Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"

Автор книги: Сара А. Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 48 страниц)

Я повернула регулятор на фонаре, свисавшем с моей руки, наполняя..

Я повернула регулятор на фонаре, свисавшем с моей руки, наполняя тесную спальню тёплым светом. Озаряя Ави, свернувшегося калачиком в центре большой подстилки, втиснутой в угол комнаты. Он выглядел умиротворённым, находясь в безопасности… если бы не громоздкий Ловец Судеб, свернувшийся вокруг него, точно пушистое серебряное гнездо.

Я вздохнула, поставила фонарь на маленький приставной столик и развернула сложенное одеяло. Наклонившись над дергающимся хвостом зверя, я накрыла Ави плотным пледом, поправив его над плечами мальчика. Пока я это делала, Ловец Судеб глубоко вздохнул, выдохнув с низким рокотом. Заработав от меня уже семнадцатый косой взгляд с тех пор, как я обнаружила, что он пробрался в нашу нетрадиционную семью.

Только я подумала, что избавилась от этого причиняющего неприятности ублюдка, как Ави сообщил мне, что это своего рода его питомец. Теперь, полагаю, мы с ним застряли.

Ави зевул, его голос всё ещё был густым от сна, когда он произнёс:

– Привет, Рейв.

– Привет, малыш. – Я села, протянув руку, чтобы убрать растрепанные пряди серебряных волос с лица Ави – всё ещё слишком бледного на мой вкус. – Ты как себя чувствуешь?

Рядом с ним Ловец Судеб открыл оба глаза, смотря на меня из-под тяжёлых век.

– Не ты, – уточнила я. – Ты ходишь по тонкому, как пергамент, льду. Съешь его – и я сделаю из тебя коврик. Или чучело.

Ави улыбнулся.

– Я же говорил тебе, он не причинит мне вреда.

Повезло ему. Я же, с другой стороны, возможно, должна буду начать спать с одним открытым глазом, если судить по нашим прошлым встречам.

Ави запустил пальцы в ленточную гриву Ловца Судеб, и зверь закрыл глаза, переходя на пилящее мурлыканье.

– Он друг. Я обещаю.

Я нахмурилась.

– И как вы стали друзьями?

Он мельком взглянул на серебряные ленты, переплетенные вокруг моих рук, яркие в тусклом свете. Ленты, которые подавили нейтрализующие руны в боевой яме Аркина, как, я полагаю, одна из них сделала и в Ботайме.

Ленты, которые спасли нас.

– Скоро всё станет понятно, – прошептал он, и его улыбка из теплой и светлой превратилась в… кое-что другое. Возможно, в меланхолию.

Во что-то, о чём мне не хотелось размышлять слишком глубоко. Не тогда, когда всё ощущается хоть капельку устойчивым.

– Хорошо. – Я погладила его по щеке. – Я буду прямо за дверью. Поспи ещё.

Он кивнул, снова зевул, затем закрыл глаза и сразу же начал дышать глубоко и ровно. Здоровые вдохи благодаря очищающим рунам, высеченным по всем стенам и мерцающим в тусклом свете.

Я приглушила фонарь, погрузив их почти в полную темноту, затем прошла через арочный проем, разделяющий две спальни, в более просторное помещение.

Два фонаря давали достаточно света, чтобы Пидра могла делать свою работу – облачённая в белое Плетущая Плоть хлопотала над всё ещё бессознательным телом Каана на ближней стороне массивной подстилки. На её дальнем краю под бледными мехами лежала Кизари, тоже без сознания. Раны Каана были видны; раны Кизари… нет.

Пидра прижала свежую повязку к груди Каана, закрывая одну из двух ран, которые приходилось заживлять поэтапно. Всему виной оружие, пробившее не только мышцы и кожу.

Я прислонилась к дверному косяку и с въедливой точностью наблюдала за каждым её движением, обдирая кожу по бокам ногтей.

Она посмотрела на меня через плечо светло-зелёными глазами; кожа в уголках её глаз сморщилась, под ними залегли тёмные тени. Дань тому, как тяжело она работала со времён… всего произошедшего.

– Как Ави?

– К нему вернулось немного краски. – Я оценила её бледность, теперь почти серую, под стать толстой, жёсткой косе, спадавшей до самого таза. – Очищающие руны очень помогли. Спасибо. Не уверена, что у него хватило бы сил нанести их самому.

Короткий кивок, прежде чем она вернулась к своей задаче.

– Я здесь почти закончила. Если присядешь в углу, я займусь твоими ранами—

– Не горит. – Я скрестила руки, скрывая плохие повязки, которыми обмотала ожоги на руках. – Тебе нужен отдых. Я в порядке.

Ложь, разумеется. Я не в порядке. Но с моими самыми большими недугами… она помочь не сможет. В этом я была уверена.

Пидра вздохнула, завязывая узел на повязке.

– Как знаешь. – Она убрала свои настойки в испачканную сажей сумку и принялась собирать окровавленные тряпки, сложенные кучей возле подстилки.

– Оставь их, Пидра. Я сама выброшу.

Она нахмурилась, хотя её глаза быстро смягчились. Она слабо улыбнулась и кивнула – возможно, зная про едкое зелье Серим.

О том, насколько жестоко его использовали.

Аркин, может, и мёртв, но я сомневалась, что всеми его последователями двигал лишь страх или принуждение. Некоторые верили в него. Верили, что он изменит мир к лучшему.

Когда выбор невелик, даже самое тухлое мясо кажется аппетитным.

А под этой горой живёт армия Фиур ду Ат, в которой мы ещё даже не начали разбираться. Не говоря уже о том, что нам только предстоит найти Серим. Я не выпущу из виду ни единой капли крови Каана, чтобы эта сука не нашла способа внзить в него свои змеиные клыки.

– Я вернусь, как только поеду и посплю. Тогда я буду готова сшить его мышечные волокна воедино. – Она закинула сумку на плечо. – На обратном пути в свою спальню я проведаю Вейу.

– Это было бы хорошо, спасибо.

Она понимающе приклонила голову, пока я шла открыть ей дверь. Как только она вышла, я с глухим стуком затворила её и задвинула засов, выдыхая медленный, дрожащий вдох.

Крошечная трещина.

Я прочистила горло, взяла себя в руки и обошла подстилку. Присев на корточки подле Кизари, я наклонилась ближе и прошептала ей на ухо:

– Ты мне тоже нужна…

Она не ответила, укрывшись где-то глубоко внутри. Возможно, прячась от вещей, которые не должны были случиться. От боли, которой никогда не должно было быть.

Кончики моих пальцев закололо, пока я изучала черты её прекрасного лица, абсолютно уверенная, что сделала бы всё что угодно, лишь бы забрать её боль.

Всё что угодно.

Я убрала волосы с её лба, ощупывая диадему, вцепившуюся в её лоб, точно грёбаный паразит, мечтательно желая сорвать её. Это считается великой честью – охранять Эфирный камень, но я никак не могла избавиться от ощущения, что в этом нет совершенно никакой чести.

Что, несмотря на всё увиденное на вершине той горы, тяжесть этой диадемы как-то причиняет ей боль.

Я попыталась отмахнуться от этого чувства, но оно продолжало грызть меня изнутри.

Сжав губы, я залезла в карман и вытащила малышку Ней. Всё такую же безжизненную, как и в тот миг, когда я нашла её в камере, но снова целую – сшитую тонкой белой нитью, которую я вытащила из плаща, подаренного Кааном.

Развернув её, я открыла слова внутри…

Я снова сложила её, придав нужную форму, и замерла, сделав последний изгиб. Затаив дыхание, я ждала, взлетит ли она на этот раз. Но она просто лежала на моей ладони, не шевелясь.

Погибла.

Я находила слабое утешение лишь в том, что, хоть Ней и была потеряна, мы с Кизари нашли друг друга. Думаю, именно этого Ней и хотела с того самого мига, как её впервые сложили из бумаги.

Вот что делало её особенной.

Она была тем тихим стежком, что упорно связывал нас воедино, мягко подтягивая друг к другу. Я лишь жалела, что её нет рядом, чтобы увидеть, как вся её тяжёлая, трепетная работа принесла плоды. Чтобы быть с нами, как одна семья.

Я вложила Ней в расслабленные пальцы Кизари, а затем подтянула шкуру до самого её подбородка. Перебравшись к краю подстилки, я забралась на неё и примостилась между нею и Кааном, опустив голову ему на плечо.

Он шевельнулся, и моё сердце ёкнуло, когда его рука поднялась, прошла над животом и легла мне на талию, наполняя меня настолько плотным комом чувств, что стало больно дышать. Он наклонил голову в сторону и открыл глаза. Я впервые увидела их с тех пор, как мы попрощались в яме.

Мой подбородок задрожал, когда наши взгляды встретились с такой нежной силой, что поймать падающую луну показалось бы менее значительным событием.

Густой, сдавленный звук застрял за его дрожащими губами, когда его взгляд скользнул мимо меня – туда, где была Кизари. Туда, где лежала наша дочь – дышащая.

Живая.

Он крепко зажмурился, его лицо исказилось от боли. И хотя он не издал ни звука, я услышала всё.

Его облегчение.

Его боль.

– Райган…

– Не сейчас, – промурлыкала я, подняв руку и прижав ладонь к его челюсти, ощущая густую бороду под пальцами. Грубую неухоженность, которую я бережно сгладила.

Его горло дернулось, прежде чем он кивнул, и тишина снова повисла между нами. Когда он наконец снова открыл глаза, то посмотрел на меня взглядом, полным тоски.

– Слатра хочет, чтобы ты знала: её сердце всё ещё бьётся в такт с твоим, – произнёс он, и его слова были густыми, словно сироп. – И что она ждёт.

Я попыталась ответить. Сглотнула.

Попробовала снова.

– Я знаю, – прохрипела я наконец, продвигая пальцы выше по его лицу, пока их подушечки не коснулись его разбитой, покрытой синяками скулы. Одной из слишком многих ран. – Тебе нужно вернуться к сну. Тебе это необходимо.

Его лицо снова готово было исказиться от муки, каждый мускул в его теле натянулся струной, точно эта каменная гора, под которой мы были погребены.

– Я боюсь, что открою глаза – и всё это окажется сном, – прохрипел он, и его голос надломился. – Что вы обе…

– Спи, – попросила я, проводя пальцем вниз по его носу, снова по щеке. Изучая все изгибы его лица. – Пожалуйста, Каан.

Он всматривался в мои глаза, и между его бровями пролегла морщинка.

– Эти слова обладают слишком большой силой на твоих губах, Лунный свет.

– Правда? – Я подарила ему улыбку, куда более лёгкую, чем ощущала на самом деле. – А я и не заметила.

– Враньё, – прошептал он с едва заметным движением губ. Тень улыбки, исчезнувшая в то же мгновение.

Он поднял руку, провёл мозолистым большим пальцем по одной из моих ямочек, пока его тело расслаблялось, а черты лица смягчались.

Он наконец закрыл глаза.

Я наклонилась вперёд и поцеловала оба его века, и густой звук вырвался из его горла до того, как сон утянул его прочь, туда, где он мог укрыться ещё ненадолго. Это всё, чего я желала для него прямо сейчас. Чтобы его душа получила шанс подышать, прежде чем он столкнётся с суровой реальностью всего произошедшего.

Я снова посмотрела на нашу дочь, чья грудь поднималась и опускалась в медленных, но мерных ритмах. И снова задумалась о том, как я всё пропустила.

Абсолютно всё.

Как получилось так, что она дошла до того, чтобы написать эти три одиноких слова на бумажном жаворонке, отправленном тому, кто давно покинул этот мир. Какую боль она, должно быть, испытывала в тот момент. Через какие ужасы ей пришлось пройти.

Кончики моих пальцев закололо. Та моя сторона, что жаждала дикой, кровавой мести с самого первого дей, когда я пришла в себя под этой горой, припала на лапы, изойдя пеной в ожидании ответа.

В ожидании своей опоры.

Я протянула руку и большим пальцем разгладила брови Кизари, прежде чем запечатлеть поцелуй между ними.

Её бледные ресницы затрепетали в ответ.

Я взяла её руку в одну свою ладонь, а руку Каана – в другую, черпая силу в их присутствии, пока закрывала глаза и погружалась внутрь себя, аккуратно снимая серебряные ленты, переплетённые вокруг моих рук. С глубокой благодарностью я положила их на камень, а затем разобрала каменный погребальный костёр, который нагромоздила поверх осколка на берегу своего внутреннего озера.

Обнажая его чистое свечение.

Прижав его к груди, я двинулась к кромке льда, сковавшего озеро, и свободной рукой пробила полынью, достаточно большую, чтобы скользнуть внутрь. Без единого колебания я погружалась в свои глубины, выходя к светящемуся логову моей Иной… где огромный Мунплюм свернулся на своём гнездовом насесте, излучая серебряный свет, который я видела лишь у одной другой.

У той маленькой, кривой луны, которую я так любила.

Её крыло веером укутывало тело, оставляя из этого положения видимым лишь хвост, свисавший с края насеста.

Я не метнулась прочь и не попыталась скрыться. Не бросилась обратно на поверхность. Вместо этого я подплыла ближе, опустившись на край насеста… наполненная тихой меланхолией, готовой расколоть меня на части. Потому что здесь, внизу, царила тишина, повествовавшая о роковой вести. Ни глубоких, рокочущих вдохов.

Ни биения сердца.

Она здесь, но… её нет. Потому что я потеряла и её тоже.

Я потеряла и Слатру.

С этим тяжёлым камнем, засевшим в моей груди, – грузом, который, как я теперь осознала, оставался там с того самого мгновения, как я очнулась в обличье Рейв, – я протянула руку и провела пальцами по кожистой части её хвоста.

Ощущение от прикосновения к ней было настолько знакомым, словно я вернулась… домой.

Я улыбнулась, несмотря на жгучую боль в глазах, и эта улыбка стала шире, когда от моего прикосновения по её телу пробежала дрожь.

Я продвинулась дальше по насесту, проводя пальцами по её морозной коже, ощущая, как под ними скользят тонкие складки. Когда кожа перешла в шелковистые нити на кончике хвоста, я прижала серебряный осколок ближе к сердцу, с трудом пытаясь сглотнуть. И ещё сильнее затаила дыхание, когда её хвост слегка приподнялся, и шелковые нити сомкнулись вокруг моего тела, точно в свободном объятии, – это движение было медленным и нежным, раскалывавшим меня пополам.

Её крыло сжалось, подтягиваясь, и моё горло перехватило, когда на виду показались её бледные ресницы, а затем – подёрнутые искристым блеском сферы, настолько бездонные, что я почувствовала, будто падаю. Не понимая, почему именно я ожидала увидеть их молочно-белыми.

Слепыми.

И испытав такое мучительное облегчение от того, что они были не такими.

Слишком много чувств боролись за первенство, пока я впитывала её образ жадными взмахами глаз. Она составляла две трети от размера Райгана, излучая древнее угасание, словно её душа была закалена самими веками.

Или, возможно, из-за слишком великих потерь.

Я положила свободную ладонь между её щелевидными ноздрями. Ровно на то самое место, на которое, как я верю, прикладывала голову, когда мы вместе парили в небе. Её веки затрепетали в тот миг, когда я прикоснулась к ней, а глаза смягчились от чувства, похожего на облегчение. Похожее ощущение отозвалось во мне, будто целая гора свалилась с моих рёбер.

Слатра наклонила голову, подставляя боковую часть лица. Прося почесать, как мне показалось.

Моя улыбка расцвела мгновенно; пальцы поднялись, сплетаясь вокруг её длинных усов, вонзаясь в то место, откуда они прорастали из её скул, и глубоко массируя. Каким-то образом я знала её чувствительные точки – словно моя рука опережала меня на два шага.

Или, возможно, отставала на два шага.

Её глаза прикрылись в тихом удовольствии, и она издала переливчатый звук, который умиротворил что-то у меня внутри. Словно сгладил дыбом стоящую холку, торчавшую дыбом долгие фазы.

Меня поразило, как легко я могла бы потерять себя здесь, внизу. Как просто могло бы утечь время. Что со Слатра, в этом странном месте, настолько отрезанном от остального мира, я была наполнена глубоким чувством принадлежности, которое отчаянно пыталось пригвоздить меня к месту осознанием. Пыталось вновь подтвердить то, что сказал мне Каан после того, как показал ту большую, прекрасную серебряную луну, над воссозданием которой он так усердно трудился.

Словно слушая мои мысли, Слатра открыла глаза, и я была поражена тяжёлым намерением в её печальном взгляде. Моё сердце заколотилось, когда она шевельнулась, разворачиваясь и открывая мраморный, двухцветный камень в центре своего вогнутого гнезда:

Серебряный и чёрный.

Воспоминания нас обеих, слитые воедино.

Я изучила его издалека.

– Это… – Я посмотрела на Слатру, пока тишина застыла вместе с нами, а я пыталась протолкнуть подкативший к горлу ком глубже. – Это та причина, по которой мы всё пропустили? Причина, по которой я потеряла…

Слово застряло, задушив меня. Но я почувствовала его у себя в груди. Почувствовала, как оно лежит там, точно ледяная луна, застрявшая между рёбрами.

Тебя.

Слатра снова приблизила голову, и я почувствовала, как её мысли лучатся сквозь меня, точно тихий шепот, обращённый к моей душе. Что она никогда не была для меня потеряна. Что она со мной прямо сейчас.

Вместе.

Моё лицо готово было исказиться от боли.

– Всегда?

Её ответом было одинокое эхо, которое, казалось, длилось бесконечно.

Я кивнула, хотя мне хотелось кричать.

Биться в конвульсиях.

Плакать.

Убежать от этой боли и никогда не оглядываться назад.

Но я поклялась, что больше не буду этого делать. Что я покончила с тем, чтобы прятаться. Убегать от того, что ранит, и от тех, кого люблю.

Поклялась, что буду сильной во всём, что действительно имеет значение.

Я продвинулась глубже во вогнутое углубление, села, скрестив ноги, подле одинокого камня и положила осколок рядом с ним…

Подарок за подарок.

Слатра шевельнулась, скользя вокруг меня, чтобы принять форму уютного гнезда, подбираясь так близко, что я могла бы податься вперёд и прислониться головой к её морде.

Я удерживала её пристальный взгляд, черпая в нём силу, пока поднимала камень и прижимала его к своей груди – позволяя прошлому наполнить меня, точно глоток ледяной воды. Унося меня куда-то в холодное и тёмное место, в тело, слабое и пронизанное болью.

Я осознала совершенно внезапно, что Слатра показывает мне тот самый миг, когда я встретила свою дочь.

Миг, когда я привела Кизари в этот мир.

– Вот так, Ваше Величество. Ещё одно усилие—

– Вот так, Ваше Величество. Ещё одно усилие—

Глубокий клёкот Слатры разрывает небо снаружи, подгоняя меня. Сквозь нашу общую связь та же настойчивость отзывается яростным рёвом.

Я подавляю крик, используя его как рычаг, чтобы потужиться, чувствуя, как моё тело растягивается, когда плечики дитя продвигаются вперёд. Всё остальное выходить гладко и с бурным приливом облегчения.

Все мои мышцы расслабляются настолько резко, что моя голова откидывается на изголовье.

Я судорожно и жадно глотаю воздух, пока нервное напряжение заполняет комнату…

Я тужилась так долго. Слишком долго, судя по взглядам, которыми перебрасываются повитухи, тихо передвигаясь вокруг подстилки, точно призраки в белых одеждах.

Оглушительная тишина берет верх, нарушаемая лишь частыми, резкими хлопками.

Панические шепотки доносятся от двух повитух, смотрящих на моё дитя на подстилке между моих разведённых ног. На подстилке, которая уже забрала слишком многих моих близких.

Она не заберёт ещё одного.

Она не заберёт моего ребёнка.

Я приподнимаюсь, опираясь о каменное изголовье, и смотрю на повитуху, пытающуюся растираниями вернуть жизнь в моё обмякшее, безжизненное дитя:

– Отдай мне ребёнка.

– Ваше Величество, мы делаем всё, что в наших силах. – Она поднимает взгляд, и с её лица сходит всякая краска; в её мрачном взгляде я вижу правду. Она верит, что мой ребёнок ушёл слишком далеко.

Слатра взревела так громко, что зазвенели оконные стёкла.

Повитуха бросает испуганный взгляд на открытые двери балкона:

– Она… Она была без дыхания слишком долго—

– ОТДАЙ ЕЁ МНЕ.

Сноп синего пламени врывается через двери, озаряя комнату лазурным свечением.

Повитуха вздрагивает, а затем резко принимается за дело. Перерезает нашу пуповину и пеленает мою дочь.

Я разрываю на себе ночную рубашку под аккомпанемент взмахов крыльев – пуговицы разлетаются от затылка до пупка, обнажая мою грудь. Некоторые из повитух опускают головы, словно чтобы даровать мне уединение.

Но я знаю лучше. Знаю, что они скрывают слёзы на своих глазах. Доказательство того, что они уже потеряли надежду.

Они верят, что моё дитя безнадёжно. Я этого не принимаю.

Серебряный свет затопляет спальню: Слатра пролетает так близко к дворцу, что меня обдаёт холодным порывом от её бьющих крыльев, когда мою дочь кладут мне на грудь. Я не трачу время на то, чтобы разглядывать её черты, впитывать её образ или вдыхать её запах – быстро разворачиваю её из пелёнок и укладываю её обмякшее тельце на свою обнажённую грудь, придерживая её головку сгибом руки.

Я растираю её спинку твёрдыми, но нежными движениями, напевая песню, которую Мах пела мне в этой самой комнате. Мелодию, которая всегда заставляла меня чувствовать себя счастливой и защищённой.

Любимой.

Liu ath na, juu ta ne guile no …

Too la too. Too la too.

Liu ath na, juu ta ne guile no—

Мне велят тужиться снова.

Я натуживаюсь, слёзы свободно текут по щекам, пока мой послед выходит с горячим потоком, который не останавливается, точно вытащили пробку из раковины… или плавно отпустили душу.

Я пытаюсь не зацикливаться на этой мысли. Не размышлять о том факте, что тело, кажется, пытается устремиться вслед за моей дочерью к её концу.

Она останется, даже если я уйду. Я вдохну в неё свой последний вдох и сделаю так.

Eeah to ail. Eeah to ail.

Han dui garl, igath da se se marth …

Тряпки запихивают мне между ног, и каждую вытаскивают тяжёлой от крови, сбрасывают в ведро и уносят прочь из спальни. Вспомогательные настойки силой заливают мне в горло и втирают в живот, прежде чем повитуха начинает давить мне на брюшину, массируя матку так, что я бы закричала от боли, если бы непрекращающееся молчание моей дочери не сдирало с меня кожу до смерти. Медленно.

Заботливо.

И всё же я продолжаю растирать её спинку. Ритмично похлопывать.

Петь ей.

И всё же я отказываюсь оставлять надежду, цепляясь за неё всеми остатками моих угасающих сил.

Eeah to ail. Eeah to ail.

Han dui garl, igath dain to ne …

Всё содрогается.

Раздаётся пронзительный звук скрежета камня, когда Слатра впивается когтями в карнизы, находя опору на той части дворца, которая не строилась для сидящих драконов. Вихрь светящегося движения – и одна из повитух не в силах сдержать визг, когда Слатра вслепую просовывает свою огромную голову через дверной проём балкона, едва помещаясь.

Комната наполняется резким холодом, излучаемым её шкурой.

Она подаётся вперёд, обнажая часть шеи и заполняя пространство своим огромным присутствием. Все повитухи, кроме двоих, съёживаются у дальней стены.

Следующий куплет с трудом пробивается сквозь моё перехваченное горло.

Lio lo na, lo na …

Я смотрю в молочные глаза Слатры, благодарная за её присутствие.

Благодарная за то, что мне не приходится проходить через это в одиночку.

Duali do, shooth ait nui la …

Она втягивает носом воздух, издавая глухие причмокивания, пока я растираю.

Похлопываю.

Пою.

Несмотря на её слепоту, сквозь тяжёлый глухой удар нашего общего сердца я чувствую, насколько сильно работает её обоняние.

Чувствует.

Ощущает.

Она издает низкий скорбный клёкот, в котором отзывается моя собственная агония. Нежно-нежно она тыкается носом в затылок моей дочери, поскуливая. Мягко побуждая её дышать.

Жить.

Lio lo na, lo na—

Слатра фыркает и подается назад. Я хмурюсь, переводя взгляд вниз, где синеватое личико моей дочери сморщивается.

Она издает дрожащий плач, который пронзает комнату, и из моего горла вырывается похожий звук – я едва не сгибаюсь под тяжестью рухнувшего на грудь облегчения.

Я дрожу, распрямляясь из узла, в который, сама того не замечая, была стянута. Где-то вдалеке слышу, как ахают повитухи, восхваляя Создателей. Некоторые падают на колени, вскрикивая или целуя пол.

Моя дочь делает глубокий вдох, перед тем как закричать снова – пронзительно, на три лада. Словно она опустилась на самый край своей гибели и восстала, перепуганная, отчаянно пытаясь вырваться.

Я прижимаю её ближе. Успокаиваю её, пока Слатра обнюхивает нас обеих, и совсем не удивляюсь, слыша шепотки о том, что моё кровотечение начало замедляться. Нет на свете места, где я хотела бы оказаться больше, чем здесь, с ней.

Время размывается…

Слатра остается, несмотря на покой, заполнивший спальню; тихий страж, пока я пою, разглаживая большим пальцем бровь дочери. Я повторяю это движение снова и снова, пока все складки не сглаживаются с её лица.

Я целую её в головку, ища черты Каана в её утончённом личике. Нахожу его в тоне её кожи и сильном размахе скул. Но уж точно не в пушке белых волос, так похожих на волосы Мах.

Мое горло перехватывает от этой мысли – я знаю, как она гордилась бы, будь она здесь.

Хотя сама я собой не горжусь.

Мах вступила в союз ради любви вопреки всему, натянув до предела политические узы. Она нашла способ поступиться всем, кроме любви к Пах, оставаясь при этом справедливой и честной к своему народу. К своим обязанностям Королевы Тени.

Я же пошла по единственному пути, который смогла увидеть, но, тем не менее, по пути, который стоил Каану… этого.

Возможности быть здесь, когда я рожала. Встретить свою дочь в первый раз. Приветствовать её в этом мире своей силой и тёплым присутствием.

Слатра издает жалобный клёкот, когда новые слёзы катятся по моим щекам, и я тихо даю себе клятву быть сильнее.

Лучше.

Сгладить несправедливость в этом мире. Сделать его лучше, так или иначе. Ради нашей дочери.

Ради—

– Её зовут Кизари, – объявляю я на всю комнату со всей силой, какую только могу наскрести, произнося второе имя Мах через ком в горле.

Тихая ода им обоим – и ей, и Каану.

Моя единственная надежда – что в один из дей Каан и Кизари увидят эту связь, протянутую через поколения. Что помимо глубокого чувства наделения её частичкой моей прекрасной, милой Мах, есть более широкая причина, по которой я дала дочери имя, начинающееся на «К».

– Кизари Неван Вейгор, – шепчу я, потому что к черту Тайрота за то, что заставил меня взять его имя. За то, что не дал мне выбора.

Моё имя будет жить. Через мою дочь.

Боковым зрением я вижу, как каждая повитуха склоняет голову, а одна из них подсаживается к столу. Она записывает имя Кизари на официальном свитке с объявлением, который передают через дверь – без сомнения, вручая одному из множества стражников, заполняющих коридор снаружи. Вскоре его зачитают толпам, заполнившим улицы Аритии, ожидающим вестей об исходе моих родов.

Повитуха накидывает шаль мне на плечи, оберегая мою стыдливость, пока Кизари тычется носом в мою грудь, ища пропитание. Я снова оплакиваю отсутствие советов Мах, неловко направляя сосок в ротик Кизари.

Она присасывается, мягко потягивая. Её крошечная ручка похлопывает вокруг, усаживаясь на мой палец.

Улыбка трогает мои губы.

Вся борьба покидает наши тела, едва мы находим нежный ритм, свернувшись вместе, точно оба дракона на мальмре Каана.

Я предпочитаю игнорировать тихое предчувствие того, что этот миг – подарок. Что он не продлится долго.

В моем сердце прямо сейчас нет для этого места.

Когда повитуха подходит к моему боку с подносом, уставленным трио флаконов, я едва отвлекаюсь, настолько заворожённая веером бледных ресниц Кизари на её щеке. Тем, как её крошечное тельце так безупречно сворачивается рядом со мной, и тихими сосательными звуками, которые она издает.

– Это поможет вам вывести остатки последа без дальнейшего кровотечения, – говорит повитуха, указывая на фиолетовый флакон.

Я беру его и вслепую выпиваю.

Она указывает на коричневый рядом.

– Это для притока молока, а это для—

Раздается визгливый рёв. Вспышка оранжевого пламени разрывает небо, наполняя комнату яростным свечением.

Вскрики повитух тонут в свирепом рыке Слатра.

Она выдёргивает голову из дверного проёма так быстро, что врезается в косяки, и волна боли отзывается сквозь нашу общую связь. Впрочем, это последнее, что я чувствую перед тем, как она впечатывает монолитную серебряную стену между нами. Закупоривает меня, а затем отталкивается от дворца, будто пытается защитить меня от ярости своих мыслей и эмоций.

Не то чтобы это помогает.

Паника колотится в моей груди, когда трио Молтенмау проносится мимо окон, преследуя след Слатры. Из виду, хотя я слышу их визг.

Их рёв.

Я срываю своё железное кольцо и открываюсь Клод, слушая, как она с писком уносится прочь от извержений драконьего огня—

Звук испаряется, точно погашенное пламя.

Моя голова начинает идти кругом, словно меня затягивает под озеро из нефти. Мне требуется слишком много времени, чтобы понять: меня опоили. Что есть ужасная причина, по которой я больше не слышу Создателей.

Дикая вспышка ужаса сдирает с меня кожу.

– Кто-нибудь, заприте—

Дверь распахивается настежь с такой силой, что повитуха визжит.

Моё сердце подскочило к самому горлу, когда Тайрот ворвался в комнату с диким блеском в своих разномастных глазах.

Я заслонила Кизари руками, подгребая шаль вокруг нас обеих, пока волна тошноты угрожала вывернуть меня наизнанку. Чувство, которое лишь усилилось, когда в спальню, хромая, вошла фейри-Руни; золотая пуговица, приколотая у неё на затылке, была отпечатана бусиной крови.

Кровавый Шёлк.

Тайрот замер у края подстилки, скрестив руки на груди, с распущенными волосами. Хотя на нём была свободная чёрная рубашка, засученная до локтей, – нечто намекающее на то, что он расслаблен и спокоен, – выглядел он совсем не так.

Суровость в его глазах была той же самой, что я видела за секунды до того, как он поркует людей плетями пламени. Вырезает им языки. Срывает головы прямо с плеч одними лишь голыми руками.

– Оставьте нас.

Его голос был громовым ударом, который никогда не обходился без синяков.

Повитухи повалили из комнаты поспешным маршем, пока я опустила взгляд на свою дочь. Попыталась поднять руку, чтобы провести большим пальцем по её брови… только для того, чтобы понять: мои конечности налились тяжестью, отравленные настойкой. Что он крадёт наше мгновение, кусочек за кусочком.

Он забирает всё.

Вместо этого я считала пальчики Кизари, снова и снова, слушая, как она пьёт молоко. Стиснула губы против дрожи, угрожавшей подступить к подбородку.

Кровавый Шёлк уронила свою сумку. По комнате разнеслись звуки позвякивания, пока она высекала кольцо из рун на полу рядом со мной – быстро, но точно. Всё это время мой дракон сражался вдалеке, синее и оранжевое пламя сталкивались в небе, пока режущий взгляд Тайрота пытался изрубить меня на куски.

Мне хотелось свирепствовать. Кричать. Но я не делала ни того, ни другого, зная, что это бесполезно. Это лишь отнимет остатки этого убывающего мига, который у меня есть с Кизари, превращая его во что-то уродливое и рваное.

Я не хочу оставлять её с этим эхом.

Я не буду.

– Если прольёшь хоть каплю крови моей дочери, я убью тебя.

Спокойствие моего голоса ничем не выдавало защитную жестокость, раздиравшую мои внутренности.

Я оторвала взгляд, чтобы встретить беспощадный взор Тайрота. – Пусть это будет не в этот дей и не в этой жизни, но Создатели мне свидетели: я отомщу твоему телу и твоей грязной, гнилой душе.

Он изогнул бровь.

– Самка?

Что-то в том, как он это произнёс, заставило меня вздрогнуть, будто он заострил эти слова в булавки и только что вонзил их в её плоть.

Его бесстрастный взгляд скользнул вниз к Кизари, а затем снова вверх. С смертельным спокойствием он произнёс: