Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 63 страниц)
– Слушай, Дареке! Я ведь вроде у тебя в гостях. А где чай?
– Сам видишь: жена куда-то ушла.
– А ты бы сам разжег очаг да поставил чайничек. Я бы с полным моим удовольствием выпил пару – другую пиалушек.
В свою очередь, рассмеялся и Дарменбай:
– Э, братец, плохо ты знаешь мою жену!.. Ежели она хоть однажды увидит меня у очага, так потом все хозяйство на меня свалит и сама сядет на шею.
– Туго, гляжу, тебе приходится, – с беззлобной иронией подхватил Темирбек. – Опасаешься даже чай вскипятить! А мы вот подсобляем своим женам, когда тем некогда. И ни одна еще не села на мужнину шею. Живем без опаски и без оглядки.
– Будь я, как ты, пятидесятником, я, может, тоже ничего не боялся бы. Так ведь я пока всего лишь десятник. И авторитет у меня вот с этот ноготь. Покорись я своей женушке, взвали на себя ее заботы – так и остатки авторитета разлил бы, как айран.
Его излияния были прерваны появлением жены. Едва ступив за порог, Гулсим ринулась в наступление:
– И где тебя носит по ночам? Ишь, взял привычку: что ни вечер – так он из дома!
Однако, увидев гостя, она осеклась и, застыдившись, отвернула в сторону лицо.
Темирбек шутливо проговорил:
– Сказать, курдас[11], на кого ты похожа? На жену Насреддина-афанди, вот на кого! – и поскольку и Дарменбай, и его жена молчали, принялся с улыбкой рассказывать. – Слушай, Дареке, и мотай на ус. Так вот... Жена у Насреддина-афанди уж очень любила по гостям хаживать. Утро ли, вечер ли – она уж у кого-нибудь чай попивает да язык чешет. Однажды один из друзей афанди возьми да скажи ему: «Отчего это у тебя жена такая гулена?.. Нет у нас в ауле дома, где бы она не побывала». А Насреддин головой качает: «Это она-то гулена? Вот уж неправда! Была бы она и впрямь гуленой, так когда-нибудь заглянула бы и в мой дом». Слышишь, Дареке? Точь-в-точь – твоя Гулсим.
Гулсим, оценив шутку, расхохоталась:
– Вот уж неправда!.. Это мой муженек пропадает по ночам бог весть где, а я всегда виноватая.
Дарменбай, предупреждающе кашлянув, бросил исподлобья гневный взгляд на жену. Та смотрела на него с вызовом.
Чувствуя, что между супругами закипает ссора, Темирбек поспешил перевести разговор на другое:
– А знаешь, курдас, что тебе вскорости предстоит? Готовить прощальный той.
Гулсим подняла брови:
– Это по какому такому случаю?
– По наиважнейшему! – и отвечая ее недоумевающему взгляду, улыбнувшись, Темирбек объяснил: – Наш Дареке собирается стать большим начальством. Едет на четыре месяца в Турткуль, учиться. Вернется, так его тут же повысят в должности.
– Бай-бай! – всплеснула руками Гулсим. – Это, верно, про него сказано: обучишься музыке на старости лет, а играть будешь на том свете.
– Не смейся, курдас. Дело серьезное, – важно сказал Темирбек, пряча веселые искорки в глазах. – Из всех джигитов товарищ Муратов выбрал твоего мужа. Доверяет, значит, ему.
Дарменбай никак не мог взять в толк, шутит Темирбек или говорит всерьез, и сердито поглядывал то на него, то на жену.
Пока Гулсим готовила чай, Темирбек незаметно наблюдал за ней. От ее раздражения не осталось и следа. Перед ним была расторопная, послушная хозяйка. Она проворно хлопотала у очага, и когда подала чай, то Дарменбай засиял от удовольствия и с горделивым видом покосился на Темирбека: видал, мол, какая у меня жена?
Ставя перед гостем чайник, Гулсим виновато сказала:
– Ты уж прости меня. Не приметила тебя сразу – развоевалась, на мужа накричала...
– А, дело житейское. В семье и не то еще бывает.
После ухода гостя Дарменбай присел на край постели и задумался, почесывая в затылке. Как же все-таки быть с этой учебой? Темирбек, по сути, так ничего путного ему и не сказал. Все шутит. Или он вправду полагает, что Дарменбаю нужно учиться? Что ж, ежели так – то он, Дарменбай, поедет в город. Почему бы и не поехать? Может, потом и впрямь пересядет с ишака на коня...
Жена потянула его за рубашку:
– Что не спишь? Все дела на уме? Больше некому о них думать, как только тебе? Хватит тебе одному-то душой за весь аул болеть – пускай другие поболеют. Ложись!
Дарменбай, вздыхая, примостился возле жены, но долго не мог уснуть, все кряхтел, ворочался с боку на бок. Темирбек сказал, что и сам в охотку бы поучился... Действительно, а что в этом зазорного, в учебе. Зато потом он будет ровня с самим товарищем Муратовым. И уж ни перед кем не ударит лицом в грязь!
Голова у него тяжелела, тяжелела... Сквозь дрему он услышал, как петухи пропели побудку. Подумал напоследок: ладно, где наша не пропадала! Настоящий джигит должен с честью выйти из любых испытаний. Надо ехать – поеду. И погрузился в вязкий сон.
За окном медленно занимался рассвет.
8
Жалмен выделялся среди других крестьян высоким ростом, крупным телосложением. При такой фигуре несоразмерно узкими казались его плечи. Видимо, из-за своей массивности он ходил, чуть подавшись вперед тяжелым торсом, припадая то на одну, то на другую ногу. На широком, мясистом лице небольшой нос пуговкой выглядел бородавкой.
Говорят, что у людей такого богатырского сложения и душа широкая, открытая. Но Жалмен был хитер, как лиса, искусно петлял по жизни и умело приспосабливался к любой обстановке.
Как только в ауле появился Жиемурат, Жалмен поставил перед собой задачу любой ценой добиться его расположения. Однако на первых порах он не раз попадал впросак.
Так, высказываясь за то, чтобы обложить высоким налогом всех, кто воспротивится вступлению в колхоз, Жалмен думал убить одним выстрелом двух зайцев: с одной стороны, показать себя перед районным представителем ярым защитником колхозного строя, а с другой, вызвать недовольство крестьян, добиться, чтобы они разбрелись кто куда.
Но Жиемурат решительно возразил Жалмену. Тому пришлось дать задний ход и все сделать, чтобы загладить свой промах.
Он горячо поддержал предложение Жиемурата о посылке Айхан на учебу, и только благодаря его усилиям Серкебай был вынужден с этим согласиться. Но и Серкебая нельзя было против себя восстанавливать. К тому же вскоре Жалмен узнал, что на учебу собираются отправить и Дарменбая. Вот это уж никак его не устраивало. Ай да Жиемурат!.. Не успел обосноваться в ауле, а уж прибирает к рукам одного за другим самых дельных активистов. «Кует кадры». И если удастся создать колхоз, то он не будет нуждаться в руководителях и специалистах со стороны – а заимеет своих, доморощенных, пользующихся у крестьян устоявшимся авторитетом. Мудро задумано!.. Надо помешать этому. Но как?
У Жалмена гудела голова от злых, путаных мыслей. Может, задержать Айхан в ауле, – тогда и Дарменбай никуда не поедет? А, чепуха, ребячество! Все не то, не то... Что же предпринять?
Жалмен решил заглянуть к Серкебаю. На его счастье, Жиемурата дома не оказалось: он ушел к плотнику Нуржану. Удобно устроившись на кошме и дождавшись, когда Ажар выйдет из комнаты, Жалмен, дружески глянув на хозяина, спросил:
– Ты не серчаешь на меня за недавнее? За Айхан? Ты не должен на меня обижаться, я ведь старался для твоей же пользы. Не понимаешь? А ты пораскинь мозгами! Айхан после окончания учебы наверняка займет какой-нибудь важный пост. Свой человек в колхозе – плохо, что ли? Да это просто везение! К тому же – женщина. Ты же знаешь, как советская власть к ним относится. Ежели она и ошибется, так с нее строго не взыщут. Им во всем потачка! Ну, уразумел, наконец? Предположим, Айхан назначат колхозным счетоводом. Тогда можешь считать, что это ты водишь по бумагам ее ручкой!
Серкебай, слушая его, довольно кивал головой. Потом осторожно спросил:
– Так ведь едет не только Айхан... Вон и Дарменбай... А он человек Жиемурата.
В душе Жалмен одобрил беспокойство Серкебая, но ему не хотелось распространяться на эту тему, он сейчас предпочитал не говорить – слушать. Поэтому он только отмахнулся от слов Серкебая:
– А, пускай едет! Эка важность! Да его сколько ни учи, как был неотесанным мужиком, так и останется.
– Э, не говори так! – возразил Серкебай. – Новая власть – она знает, что делает. Наседка, и та способна научить своих цыплят уму-разуму. И уж ежели наверху всерьез возьмутся за это дело... учить, значит, простой народ... так многие выйдут на широкую дорогу: слабые окрепнут духом, темные разумом. Посуди сам: могло ли нам прежде прийти в голову, что вчерашние босяки, голь перекатная, батрачье, пастухи, которые и со стадом-то не всегда управлялись, байские работники, не смеющие хозяину и слова сказать поперек, когда-нибудь станут у власти? А ныне они – всему хозяева, всюду в начальниках, и распоряжаются всем так, будто сроду этим занимались. Э, недаром говорили ишаны: ежели хан вступает на трон, так и ума у него прибывает. Ты говоришь: неотесанный. Погоди, ты еще увидишь, как он будет тут командовать, когда вернется с учебы! Всем рога скрутит... Аул наш, верно, неподатливый... Так ведь надень уздечку на самого норовистого коня, он и присмиреет. Сколотят у нас колхоз, соберут в него людей и скажут Дарменбаю: «А ну, дорогой, давай, бери бразды правления в свои руки! И он, ухватившись покрепче за узду, потянет аул – куда ему нужно, и будь уверен, никто и не пикнет, и пальцем не пошевелит, пойдут – куда их поведут, как отара за чабаном.
Жалмен терпеливо дослушал его до конца, усмехнулся:
– Ты у нас, оказывается, оратор! Разливаешься, как соловей. Ладно, это я шучу. Ты верно говоришь. И тем более следует послать Айхан на учебу! Чтобы в руководстве была и наша рука.
Он помолчал, потом, вытянув шею, подавшись к Серкебаю, уже тише произнес:
– Сереке, помнишь, я тебе говорил об одном человеке? Так его надо ждать со дня на день. Сам увидишь – ума ему не занимать стать, и душой тверд: к тому же – деловой, энергичный, не из болтунов. Уж вместе с ним мы что-нибудь сообразим... И в атаку!
Серкебай достал из кармана небольшую тыкву-горлянку с насыбаем, жевательным табаком, но не стал закладывать насыбай под язык, а, держа табакерку в руках, раздумчиво проговорил:
– Насчет Айхан я с тобой согласный. Сперва, правда, не хотелось мне ее отпускать, а потом смекнул – не зря же ты мне такое советуешь... Пускай едет. Как бы вот только Дарменбая удержать.
Он словно угадал мысли самого Жалмена. Тот про себя похвалил Серкебая: ишь, тоже не лыком шит, с ним можно иметь дело! Хорошо, что заставил его разговориться!
Вслух же Жалмен сказал:
– Туг надо одно помнить: ни в коем разе не агитировать самого Дарменбая! Он теперь пляшет под дудку Жиемурата, советуется с ним по каждому пустяку. Начнем его обрабатывать, так он тотчас донесет Жиемурату. Так что Дарменбаю – ни слова, не то накличем на себя беду.
– Я и сам думаю: с ним каши не сваришь, – согласился Серкебай. – А что, если действовать через его жену, а? Сам знаешь, какая это скандальная баба. Намекнем ей, что Дарменбай давно надумал податься в город да остаться там навсегда, женившись на другой... Так она на весь аул шум поднимет, и никакому Жиемурату с ней не сладить. Уж будь уверен, она засунет обе ноги Дарменбая в один сапог.
На некоторое время воцарилось молчание: нужно было поразмыслить над этой идеей.
Вытащив из кармана платок, Жалмен громко высморкался, не спеша заговорил:
– С женщиной может столковаться только женщина. Что если твоя Ажар займется женой Дарменбая? Пусть потолкует с ней по душам, заронит подозрения насчет ее муженька.
– Это, конечно, можно... Только вдруг Гулсим скажет: ты бы лучше присматривала за своей дочерью?.. Что ей ответить? Ведь наша Айхан тоже уезжает в город, а она девушка.
– Вот именно! Девушке-то что? Ей все равно когда-нибудь уходить из семьи. А вот ежели семью бросит Дарменбай? Это для Гулсим – нож в сердце! Пусть ей твоя жена так и объяснит.
– Ну, а как Жиемурат дознается, что Ажар голову морочила хозяйке Дарменбая?
– А в чем он может ее обвинить? Может, она за дочь, за Айхан, беспокоилась. Дочка едет в город с мужчиной. Какую мать это не озаботит? Вот она и надумала воспрепятствовать этому, сделать так, чтобы Дарменбай остался дома. Ясно? Ха-ха, да ежели Гулсим лишь во сне увидит, что Дарменбай женился в городе, и то уцепится за своего муженька обеими руками. Недаром говорится: даже пес свою плошку ревнует.
Серкебая одолевали сомнения. Ох, впутается он с этим делом в нехорошую историю. Но ему ничего не оставалось, как подчиниться Жалмену. Такая уж теперь у него судьба: во всем покорно следовать за батрачкомом, выполнять его советы и указания, помогать словом и делом. Он связан по рукам и ногам!
* * *
Так как Жиемурат с утра уходил к плотнику Нуржану, который мастерил для него мебель, то днем дом Серкебая пустовал и лишь к вечеру начинали собираться люди. Вечером поговорить с Серкебаем с глазу на глаз было невозможно. Поэтому Жалмен пришел к нему на другой день после их беседы о Дарменбае и, убедившись, что хозяин один, требовательно спросил:
– Ну, как? Говорил с женой?
– Все сделал, как условились. Растолковал ей, что она должна сказать Гулсим. Не беспокойся, уж моя Ажар сумеет напустить туману!
– Так... Вели ей действовать поосторожней. Не стоит выкладывать все сразу – пускай начнет разговор издалека и вливает ей в душу яд по капле, по капле... Тогда она вберет каждое слово Ажар, как песок воду. Ясно? Тут без хитрости не обойтись.
– Учту, Жалеке.
– Нам необходимо соблюдать осторожность. Не то попадемся им в лапы... Вот о чем я хотел тебя предупредить. Осторожность и еще раз осторожность!
– Да хватит меня учить! – обиделся Серкебай. – Я ведь тоже не зря прожил свои пятьдесят лет.
Жалмен вел разговоры не только с Серкебаем – он приглядывался и к другим людям, исподволь прощупывал их.
У него теперь была одна забота: собрать вокруг себя надежных помощников. Вон Жиемурат – всего несколько дней в ауле, а сколько уже успел привлечь к себе и белсенди, и простых крестьян! И он, Жалмен, тоже должен искать прочную опору. Особенно – из молодежи.
Перед его мысленным взором прошли все парни и девушки аула. На ком же остановиться, на кого готовить силки? Народ-то все сомнительный, ни на кого нельзя положиться! Ох, и времечко наступило... Шамурат? Нет, с ним надо ухо держать востро – комсомолец, из ретивых и непокорных. Может, Отеген? Отеген... Все чаше мысли Жалмена возвращались к этому парню. Увалень, и особой сообразительностью не отличается... Зато языком зря трепать не любит. Жадный, самодовольный, мстительный. Так ведь выбирать-то не приходится. А что мстительный, это даже хорошо. Мнения своего не имеет... Но уж если заберет что в голову, так упрется и будет стоять на своем – канатами его не сдвинешь! А ежели потерпит неудачу, так особенно не переживает, не вешает носа, не прячется в кусты. Что ж, Жалмену как раз такие и подходят – упрямые, самолюбивые. Жалмен для Отегена – большой авторитет, парень перед ним даже заискивает, не раз с подобострастием уверял, что аул, мол, пропал бы без такого батрачкома, да и ему Жалмен – как отец родной.
Родители Отегена в разговорах с Жалменом часто жаловались на сына: и несмышленый-то он, и своевольный. И при Жалмене строго наказывали своему чаду: «Во всем слушайся нашего батрачкома! Он плохого не посоветует. Свой нрав-то перед ним не выказывай... Недаром молвится: лучше быть под мышкой у хорошего человека, чем на голове у плохого!»
Жалмен прежде не слишком-то жаловал Отегена, относился к нему с пренебрежением. Но как раз Отеген ему и пригодится. Он должен прибрать парня к рукам, сделать своим верным слугой!.. Хм... Отеген уже становится джигитом, ветерок любовного вожделения щекочет ему ноздри... Но с девушками он неуклюж, не умеет ни шуткой перекинуться, ни поухаживать – только пожирает их жадным, похотливым взором. И верный способ затянуть его в сети – это посватать ему какую-нибудь красавицу. Если Жалмен этим займется, так парень наверняка окажется у него под сапогом! И не след это дело откладывать!
Обуянный нетерпением, Жалмен отправился к Садыку – сватать его дочь за Отегена.
9
Со дня приезда в аул Жиемурат лишь однажды смог побывать в районе.
Он зашел в местное отделение ГПУ, попросил ускорить следствие по делу об убийстве Айтжана. И порекомендовал Жалмена как человека, который способен оказать им непосредственную помощь. Кандидатура Жалмена, видимо, всех устраивала, в ГПУ пообещали, что будут поддерживать с батрачкомом тесную связь.
Когда Жиемурат, вернувшись и позвав к себе Жалмена, рассказал ему о переговорах в ГПУ, тот не стал скрывать своего удовлетворения:
– Молодец, правильно сделал! Уж я сил не пожалею, чтобы разоблачить подлого врага! Я сам поведу в ауле тайное расследование. Согласен?
Серкебай, присутствовавший при этой беседе, так и обмер – от страха и восхищения перед Жалменом.
А батрачком продолжал, горделиво выпятив грудь:
– Да если бы я был в ауле, когда убили нашего Айтжана, так негодяи не ушли бы далеко! Я бы насыпал им соли на ступни!
И он, вздохнув огорченно, добавил:
– Жаль – опоздал!
– Нет, Жалеке, еще не поздно, – сказал Жиемурат. – Уверен, мы еще нападем на след бандитов. Разыщем их – хоть под землей! В этом, запомни, я крепко на тебя надеюсь.
Жалмена распирало от радости и спеси, он был доволен тем, как сыграл свою роль. Еще бы: добился у Жиемурата полного и безусловного доверия!
С трудом оторвав от кошмы свое грузное тело, Жалмен тяжело поднялся и, распрощавшись с Жиемуратом и Серкебаем, поспешил к суфи[12] Калмену.
Он застал суфи дома. Тот сразу смекнул, что Жалмен явился к нему неспроста. А по тому, как батрачком по-хозяйски разлегся на подушках и с какой жадностью съел лепешку, схватив ее с дастархана, суфи догадался, что Жалмен успешно справился с каким-то делом и полон самодовольства.
Оглаживая свою густую черную бороду, суфи спросил:
– Какие новости, сын мой?
– Отличные, ага! – Жалмен проглотил непрожеванный кусок лепешки, икнул. – Мне здорово повезло. Я нынче на самом лучшем счету у районного представителя. Он мне во всем доверяет. И ежели теперь кто надумает встать у меня на дороге, – он угрожающе нахмурился, – так я его мигом сровняю с землей!
– Дай-то бог, сын мой! – суфи молитвенно возвел глаза к потолку. – Уж мы на тебя надеемся, потому только и живы, что держимся за твой подол. Аллах не оставит своей заботой человека, преданного ему, не забывающего повторять «калиму». Все же, сын мой, я опасаюсь твоего Жиемурата. У таких, как он, нюх тонкий. Не лучше ли совсем от него избавиться?
– Нет, ага, это было бы неосторожно. Подумай сам: вчера Айтжан был убит, потом – Жиемурат. Это всполошило бы районные власти. И кому бы больше всего досталось? Активистам. И, в первую голову, мне. Уж за нас бы крепко взялись, не сомневайся! А сейчас нам надо об одном позаботиться: чтобы закрытый котел так и остался закрытым. Разумеешь, о чем говорю? Тут еще такое дело... В ГПУ – слава Жиемурату! – на меня полагаются в расследовании убийства Айтжана. Так что стоит мне только на кого навести подозрения, так его тут же и схватят. Уяснил, что нам это дает? Мы можем убрать с дороги любого, кто будет нам мешать!
– Не «выдать» ли тебе Темирбека?
– Исключено, ага. Против него никаких улик: в тот день он был на заседании в райсовете. Да и Жиемурат верит ему, как самому себе. Или... хм... как мне. Мы с Темирбеком вне подозрений.
– Значит, нужны улики? Тогда не стоит с этим торопиться. Если ты укажешь на кого-нибудь без достаточных оснований, так на тебя же станут косо смотреть. Еще, не дай бог, лишишься доверия, завоеванного с таким трудом. Надо последить за людьми – кто для нас опасней... И вырыть ему яму, в которую он наверняка рухнул бы!
– Точно!.. И тогда пусть попробуют оскалить на нас зубы!
– Все-таки... как с Жиемуратом?.. Ведь если оставить его в живых, так он будет добиваться своего – и, не ровен час, добьется?!
– Не добьется. Потому что мы этого не допустим! Мы будем чинить ему помехи – и когда в районе увидят, что он не справляется с порученным ему делом, то его отзовут и накажут.
Суфи задумался, прикрыв глаза, казалось, он дремал.
Жалмен, пошарив глазами по юрте и узрев кувшин с молоком, попросил налить ему в миску: одними лепешками он не насытился. Наполняя миску густым кислым молоком, суфи проникновенно сказал:
– Борода у меня черная – а душа перед тобой и перед исламом бела, как это молоко. Верь в мою преданность тебе и нашему делу!
Жалмен, однако, не склонен был до конца доверять суфи. Это был человек хитрый, приглядчивый, осторожный. Жалмен и зашел-то к нему, чтобы лишний раз продемонстрировать уверенность в своих силах, прочность своего положения, все растущего авторитета и этим подбодрить суфи, вдохнуть в него веру в успех задуманного.
Перед уходом он твердо заявил:
– Тебе не о чем волноваться, суфи-ага. Сейчас нам нелегко приходится, ничего, как-нибудь переживем. Не за горами время, когда сбудутся наши чаяния, и мы окажемся на коне! Ежели будет на то воля аллаха – скоро мы подомнем под себя этот аул, возьмем вожжи в свои руки!
* * *
В район Жиемурат наведался, чтобы рассказать о своих первых шагах в ауле и посоветоваться насчет дальнейших. Почти все райкомовцы одобрили и его действия, и планы на будущее, в том числе намерение отправить на учебу Айхан и Дарменбая. Это он должен был сделать в течение двух недель, а пока хоть немного подучить их грамоте, усадить за букварь.
Жиемурат пообещал Багрову, что сам примет над ними шефство. И тотчас по приезде в аул начал заниматься с обоими.
Айхан оказалась способной ученицей, она на лету схватывала все, что говорил Жиемурат.
Но и Дарменбай старался от нее не отставать: в нем взыграло самолюбие джигита.
Как-то вечером все трое сидели в комнате Жиемурата. Дарменбай отвечал вчерашний урок. Бедняга, видно, плохо его выучил, запинался, мямлил что-то невразумительное, и Айхан то и дело прикрывала ладонью рот, пряча улыбку.
Жиемурат, хотя и его тянуло улыбнуться, сохранял серьезность, слушал Дарменбая спокойно, не горячась, не сердясь. Так же сдержанно он приступил к объяснению следующего урока. Терпеливо, по нескольку раз он втолковывал, как называется та или иная буква, а потом заставлял Дарменбая повторять эти названия и выводить буквы на бумаге. После этого его подшефные должны были из только что выученных букв составлять слова.
Когда Жиемурат замечал, что ученики его устали, он давал им передышку. Правда, делал он это в основном из-за Дарменбая. Айхан занималась в охотку, быстро все запоминала, прилежно переписывала то, что писал Жиемурат.
Дарменбай же, уже вскоре после начала урока, принимался каждую минуту переспрашивать Жиемурата, у него вылетало из головы даже то, о чем только что говорилось.
Вот и сегодня по всему было видно, что Дарменбая сморила усталость. Он, правда, крепился, старался не выдать себя, во все глаза смотрел на Жиемурата, но на вопросы отвечал сбивчиво, и лоб его был в испарине. Жиемурат, бросив на него понимающий взгляд, предложил:
– А не подышать ли нам свежим воздухом? Прогуляемся, Дареке?
Дарменбая не нужно было упрашивать.
Айхан осталась дома, а Жиемурат с Дарменбаем вышли на улицу. Во дворе Жиемурат обратил внимание на турангиль – старый, сгорбленный, с искривленными ветвями. Он и прежде замечал это дерево, но проходил мимо, не особенно к нему приглядываясь. А сейчас подумал:
«Ничего не скажешь, хозяйственный мужик Серкебай. И дальновидный. Хоть дерево и старое, а он его оставил. Пока подрастут молодые деревья – можно укрываться от солнца в тени старика турангиля».
Они поднялись на береговую дамбу большого арыка, рассекающего аул надвое. Отсюда аул был виден как на ладони. От густого леса, на опушке которого он находился, веяло знобким ветерком. Шевелились редкие, последние листья на причудливо переплетенных ветвях турангилей. Поздняя осень...
Дарменбай исподволь наблюдал за Жиемуратом. Тот стоял выпрямившись, чуть выставив грудь: стройный, сухощавый, плечистый. Лицо смуглое с широким открытым лбом и прямым носом. Густые черные брови, нависавшие над глазами, делали его строгим. Улыбался он лишь уголками губ, но при этом все лицо светлело, становилось мягким, добрым.
Почувствовав на себе взгляд Дарменбая, Жиемурат посмотрел на него в упор, и тот, не выдержав, отвернулся и с каким-то ожесточением, злясь на самого себя, пнул попавшийся под ногу сухой пень. Ох, какой пронзительный, грозный взор у этого человека – невольно хочется отвести глаза!
Жиемурат, достав из кармана папиросу, жадно затянувшись, подставил лицо ветру:
– Добрый ветерок! – улыбчиво щурясь, он кивнул на крестьянина, провеивавшего на хирмане зерно. – Видишь, хорошие хозяева не теряют даром времени. Для них и ветер – помощник.
Складки на его лице разгладились, глаза потеплели. Он тронул Дарменбая за локоть, предлагая продолжить путь; они сошли с дамбы и двинулись по направлению к хирману, где трудился, вкупе с ветром, крестьянин. Долгое время оба молчали.
Затянувшуюся паузу нарушил Дарменбай:
– А знаешь, Жиеке, какой шум подняла вчера моя женушка?
– Из-за чего же?
– А все из-за этой... из-за учебы.
– Хм... Может, были какие другие причины?
– Да нет. Понимаешь, вбила себе в дурную голову, будто я, коли уж уеду в город, так домой больше не ворочусь. Ну, спутаюсь там с какой красоткой на высоких каблуках.
В глазах Жиемурата мелькнули веселые искорки:
– Так она у тебя ревнивая?
– Ого! За каждым моим шагом глядит.
– А ты не обращай на ее слова внимания. Мало ли что женщина сгоряча может нагородить! Их только слушай... Погоди-ка, Дареке... Ты вот сказал: вбила себе в голову. А может, кто другой решил ее попугать? Чтобы задержать тебя в ауле?
– Н-не знаю... Она и сама у меня хороша: попадет ей вожжа под хвост, так только держись!.. Ух, баба!
За разговором они и не заметили, как очутились возле хирмана с усердным крестьянином. Он уже сметал в кучу провеянное, алое, как кровь, просо.
Это был старик, с седыми волосами, в которых запуталась солома, с серым от пыли, усталым лицом.
– Ассалаума алейкум, Омирбек-ага! – с уважением приветствовал его Дарменбай.
Жиемурат тоже почтительно поздоровался со стариком, о котором уже много слышал.
Омирбек выпрямился, рукавом вытер запыленные веки и лоб:
– Хау, рад вас видеть. Проходите, братцы, не стесняйтесь.
– Удачи вашему хирману! – пожелал, по старому обычаю, Жиемурат.
– Да сбудутся твои слова! – ответил Омирбек. Бросив на солому свой гурек – деревянную лопату, он подошел поближе к Жиемурату и, еще раз обмахнув лицо рукавом, выжидательно уставился на него.
– Как здоровье, ага? – спросил Жиемурат. – Как женге, дети? Все живы-здоровы?
– Спасибо, сынок. Пока все слава богу.
– А как полагаете, Омирбек-ага, проса вам на зиму хватит?
Старику по душе пришлась и вежливость незнакомого джигита, и то, как он заботливо интересовался его семьей, его делами и будущим.
– Рад вашему приходу, дорогие, от души рад, – повторил он и жестом пригласил их сесть. – Присядьте, отдохните. Что-то и я малость притомился.
Он кряхтя уселся прямо на земле. Жиемурат, расположившись возле, изучающе разглядывал старика. Годы согнули его, выбелили волосы, опутали лицо морщинами, по всему угадывалось, что позади у этого человека – тяжкая жизнь неутомимого работяги, и однако же весь он светился радушием, доверчивостью, добротой.
Судя по открытому взгляду и по тому, с какой готовностью отвечал он Жиемурату, – старик не отличался замкнутостью, не был скуп на слова – казалось, спроси его о чем-нибудь, и он выложит перед тобой душу, поведает историю своей жизни – с детских лет и до нынешнего дня.
Вот и сейчас, не дожидаясь даже вопросов, он с добродушной улыбкой заговорил:
– Ты вот любопытствовал насчет проса... А я одно скажу: ведь нынче мы живем при Советской власти, да пребудет она во веки веков! Прежде-то какая была моя доля? Ни клочка земли. Нужда горькая да голод. Бывало, с утра до ночи гнешь спину, надрываешься, а в брюхе все пусто. И летом, и зимой землю потом поливаешь, а жене и детям так и не удается поесть досыта, да и сам об одном мечтаешь: хоть бы разок завалиться спать сытым, почесывая от удовольствия туго набитое брюхо... Женге тоже работала, прислуживала в байском доме, да что проку? Слова доброго, и то не слышала от хозяйки.
Голос у старика дрогнул, на лицо набежала тень. Немного помолчав, он глубоко вздохнул и уже с удовлетворением заключил:
– Теперь – другое дело. Советская власть землю мне дала. Худо ли, бедно ли, но, даст бог, проса у меня в этом году будет батманов[13] двадцать-тридцать. И никто пока жадными лапами к нему не тянется – не то, что в прежние времена.
– А кроме проса, сеяли что-нибудь? – поинтересовался Жиемурат.
– Хлопок посеял – около двух танапов[14]. Только год-то оказался неурожайный. Все же получу пудов сорок-пятьдесят. Раньше-то и того не было.
– Зачем же довольствоваться малым?
– А что делать? Земли много – силенок не хватает.
– Ну, это беда поправимая.
У старика заблестели глаза:
– Поправимая, говоришь? А как ее одолеть?
Жиемурат придвинулся к нему поближе, произнес как можно убедительней:
– Вы, ага, верно, уж слышали про колхозы? Вот и вам надо объединиться в колхоз. Одно дерево не устоит и на слабом ветру. А лесу и ураган не страшен! Так ведь?.. Земля сейчас у всех имеется. Но ее нелегко обработать в одиночку – сами говорите. А сколько земли лежит нетронутой! Всем вместе-то и ее можно поднять!
Старик задумался, упершись взглядом в землю. Потом поднял голову, тихо сказал:
– Вот и Айтжан, бедняга, то же говорил... Да разве нам это по плечу? Колхоз... Это для нас все одно, что плыть на лодке по замерзающей реке.
– Это отчего же?
– Так ведь у кого во дворе голо, а у кого – арба, пара быков. Как к ним подступишься? Аул-то больно недружный.
– Да от колхоза всем будет выгода! Объединитесь в колхоз, так государство вам поможет. Даст трактор – пахать вашу землю. А трактор – сила! А у кого быки, арбы есть – так что от них толку, если в хозяйстве рабочих рук – раз, два и обчелся? В колхозе же все можно распределить с пользой да разумом.
– Ох, сынок! – Лицо старика расплылось в недоверчиво-радостной улыбке. – Твоими бы устами да мед пить. Так-то я за колхоз!
Жиемурат, где-то в глубине сердца и ожидавший от него такого ответа, посмотрел на старика с нежностью.
Омирбек же вскочил вдруг с места, приложил руку козырьком к глазам, вглядываясь в дорогу:
– Обождите-ка, никак моя старуха ковыляет. Не иначе с обедом. Вот и славно – поедим вместе, потолкуем.
– Спасибо, ага, – поспешно отозвался Жиемурат. – Некогда нам. Не до обеда.
– Неужто так и уйдете, не отведав нашего угощенья?
– Дела, ага. Уж не обижайтесь.
Видя, что гости твердо вознамерились покинуть его, Омирбек закричал своей жене, хотя она была еще далеко и вряд ли что могла услышать:
– Пай, пай, несчастная! Ишь, плетется, словно кляча! За смертью идешь, что ли, каждый свой шаг считаешь?! А ну, побыстрей, побыстрей! Вспомни-ка свою молодость!
