Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 63 страниц)
Кутымбай, вполне удовлетворенный разносом, который устроила дорогим гостям тетушка Айша, решил теперь сжалиться над раздосадованным женихом, утешить и обласкать его.
– Не огорчайся, душа моя Дуйсенбай, – сказал он, дружески обняв жениха за плечи. – Это не женщина – дьявол. Она кого хочешь словами запутает, словно коня стреножит. Совершенно стыда не имеет старуха!
– Ну, теперь, я думаю, твои джигиты успокоятся? – еще никак не мог прийти в себя Дуйсенбай. – Или ваши обычаи таковы, что, пока не опорожнятся карманы жениха, ему не дадут покоя. Не свадьба – сплошные неприятности.
– О дорогой жених, зато, я надеюсь, после свадьбы у тебя будут уже только одни удовольствия, – и Кутымбай похотливо осклабился. – Ладно, не волнуйся, поборов больше не будет... Ты, девушка, – неожиданно обратился хозяин к Джумагуль, – пригласи-ка теперь к нам какого-нибудь приятного собеседника.
Когда Джумагуль вышла, усатый сказал Кутымбаю:
– Красивая девушка. Ты, хитрец, блаженствуешь, наверное, с нею? А? Ха-ха...
Польщенный этим предположением, Кутымбай тоже рассмеялся, но тут же услышал многозначительное покашливание Айтен-муллы, понял его намек и сообщил усатому серьезно:
– Нет, Таджим, эту девушку я решил выдать за нашего почтенного муллу. Вот он, счастливчик!
Айтен-мулла приосанился, с чувством собственного достоинства обвел взглядом всех присутствующих и скромно опустил глаза.
– Она чья же дочь? – несмело спросил дуйсенбаевский мулла.
– Зарипбая из рода ашамайлы.
– Разве Зарипбай бросил свою жену? – удивился мулла. – Вот новость!
– Эге, этой новости уже четыре года. Моя жена приютила их в нашем ауле, мать и дочь.
– Навещает их Зарипбай? – поинтересовался мулла и тем снова навлек на себя немилость Дуйсенбая.
– Что же он, не мужчина, чтобы слюни распускать над каждым своим плевком?
– Зарипбай очень достойный человек, – поддержал его Кутымбай. – Вспомните, как он вел разговор с Турдыклычем, который в Кунграде войско собирает! Нет, Зарипбай смелый человек, настоящий каракалпак!
– В наше время кто хочет выжить, обязан быть смелым! – с явным упреком бросил Таджим.
Кутымбай посмотрел на него вопросительно, решил, что этот упрек наверняка адресован кому-то другому, и заговорщически произнес:
– Разве можно все, что накопил за целую жизнь, отдать вот этим босякам? Сказки это, будто такая власть пришла. Какая же может быть власть без богатства, без сильных и слабых? Я души б своей не пожалел для человека, который бы поднял восстание против этой власти!
– Зачем этому человеку твоя душа? – неприязненно отмахнулся Таджим. – А деньги для него ты не пожалеешь?
Кутымбай не на шутку разгневался:
– Говоришь так, будто аллах тебя своим щитом назначил! А кто Шайдакова живым пропустил через эти края?!
Таджим поднялся, грозно сжал кулаки. Дуйсенбай почувствовал приближение ссоры. Не зная, как предотвратить ее, взволнованно вертел головой то в сторону Кутымбая, то в сторону Таджима:
– Ну зачем кричать? Зачем шум подымать?
– Испугался? – всем гневом своим обрушился на него Кутымбай. – Сменил мужское сердце на заячий хвост?
– Сердце мужчины – не расшитая тюбетейка, чтоб красоваться ею перед каждым встречным! Даст бог, еще будет случай сравнить мужество наших сердец, – рассудительно ответил Дуйсенбай. – А криком ничего не докажешь. Только лишний раз убедишься, что и стены имеют уши.
Слова жениха подействовали: Кутымбай и Таджим примирительно переглянулись и сели на прежние места. И когда в юрте снова воцарились мир и согласие, Дуйсенбай сказал:
– Мне тоже хочется поговорить с тобой о важных делах. Для того вот и Таджима взял с собой. Но не сейчас. И не здесь. Отложим.
Все присутствующие молча согласились с доводами Дуйсенбая. Только Таджим отодвинулся к опорной решетке и, улегшись на спину, задумчиво наблюдал, как яркие, быстрые искры струятся сквозь шанарак – решетчатое отверстие в куполе юрты.
Долгое молчание нарушил мулла, которого привез с собой Дуйсенбай:
– Такие слухи ходят в народе, будто большои набирают людей из наших аулов для обучения в русских школах. Чтоб против шариата наставить их, против аллаха... Мало того, что землю беднякам раздают, теперь еще...
Но Дуйсенбай не дал мулле закончить, прервал его, будто схватил за язык:
– Шайтан безмозглый! О чем сейчас договорились? Будет время, обо всем потолкуем!
– А ваш уважаемый мулла не лопнет, если не сообщит какой-нибудь дурной новости? – мрачно поинтересовался Кутымбай, и Таджим из своего угла добавил:
– Чем сеять такие слухи, лучше бы проклял тех отступников. Все равно для них уже могила приготовлена.
Мулла, который и до сего времени чувствовал себя поверженным и виноватым, теперь и вовсе скуксился. Прижав колени к тощему животу, он сидел в уголке, как побитая собака. Казалось, скажи ему сейчас Дуйсенбай еще хоть одно резкое слово, и мулла жалобно заскулит.
Выйдя из душной байской юрты на свежий воздух, Джумагуль вздохнула полной грудью. Все-таки как хорошо, что есть это звездное небо, этот широкий степной простор. Чтобы привыкнуть к окружающей темноте, она на мгновенье закрыла глаза.
Кутымбай не сказал ей, кого позвать в юрту. Но Джумагуль догадалась: Нурыма – доверенное лицо бая, злейшего врага всех жителей аула. Встречаясь с ним на улице, девушка готова была юркнуть в любую мышиную норку. Но Нурым, понадобись ему Джумагуль, и там разыскал бы ее. Спасения от Нурыма не было нигде и никому. Жестокий, бессердечный человек. А попробуй кто пожаловаться баю, и сам же жалобщик бывал наказан.
Немного поразмыслив, Джумагуль решила, что искать Нурыма нужно в доме Бибигуль. Где ж еще мог находиться сегодня байский прислужник?
Еще не доходя до знакомой юрты, Джумагуль услышала громкие голоса, плач, перебранку.
– Выслушай, отец! Прошу тебя, выслушай! – надрывался высокий женский голос, в котором Джумагуль без труда узнала мать Бибигуль. – Пока я жива, моя дочь не выйдет замуж за старика!
Не осмелившись войти, девушка остановилась на улице.
– Эх ты, ослица длинноухая! Недаром говорят: женщину и ослицу бог вылепил из одной глины. – Это был глухой сиплый голос Нурыма. – Подумай сама, хотим возвеличить вас, оказать честь твоей нищей дочери, а ты упираешься! Бог бросает к твоим ногам богатство и радость, а ты не хочешь нагнуться, чтобы поднять этот дар.
– Мне не нужно вашего уважения! Убирайтесь!
– Одумайся, женщина! Какие слова ты говоришь?!
– Я не хочу блаженствовать, отдав родную дочь на мучения! – не унималась мать Бибигуль.
– Ты б хоть мужа своего послушала!
Сквозь камышовую циновку Джумагуль видела теперь все, что происходило в юрте. Бибигуль там не было. «Наверное, к соседям отправили, чтобы не видела, как издеваются над матерью», – подумала девушка и снова прильнула к циновке.
– Ну, хватит. Перестань, – миролюбиво начал отец Бибигуль. – Сейчас уже дочь приведут. Успокойся. Своими криками только дочку расстроишь. Дело ведь все равно уже сделано, обратно не вернешь.
– Это ты... ты во всем виноват! Ты выдаешь свою дочь не за человека – за богатство! Теперь я знаю: твоя борода не от возраста побелела, солнце ее выжгло, как тряпку!
– Эй-эй-эй, – укоризненно покачал головой Нурым, – разве может жена так оскорблять своего мужа?! Совсем некрасиво. Услышат такие слова, никто на вашей дочери не женится. По матери о дочери судят... Слава аллаху, отец еще у нее настоящий мужчина, – пустился Нурым уже на откровенную, грубую лесть. Чтобы окончательно перетянуть отца Бибигуль на свою сторону, он положил руку ему на плечо, крепко сжал. – А в общем, дело ваше. Я думал, со свадьбой поправится немного ваше хозяйство, жизнь полегче станет... Решайте сами... А о Дуйсенбае не беспокойтесь – за него любая девушка с радостью пойдет. – Он протянул руку к папахе, висевшей на решетке юрты, всем своим видом показывая, что готов уйти. Отец Бибигуль с беспокойством поглядел на жену, на папаху, от которой, казалось ему, зависела сейчас вся их жизнь, и судорожно схватил Нурыма за локоть.
– Ты не сердись, дружок. Хозяин этого дома я! Ты меня слушай. Зачем вести разговоры с глупой женщиной! Я сейчас ее образумлю, – и как-то очень неуверенно, без злости и гнева, отец Бибигуль ударил жену по лицу. Женщина вскрикнула, свалилась на пол.
Нурым не стал разнимать их. Он стоял в стороне, ждал, чем закончится эта сцена.
А мать Бибигуль упорствовала, не сдавалась: После каждого нового удара она повторяла все громче и истеричней:
– Не отдам!.. Не отдам свою дочку!.. Убей – не отдам!..
– Ах ты, проклятая! – уже распалившись, кричал муж. – Скажешь Бибигуль хоть слово, уши отрежу! Да ты понимаешь, дурья башка, такое счастье раз в жизни приходит. А ты его гнать?! – И новые удары сыпались на голову, спину, в живот и бока строптивой жены.
Побои не убедили мать Бибигуль. Когда, запыхавшись, муж остановился и вопросительно посмотрел на нее, женщина мотнула головой и со злобным упрямством повторила еще раз:
– Не отдам!
– Она, оказывается, и к тебе уважения не имеет. Ничего я тут понять не могу: кто у вас в доме женщина, а кто мужчина? – подлил масла в огонь Нурым и, надев папаху, решительно направился к выходу. Но отец Бибигуль заградил ему дорогу, произнес заискивающе:
– Не позорь нас, дорогой, не рассказывай людям. Ведь могут сказать, не понравилась жениху Бибигуль. Кто после этого возьмет ее в жены?
Нурым с готовностью ухватился за эту мысль:
– Конечно. Вот именно.
– Видишь, у этой змеи язык длинный, а ум короткий. Ничего понимать не хочет. – И муж снова, на этот раз уже в дикой ярости, пнул жену ногой в грудь. Женщина кубарем покатилась к сундуку, стукнулась головой о металлическую обшивку.
– Ну как, теперь согласна? – склонился над ней отец Бибигуль.
Голова женщины бессильно упала на землю:
– Нет!..
– Я думал, у вас уже между собой все решено. Выходит, ошибся... Ну что ж, посмотрим, чем для вас это кончится, – раздосадованно тряхнул головой Нурым и вышел из юрты.
«Бедная Бибигуль, она и не догадывается, что здесь происходит! Теперь, наверное, даже попрощаться с матерью не дадут», – подумала Джумагуль и, обойдя юрту, направилась навстречу Нурыму, так, будто только что появилась.
– Дядя Нурым, бай-ага вас зовет.
Нурым молча пошел вперед. Девушка следовала за ним.
Появление Нурыма прервало какой-то веселый разговор. Дуйсенбай внимательно оглядел вошедшего: средних лет, невысокий плотный мужчина с подстриженной бородкой, которая как-то не шла к этому широкоскулому лицу и казалась подклеенной. Черные усы закрывали рот, и в первый момент, когда Нурым заговорил, Дуйсенбай даже не понял, откуда исходят эти хриплые звуки.
– Как дела, дорогой? – обратился к вошедшему Кутымбай. – Все ли у нас в порядке? К какому времени готовишь невесту?.. Это Нурым – мой племянник, а сегодня еще и главный распорядитель.
– Очень хорошо, очень приятно, – откликнулся Дуйсенбай, не выказав при этом особого восторга. А Нурым счел своим распорядительским долгом успокоить собравшихся:
– Все как положено будет. Я обо всем позабочусь.
– Так к какому времени невесту готовишь? – повторил свой вопрос Кутымбай.
– Если к восходу солнца отправим, не поздно?
– В самый раз, – ответил за Дуйсенбая мулла, потому что жениху интересоваться таким пустяком не пристало – унижает мужское достоинство.
Нурым ушел, пожелав гостям приятных сновидений. И гости вместе с хозяином не замедлили воспользоваться этим добрым пожеланием. Вскоре многоголосый мощный храп наполнил юрту. И только Джумагуль, сидя у очага, продолжала вспоминать и переживать заново все события этого праздничного дня. Долгожданного дня, о котором так пылко мечтали они вместе с Бибигуль. И он настал...
Когда над пепельным горизонтом взошла заря и в камышовых зарослях проснулся ветер нового дня, в юрту вошел Нурым. Он осторожно разбудил спящих, торжественно объявил:
– Все готово!.. Во имя аллаха, милостивого и милосердного...
4
«Значит, его зовут Таджим. Имя простое, но какой у него суровый, отталкивающий вид!.. Почему он все время меня разглядывал?.. Ах, как бы не придумал чего дурного!..» – вздыхала Джумагуль, и сердце ее замирало – то ли от пугающих предчувствий, то ли от неосознанного желания, чтобы эти предчувствия сбылись.
В свои шестнадцать лет Джумагуль еще никого не любила. Но жажда любви, вызревшая в ее душе, искала утоления и, как это часто, как это всегда бывает, воспламененная юношеским воображением, превращала крикливого попугая в сладкоголосого соловья, а огородное чучело в легендарного батыра.
Мысль об усатом Таджиме преследовала девушку во сне и наяву. Она отгоняла от себя эти мысли, противилась им всеми доводами рассудка, но напрасно: видение не подчинялось ей. «Если кто всегда стоит перед глазами девушки, значит, она в него влюблена», – вспомнила Джумагуль слова, которые не раз слышала от Бибигуль, и ужаснулась: «Неужели я влюблена в Таджима? Нет! Боже упаси не только соединить жизнь с таким человеком, но даже вторично с ним повстречаться!»
Свадьба подруги подействовала на Джумагуль странным образом. Она как-то сразу почувствовала себя взрослой, поняла, что жизнь ее на изломе и что не сегодня завтра должно свершиться событие, от которого будет зависеть все ее будущее – светлое и счастливое или беспросветно горестное. Последнее Джумагуль представляла себе довольно отчетливо: унижения, побои, вечный страх перед мужем – это она уже видела многократно. А счастье... счастье почему-то рисовалось в ее воображении как нечто расплывчатое, неуловимое.
После того как лихие наездники в праздничных нарядах под звуки карнаев и возгласы веселой толпы увезли рыдающую невесту – эти горькие, безутешные рыдания до сих пор звучат в ушах Джумагуль, – девушка вдруг ощутила себя в глухой пустоте. Ей не с кем было поделиться своими маленькими новостями, некому поведать о своих надеждах, печалях и подозрениях.
А печали и подозрения не оставляли Джумагуль. Недавняя свадьба будто подогрела и расшевелила млеющую страсть Айтен-муллы. Теперь он и вовсе не давал прохода девушке. Остановит, засыплет вопросами о здоровье, о благополучии, о погоде, а сам словно кот на масло. Глаза лоснятся, на губах вожделенная усмешка. В последний раз стал говорить об усладах семейной жизни. Джумагуль не дослушала, повернулась, ушла. В этот вечер у нее появилось желание обо всем рассказать матери. Сдержалась: зачем огорчать понапрасну? Не знала, не догадывалась она, что Айтен-мулла уже несколько раз беседовал с матерью и что каждый разговор кончался отказом Санем и угрозами муллы.
Однажды вечером, когда Джумагуль не было дома, в юрту к Санем нежданно-негаданно явился сам Кутымбай.
– Послушай, Санем, – начал он прямо с порога. – Если девушка выросла, лучше поскорей от нее отвязаться, не то ведь позора не оберешься. Сама вдова. Зачем тебе лишний груз тащить на спине? О себе подумай. А жениха я подобрал твоей дочери достойного – мулла, святой человек! Ну как?
Бесцеремонность, с какой Кутымбай разговаривал с ней, возмутила Санем. Вошел – не поздоровался, о житье-бытье, как положено, не расспросил. Чего же требовать от бая? Богатство дает ему право оскорблять и унижать человека.
– Не понимаю я ваших слов, бай-ага, – ответила Санем.
– Не понимаешь – подумай. О твоей пользе забочусь, – и, не вдаваясь в уговоры и увещевания, Кутымбай ушел.
Вечер выдался хмурый, ненастный. Расположившись на кошме, Санем и Джумагуль ужинали, время от времени перебрасываясь пустыми, ничего не значащими словами. Главного, о чем думала и та и другая, не касались, осторожно обходили стороной. Главное было тайной. У каждого своей. У обеих – общей. Могла ли Джумагуль откровенно поведать матери о любовных преследованиях Айтен-муллы? Лишь преступив обычай, который позором карает такие слова в девичьих устах. Да и Санем не желала дурною вестью тревожить спокойствие дочери. Какая нужда? Тем, что расскажешь, беды не отвратишь.
И все же Санем рассказала. Джумагуль выслушала молча, не перебивая. Когда мать закончила, спросила подавленно:
– Что же мне делать, мама?
– Не знаю, доченька, не знаю. Только если уж бай взялся за нас, плохи наши дела. Он всего может добиться. Не уговорит, так заставит. Богатство всесильно, доченька.
– Значит, нет у меня другого выхода?
– Не торопись – подумать нужно. Вот потеплеет немного, может, уйдем из аула. В другом краю счастье свое искать будем...
– Не сгореть бы мне до этих теплых дней...
Лето ринулось на землю внезапно, будто прорвав небесные хляби. Раздольные степи заалели сплошными коврами маков. Сквозь согретую землю проклюнулись острые стебельки трав. День и ночь над аулом звенели, клокотали, переливались голоса птичьих стай. И босоногие ребятишки на улицах поселка вторили им такими же звонкими, ликующими, жизнерадостными голосами.
Весь день до вечерней зари Санем и Джумагуль работали на байском дворе. Работа нехитрая: двор убрать, обед сварить, за детьми приглядеть, дров наколоть, масло сбить, муку помолоть, пряжу спрясть, белье постирать, скот накормить, подоить и вычистить и многое, многое другое, на что долгого дня не хватало и чего к вечеру уже и не припомнить.
Но зато после заката солнца мать и дочь могли отдыхать. Вот и сегодня они сидели у входа в лачугу, любуясь красотой тихого вечера.
Огромная белая луна, круглая, как папаха, плыла меж звезд по чистому, безоблачному небу. Легкий ветерок колыхал камыш, и он шуршал таинственно, зловеще.
Неожиданно из густой тени деревьев вынырнул всадник. У одной из юрт придержал коня, что-то спросил и, выслушав ответ, направился к тому месту, где сидели Санем и Джумагуль.
Приезжий спешился, привязал коня, поздоровался. Это был широкий в плечах, статный джигит. Коротковатый для его роста желтый чекмень, опоясанный белым поясом, ладно обхватывал талию. Высокая папаха удлиняла и без того продолговатое лицо, на котором, оттененные черными усами, сверкали два ряда ровных белых зубов.
По виду приезжего, по смущенной улыбке на его лице Санем без труда догадалась о цели этого посещения. Не желая мешать молодым, она, на что-то сославшись, отправилась к соседке, а Джумагуль вошла в лачугу и стала готовить место для гостя.
– Здравствуйте, сестричка! – уже во второй раз произнес джигит, во все глаза разглядывая Джумагуль.
– Здравствуйте, – притворно удивилась девушка. – Только какая разница между первым приветствием, которое вы произнесли на улице, и этим, вторым?
Она понимала, что приезжий смущен, не знает, с чего начать разговор, как объяснить ей цель своего приезда, и это забавляло Джумагуль. А гость, уже совсем растерявшись, сознался откровенно:
– Рассказывают, один джигит никак не решался заговорить с девушкой. Думал, думал и сказал: «Давай помогу тебе рассыпать муку». Вот так и я.
Девушка улыбнулась шутке, подумала: «Да, не красноречив... Но это к лучшему: говорят, краснобаи – обманщики», и решила сжалиться над гостем, как-то помочь ему:
– Вы откуда приехали?
– Я? Со стороны Ишан-калы, что за Кегейлинским каналом... Там тоже гремит слава про вашу необыкновенную красоту.
Она смущенно зарделась, потупила глаза. Теперь бразды беседы взял в свои руки джигит. Он рассказал, что зовут его Турумбет, а родом он из аула Мангит, где властвует всесильный Дуйсенбай. Вот Дуйсенбай и навел его, Турумбета, на след прекрасной пери, которая в ночь перед свадьбой подруги разжигала огонь в байской юрте.
Свое пылкое признание Турумбет, уже без тени смущения, закончил, как и подобает мужчине, серьезно, по-деловому:
– Дай, думаю я тогда, поеду, посмотрю, что она за птица такая. Понравится – женюсь.
Объяснение Турумбета не обескуражило девушку – все было в пределах традиций, освященных веками, все было предельно просто, ясно и – оскорбительно. Оскорбительно, потому что отбирало у соловья песню, у розы – аромат... Но девушка не знала этого. Как не знает, чего лишен, слепец, никогда не видевший света, евнух, никогда не ласкавший женщину...
Джумагуль угостила джигита чаем, повременив, спросила:
– А вы кем баю приходитесь?
– Если правду, никем – односельчанин.
– Богаты?
Пожалуй, последний вопрос был излишним: сама одежда джигита вернее всяких слов говорила о его бедности: короткий, не по росту, чекмень, из домотканой бязи рубаха, видавшие виды сыромятные сапоги.
Не зная, как ответить, Турумбет на минуту растерялся: «Если сказать, из богатой семьи – большой калым запросят, из бедной – могут отказать...»
Из затруднительного положения вывела его сама Джумагуль:
– Кто скрывает болезнь – скорее умирает. Говорите правду, не бойтесь, – и, обведя глазами лачугу, где жили они с Санем, добавила: – Мне к бедности не привыкать – сами видите.
Поразмыслив и взвесив все обстоятельства, Турумбет решил, что самое лучшее – уйти от прямого ответа.
– Богатый может разориться, бедный может стать баем. Все во власти аллаха, – произнес он неопределенно.
– Верно, – согласилась девушка, – нужно только по одежке вытягивать ножки. А богатых я очень боюсь, – и в этот момент Джумагуль представила себе Айтен-муллу – дряхлого, морщинистого, беззубого. Тошнота подкатила ей к горлу, заставила замолчать. Исчерпав свое красноречие, замолк и джигит. Так сидели они друг против друга несколько минут. Наконец, полагая, что все нюансы любви уже пройдены и что отношения их обрели необходимую ясность, Турумбет, предварительно откашлявшись и вытерев ладонью губы, перешел к последней, заключительной части объяснения:
– Значит, я вам нравлюсь?
– Какие могут быть у меня причины вас оттолкнуть? – ответила девушка с нежной улыбкой.
Джигит покраснел, как перец, заерзал, поскреб бритый затылок.
– Ну, если так... Мне сватов присылать к вашей матери или вы согласны бежать?
– Не знаю... Наверное... Мне нужно посоветоваться с матерью.
После ухода Турумбета Джумагуль еще долго перебирала в памяти все подробности разговора.
– Мама, – сказала она, когда Санем вернулась от соседей, – этот джигит... он хочет взять меня в жены...
Долго не гасла в ту ночь коптилка в лачуге вдовы. И дочь, и мать, взволнованные происшедшим, сквозь непроглядную завесу времени пытались разглядеть, какая участь уготована им в доме заезжего джигита.
– Мама, его слова и мысли... Ну, знаешь, они у нас одни и те же. Я это сразу поняла, хоть он и не красноречив, – охотно отвечала девушка на бесконечные расспросы матери. – А что не умеет он говорить красиво – чему же тут удивляться? По бедности своей не часто, видно, приходилось бывать на разных тоях.
– Воля твоя, моя девочка. А насчет бедности, что сказать тебе? Богатство – дело наживное. Был бы умен.
Джумагуль задумалась: умен или не умен? Не найдя ответа на этот нелегкий вопрос, рассудила по-своему:
– Во всяком случае, не глупее Айтен-муллы! Этот старый шакал ногтя его не стоит.
– Я не буду тебе перечить. Главное, чтоб жили в ладу и согласии. Значит, решила?
– А чего мне еще ожидать? – беззаботно откликнулась девушка.
– Что ж, пусть тогда засылает сватов, и будьте счастливы!
Так, в один день, без долгих сомнений, раздумий и колебаний решилась судьба Джумагуль. Утомленная дневными заботами, убаюканная сладкими мечтами о счастье, она уснула крепким глубоким сном.
5
На следующий день, еще только разгоралась заря, Санем и Джумагуль спешили к дому бая. К тому времени, когда проснутся хозяева, они должны сбить масло, приготовить завтрак, прибрать двор.
По охапкам сена, разбросанным то тут, то там, по кучкам свежего конского навоза, который приходилось сметать из-под всех стен большого байского двора, женщины догадались, что ночью в доме были гости. По-видимому, вместе с ними уехал куда-то и Кутымбай, потому что его породистого пегого жеребца на месте не оказалось.
Санем обрадовалась – как хорошо, что бог избавил их на этот раз от встречи с байскими гостями. Не любила, побаивалась Санем этих встреч. Обычно в такие дни она старалась отправить Джумагуль куда-нибудь от греха подальше. А если не удавалось, строго-настрого– запрещала ей умываться и причесываться: пусть ходит по двору чумазая и растрепанная.
«О господи, почему ты не дал мне сына? – мысленно восклицала Санем, укрывая дочь от вожделенных взглядов подвыпивших гостей. – Как хорошо и спокойно мне бы тогда жилось!»
Впрочем, не только поэтому невзлюбила Санем байских гостей. Уж так повелось, что каждый их приезд сулил аульным жителям какую-нибудь новую беду, нежданную напасть. Санем никогда не забудет, как байские гости, вооруженные саблями и винтовками, угоняли из аула молодых парней. Седые старухи со сгорбленными спинами цеплялись за стремена, ложились под копыта холеных коней, истошно кричали и царапали ногтями свои сморщенные, иссушенные лица. Но всадники только молча отталкивали старух, отдирали от стремени их скрюченные пальцы и угоняли аульных джигитов неизвестно куда, неизвестно зачем. Бородатый наездник, должно быть старший среди байских гостей, сердито выкрикивал непонятные и оттого еще более устрашающие слова: «Рекруты... мобилизация... тыловые работы...». В испуге прижав руки к груди, Санем шептала тогда слова благодарности богу: «О господи, спасибо, что ты не дал мне сына! Я бы такого не выдержала».
Однажды, правда, – в прошлом году это было – появились в ауле другие гости. Они тоже кормили своих коней на байском дворе. Но потом собрали на улице всех мужчин и женщин аула и долго толковали им о том, что в России свершилась революция, власть перешла в руки трудового народа и отныне все будут свободны и равноправны. Санем поняла тогда их слова таким образом, будто белый царь сброшен с трона и вместо него теперь царствует новый, который, как объяснили приезжие, защищает бедняков, заботится о простом народе. Однако странные гости уехали, а в жизни Санем, да и других односельчан, ничего не переменилось. Все так же в поте лица своего работали они на бая, так же недоедали и мытарствовали... Конечно, рассуждала иногда Санем, сидя вечером вместе с соседками у горящего очага, цари, по преданиям, бывают разные – хорошие и дурные, жестокие и справедливые, но какой же царь заботится о простом народе? Нет, такого в преданиях не упомнит даже всезнающая тетушка Айша...
Но сегодня, к великой радости Санем, от байских гостей остались только разбросанное сено и куча навоза. Пока Джумагуль подметала и поливала двор, мать торопливо готовила завтрак. Наконец, сбив масло, вынув из тандыра горячую лепешку, поставив на поднос свежезаваренный зеленый чай, Санем в положенный час отправилась в юрту хозяев. Когда она вошла, жена бая быстро поднялась с постели и стала перед нею так, чтобы заслонить собою внутренность юрты. Санем передала ей поднос, поклонилась, и тут взгляд ее случайно упал на постель, где лежал какой-то незнакомый мужчина. Нет, Санем не могла ошибиться: у Кутымбая не было таких пышных черных усов, и глаза у него были совсем не такие – узкие, припухшие. А у этого... Но зачем было Санем его разглядывать? Она повернулась и быстро вышла на улицу. «Как же это она себе позволяет? – не то испугалась, не то возмутилась Санем. – Грязная женщина».
Через несколько минут жена бая вышла из юрты, спокойная, надменно улыбающаяся.
– Эй, вдова, где твоя дочь? – с подчеркнутым пренебрежением и дерзостью обратилась она к Санем. – Пусть принесет дрова, разожжет очаг в большой юрте. Холодно стало.
У Санем задрожали руки: посылать дочь туда... Что делать? Возразить хозяйке, сказать, что не позволит она дочери переступать порог, за которым гнездится разврат? Но это значит, что никогда им больше не переступать порога байского дома – уж хозяйка не простит ей такого! На что же им тогда жить? Или снова идти побираться?..
– Хорошо, хозяйка. Сейчас пошлю.
В полутемной юрте, куда она вошла с охапкой дров, Джумагуль не сразу заметила мужчину. Только какой-то случайный шорох заставил ее поднять голову. И девушка обмерла: перед нею Таджим! Дрова выпали у нее из рук. Попятилась к выходу. Но поздно – Таджим схватил ее за руку, обнял, зашептал разгоряченно:
– Иди сюда, иди ко мне, красавица... Я давно мечтал... Зачем же ты упираешься?
Перед девушкой замелькали усы, глаза, волосатые руки. Она изгибалась всем телом, пытаясь вырваться из цепких объятий. Хотела крикнуть, но не было голоса. И вдруг – раздраженный голос хозяйки:
– Что ты делаешь? – Она стояла на пороге, бледная от гнева.
Таджим отпустил девушку, вернулся на прежнее место, сказал, будто ни в чем не бывало:
– Каждый цветок имеет свой запах. Интересно, какой у этого?
Джумагуль бросилась из юрты, пробежала двор, скрылась в прибрежных зарослях. А хозяйка, полная мстительного негодования, ворвалась на кухню, где ни жива ни мертва стояла у котла Санем, и яростно набросилась на нее:
– Ты уймешь свою дочь?! Забыла, кто ты есть? Нищенка! Я выгоню вас, как собак!
...Вечером, когда Турумбет явился снова, Санем дала согласие на свадьбу дочери.
Среда... Этот день выбрала для свадьбы не Джумагуль и не ее мать. Испокон веков среда – свадебный день для каракалпакских девушек. Иные дни для этой цели не годятся.
Условленный день приближался. Санем прибрала лачугу, развесила и расставила по местам все свое богатство. Но сколько она ни старалась, сколько ни скребла, ни украшала лачугу, вид у жилища оставался жалкий. Да и можно ли было придать иной вид юрте, где нет очага, а стены до черноты прокопчены дымом? Когда-то, говорят, в этой лачуге ютилась бедняцкая семья. Не найдя достатка и радости в уйгурском ауле, хозяин, очевидно, решил попытать удачи в других местах. Уехал, оставив после себя прохудалую юрту, этот памятник нищеты и бездолья. В ней-то и поселилась Санем, помаявшись с сумой по свету. Лачуга и прежде вызывала у нее горестные, тоскливые чувства. Сегодня же она становилась ее безмолвным, кровным врагом. Самолюбие, казалось, умерщвленное или давно уснувшее в ней, разгорелось вдруг ярким пламенем: Санем не желала провожать свою дочь из дряхлой и вдобавок чужой лачуги. Несколько дней с утра и до позднего вечера она подбирала кем-то брошенные за ненадобностью гнутые прутья, прилаживала и вязала их в решетку. Наконец, когда каркас был готов, Санем стянула его поперечными балками. Юрта получилась хоть и небольшая, но прочная, уютная, а главное – своя. Теперь можно было спокойно ждать заветной среды.
Как говорится в народе, услышав про свадьбу, даже высохший череп запляшет. Однако где же тот череп и почему никто не пляшет? По очереди, то Санем, то Джумагуль, выходили на улицу, ожидая гостей. Но гостей не было...
Это казалось странным. Ведь сегодняшний день – самый радостный день в их жизни. Они и оделись по-праздничному, насколько позволяло им это сделать содержимое скромного сундучка. На Санем был белый домотканый платок с красной каймой, зеленый камзол, затянутый бязевым поясом, на ногах – сыромятные сапоги. Наряд невесты состоял из куртки, в которой односельчане на протяжении последних четырех лет видали ее ежедневно, из бязевого платья, хорошо знакомого байским телятам, красного стеганого колпака, от долгого ношения будто приросшего к ее голове. Но зато если бы жених и гости обратили внимание на ноги невесты!.. На них были сапоги с высокими каблуками, из настоящей кожи, с разноцветными рантами! Правда, головки сапог в нескольких местах были порваны, и матери пришлось самой наложить заплатки, которые теперь казались засохшими комьями грязи. Правда, высокие каблуки были стоптаны и разбиты. Но какое все это имело значение! Джумагуль должна была гордиться этими сапогами, потому что подарила их невесте сама хозяйка, жена Кутымбая!
