
– Где его нашли?
– Во рву, возле арыка, уже мертвым. Рано утром комсомолец Давлетбай случайно его заприметил.
– Так, говоришь, явных врагов он тут не успел заиметь?
– Вроде, нет...
Судя по выражению его лица, Серкебай и сам был огорчен тем, что не может ничего прибавить к уже рассказанному. Жиемурат, ни о чем больше не допытываясь, молча прихлебывал чай. Серкебай, чувствуя себя неловко перед гостем, решил продолжить беседу:
– А ты, братец, из какого рода будешь?
– Из кунградского.
– Отец и мать у тебя живы?
– Я еще мальчишкой был, когда они умерли.
– Оба?.. Ох, бедняга! – Серкебай сокрушенно помотал головой. – А матушка твоя – из какого рода?
– Мои родичи по матери – из рода кенегес.
– О!.. – обрадовался Серкебай. – И моя мать из этого рода! Выходит, мы с тобой боле[8]!
– Выходит, так, – Жиемурат рассмеялся. – Видите, я знал у кого остановиться!
Со вчерашнего дня Серкебая мучало любопытство, кто же такой его гость, откуда, чем занимается? Но он не знал, с какого боку к нему подступиться. Шутка Жиемурата придала хозяину решимости, он спросил:
– Ты работаешь где или учишься?
– Отучился!
– Ага. Значит, работаешь. И что же, это работа у тебя такая – разъезжать по аулам?
– Да не совсем так. Больше на месте сижу.
– А к нам зачем пожаловал?
– По одному важному делу.
Жиемурату пока не хотелось говорить, что его прислали организовать здесь колхоз.
– Уж не ищешь ли невесту? Так тут ничего путного не подберешь.
– Нет, жениться мне не к спеху.
– Так... У нас, конечно, имеются такие, кто не уплатил налогов... Вот, заглянул на днях лесничий, сказал, кто сколько должен за дрова.
Встретив недоуменный взгляд гостя, Серкебай умолк и красным платком не первой свежести вытер лоб, на котором от напряжения, выступила испарина. Он бы охотно продолжил расспросы, но неудобно было приставать к человеку, заведомо не желающему отвечать.
А Жиемурат, понимая его состояние, испытывал чувство вины перед ним: в самом деле, к нему – с открытой душой, а он в прятки играет! И чего, собственно, ему таиться? Верно молвится: бояться воробьев – не сеять проса. Серкебай – человек, вроде, неплохой и отнесся к нему доброжелательно. Почему не сказать ему прямо – ради чего он сюда приехал. Нужно ли вообще скрывать цель своего приезда? Все равно ведь придется о ней рассказать – не нынче, так завтра. Ну будет он бродить с загадочным видом по аулу – так люди начнут строить догадки, и кто знает, что они там напридумывают! Нет, правда лучше досужих толков!
– Вот что, Серкебай-ага. Не хотелось мне открываться, пока не осмотрюсь да не разберусь, что к чему... Ну, да уж ладно. Шила в мешке не утаишь. Меня прислали сюда из района, создать колхоз.
Серкебай смотрел на гостя с нескрываемым сочувствием и даже сожалеюще поцокал языком:
– Э, братец, хлебнешь же ты лиха! Аул-то тебе достался самый что ни на есть никудышный.
– Что делать! Не я выбирал – партия поручила. А раз дано указание – надо его выполнять.
Признание гостя пробудило в душе Серкебая неясную надежду и радость, но он ничем не выдал своих чувств. Он и верил и не верил Жиемурату. В самом деле: ведь Советская власть особую заботу, особое внимание уделяла бедноте. А почти все нынешние представители этой власти, как раз из бедняков: это вчерашние голоштанные крестьяне, батраки или чабаны, долгие дни и ночи проводившие на горных пастбищах. Им, советским работникам, всегда оказывается почет и уважение. И уж во всяком случае, посылая их в аулы, район дает им лошадей. И если Жиемурат говорит правду, если он и впрямь направлен сюда из района, организовывать колхоз, почему же он пришел пешком, почему районные власти пожалели для него лошадь? Нет, тут что-то не так... Ведь даже аулсоветский почтальон, и тот разъезжает на красавце-иноходце, отнятом у бая. А может, Жиемурат, хоть и начальник, но из байского рода? И такие ведь порой шли на службу к новой власти. Но с ними не особенно церемонились. Вот и Жиемурата послали в самый «трудный», неспокойный аул, даже не удосужившись предоставить ему коня.
Серкебай не знал, что и думать о госте. По виду-то он не похож на хвастуна и лжеца. Держится с достоинством. Серьезен. Скуп на слова. В то же время в нем не чувствуется байской самоуверенности. Он прост в обращении, разговаривает с Серкебаем как с ровней. Кто же он такой? Уж не подослали ли его к ним тайным соглядатаем – проследить, кто чем дышит, кто как относится к новым порядкам?..
Но не лучше ли еще послушать самого гостя?
И Серкебай спросил:
– Как же ты, братец, думаешь организовывать колхоз? Небось проведешь митинги да собрания и был таков?
– Как – не знаю. Все будет зависеть от обстоятельств. Надо сперва познакомиться с жизнью аула, с людьми.
Серкебай проникался к гостю все большим доверием. Нет, напрасно он сомневался в этом джигите, вдумчивом, взвешивающем каждое слово! И чем больше он убеждался, что гость говорит правду, тем труднее ему было скрыть свою радость. Серкебай испытывал какую-то внутреннюю окрыленность. Он с такой жадностью слушал Жиемурата и так был занят своими мыслями, что, наполняя пиалу чаем, чуть не перелил его через край. Заметив свою оплошность, он смутился и отлил чай в другую пиалу, сделав вид, что хочет его охладить. Осушив эту пиалу одним глотком, предложил Жиемурату:
