Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"

Автор книги: Сара А. Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 48 страниц)

– Нет. Это... – я делаю паузу, чтобы выровнять дыхание, прежде чем натянуть улыбку. – Это дневник твоей Мах.

Кизари замирает. Словно она внезапно взлетела в небо, свернулась там и окаменела.

– Я, ах, я рискнула отправиться в Аритию, чтобы найти его. – Я смотрю на свои руки, сминая окровавленную ткань в ком. – Я прочитала только последние записи, но думаю... – слова застревают в горле. Я прочищаю его, глядя в ее блестящие синие глаза – такие похожие на глаза ее матери. – Думаю, тебе стоит начать с самого начала.

– Будет больно?

Голос сорвался. Хриплый.

– Да.

Больше, чем ты можешь себе представить.

Ее черты лица искажаются, голова клонится в сторону, пока глаза наполняются слезами, делая их похожими на ледяные омуты. – Не знаю, смогу ли я вынести еще хоть немного боли...

– Знаю, милая. – Я тянусь сквозь прутья, касаясь ее щеки. – Но когда дочитаешь до конца, мне нужно будет кое-что тебе сказать. – Я бросаю взгляд на всю ту нетронутую еду на полу и зажмуриваюсь. Открываю глаза, крепче сжимая руку. – Кое-что, ради чего стоит жить.

Между ее бровей залегает складка.

Она сглатывает, взгляд падает на дневник. Проходит долгий момент, прежде чем она наконец, осторожно, открывает обложку и начинает читать.

Я сижу рядом с ней, держа ее за руку, когда она доходит до мест, от которых ее трясет. Прижимаю к себе, когда она читает об отравлении, унесшем так много ее родных еще до того, как она успела с ними познакомиться, – моя винагрызет меня.

Я вытираю слезы с ее щек, когда она доходит до того, как Слатру преследовала Эллюин по равнинам; вытираю еще, когда она читает о расцветающей любви между Кааном и ее Мах.

Прижимаю ее крепче, когда она читает о беременности, рожденнойиз любви.

Из счастья.

И когда она доходит до конца, оседая у решетки, а слезы становятся слишком быстрыми и тяжелыми, чтобы я могла их вытереть, я приглаживаю ее волосы, прижимаю ее к себе и говорю, что она должна выжить.

Должна.

Потому что благодаря какой-то неведомой магии ее Мах жива. И хотя у ее Мах нет воспоминаний о прошлом, она свирепа, отважна и могущественна...прямо как ее дочь.

Я пробиваю ледяную корку своего озера, преследуемая тяжелым присутствием, которое..

Я пробиваю ледяную корку своего озера, преследуемая тяжелым присутствием, которое шлепает по воде, загоняя меня к поверхности.

А может, она вовсе не загоняет, а просто следует за мной. Возможно, надеясь, что если подберется достаточно близко, мне придется остановиться, повернуться и заговорить.

Ни за что.

Даже если она вцепится мне в ногу и потреплет до полусмерти... хотя лучше бы не надо.

Создатели, и зачем я только подкинула ей эту мысль?

Мурашки пробегают по спине.

Я плыву сильнее, быстрее. Вырываю себя из озера и выбираюсь на берег, возвращаясь в свое внешнее я быстрее, чем когда-либо.

Мои глаза распахиваются.

Судорожно дыша, я проверяю, все ли еще нахожусь в спальном алькове, и испытываю облегчение, не обнаружив между зубами ошметков мяса или крови на руках. Надеюсь, это знак, что моя Иная не устроила кровавую бойню, пока я получала эмоциональных люлей на ее пункте обмена травмами.

– Создатели, – бормочу я, растирая лицо ладонями, отгоняя видения мрачных людей, смотрящих на разрушенный склон горы – за обсидиановые пики засыпанной деревни.

Заглушая эхо разрушительной песни, слетевшей с губ юной Эллюин, когда та стояла рядом с незнакомым, мощным мужчиной с черными, как у меня, волосами, который смотрел на нее с благоговением. Песни, использовавшейся для того, чтобы сдвинуть рухнувший ледник медленными, незаметными шагами, обнажая погребенную внизу деревню...

Множество людей, которые так и не выбрались живыми.

Больше всего на свете я заглушаю волну гордости, которую испытала моя Иная, стоя за спиной маленькой Эллюин и наблюдая, как та поет, пока у нее не подкашиваются ноги... в надежде отыскать хоть одного выжившего среди заснеженной бойни.

Я вздыхаю, запуская пальцы в волосы.

Нет ничего лучше, чем задохнуться от послевкусия мученичества в процессе подготовки к вырезанию сердца из чьей-то грудной клетки.

По крайней мере, сделка стоила того.

Мои руки падают на лежанку, задев кусок пергамента. Нахмурившись, я подхватываю его и пробегаю глазами почерк Каана, чувствуя, как сердце падает куда-то ниже пупка.

Создатели... Сколько же я проспала?

Похоже, глубокие погружения в собственное внутреннее озеро имеют свои минусы. Например, пропуск важных дерьмовых новостей, от которых обычно просыпаешься.

Стоная, я перехожу к действиям. Застегиваю белые кожаные штаны, затягиваю ремешок подходящей по цвету куртки под подбородком и замечаю висящий на крючке у кресла белый плащ, из-под которого пробивается едва заметный отблеск чего-то светящегося.

Я замираю. А затем двигаюсь быстрее, чем когда-либо в жизни.

Резко откинув плащ, я попадаю под волну бодрящего воздуха, от которого по коже бегут мурашки, и прищуриваюсь, разглядывая маленький серебряный лунный осколок – не больше четырех сжатых вместе кулаков. Мерцающий.

Красивый.

Холодная боль разливается между ребрами.

Он сделал это. Он добыл его.

В глазах начинает так сильно жечь, что я крепко-крепко зажмуриваюсь. Жду, пока вспышка боли утихнет, прежде чем снова открыть их, сгоняя желание коснуться зазубренных краев осколка. Погладить плавный изгиб, так похожий на гребень крыла. Взять его обеими руками, прижать к груди и свернуться вокруг него калачиком, словно луна.

Если я сделаю хоть что-то из этого... не уверена, что смогу потом с ним расстаться.

Вместо этого я медленно выдыхаю и набрасываю плащ обратно на осколок, аккуратно загибая края. Поворачиваюсь спиной, отгоняя мурашки, ползущие по спине – до боли похожие на те ощущения, когда я неслась обратно к поверхности моего внутреннего озера.

Только не сейчас.

Я еще не готова с этим столкнуться.

Стиснув зубы, я затягиваю обе кобуры на бедрах, набивая их клинками до отказа, заодно заполняя скрытые карманы на штанах и куртке. Обернув нижнюю часть лица темной тканью, я уже направляюсь к лестнице, как вдруг замечаю грязные сапоги на полу рядом с ней.

Совсем не там, где я их оставила.

Я опускаю маску, сузив глаза на розовое перышко – размером не больше подушечки большого пальца, – зажатое между шнурками. Из тех мягких пушинок, что находят на дне гнезда молтенмау, где высиживают кладку яиц.

Тяжелое чувство ужаса оседает на плечах, взгляд перебегает туда, где спрятан лунный осколок, к записке Каана, засунутой среди простыней... и обратно к одинокому перышку, украшающему мой благословленный Создателями сапог.

– Блядь.

– Они ушли некоторое время назад. Сомневаюсь, что ты их догонишь, даже если побежишь.

Я резко оборачиваюсь и вижу Роана на вершине винтовой деревянной лестницы, ведущей на верхний уровень, – он трет глаза спросонья. Все еще в грязной одежде, словно он закончил свое устройство для поиска протеже, передал его Каану, взбежал по ступенькам, рухнул на тюфяк и вырубился.

– Ох, – бормочу я, а в голове крутится записка Каана...

Когда я вернусь, нам нужно поговорить.

Семь коротких слов еще никогда не звучали так зловеще.

Отодвинув эту мысленную воронку на потом, я сую ногу в сапог и дергаю подбородок в сторону задернутых занавесок. – Где аврора?

– Угасла некоторое время назад. Может, сейчас середина сна? – Роан зевает так широко, что видны коренные зубы. – Они ушли сразу после заката авроры.

Капля везения. Надеюсь, в тех краях, куда я направлюсь, патрулей мало, а Серим проспит всю эту заварушку.

Я как раз завязываю второй узел на шнурках, как голос Роана прорезает сгустившуюся тишину. – Ты ведь... а-а... ты же не собираешься их искать?

– Я не по части спасения, – бормочу я, надеясь, что эти слова докатятся эхом до ледяного логова моей Иной. Сбросят с меня этот налет ожидания, будто я хоть в чем-то похожа на ту маленькую девочку, которую она когда-то баловала. – Я вернусь.

Я срываюсь вниз по лестнице, набрасываю черный грязный плащ, натягиваю капюшон и подхватываю с полки два флакона с эликсиром. Один сую в карман, а второй со злости разбиваю о стену, обнажая светящуюся вязь рун, удерживающих дверь скрытой.

Она распахивается с утробным звуком, впуская меня в окутанный туманом мир, где роятся ошарашенные пергаментные жаворонки, кружащиеся в бессмысленных попытках сориентироваться.

Бедняжки.

Все утопает в таком густом белом мареве, будто я шагаю в каркающее, жужжащее облако – и едва делаю два шага вперед, как дверь за спиной с бульканьем возвращается на место.

Я как заправская воровка шарю по карманам штанов в поисках записки Серим, когда атмосфера вокруг резко холодеет. Воцаряется жуткая тишина, словно все мелкие жучки и пресмыкающиеся разом испарились.

Даже растерянные жаворонки разлетаются.

Воздух меняется, отчего волоски на руках встают дыбом. Губы трогает усмешка.

Я вглядываюсь в плотный туман, выжидая...

Передо мной проявляется крупный силуэт – расправляются крылья. Мрачные глаза моргают так близко, что у меня перехватывает дыхание.

Улыбка становится шире, я поднимаю руку, чтобы погладить покатый участок между глаз Лири, втягивая полными легкими ее дикий, мускусный запах.

Она фыркает, обдавая мою щеку струей бодрящего воздуха, прежде чем ткнуться носом мне в живот. В груди распускается мольба, похожая на ледяной бутон – ее непреклонное желание отправиться со мной.

Я вздыхаю, запуская пальцы в свисающие с ее щек кисточки, соображая, что туман достаточно плотный и она практически растворится в пейзаже. – Ладно, – шепчу я, когда она склоняет голову и подается вперед, едва не вышибая воздух из легких. Требует почесать под челюстью. – Но только потому, что ты доказала, какой тихой умеешь быть.

И еще потому, что я точно знаю: она лишь делает вид, будто у меня есть выбор в этом вопросе.

Мы взмываем в чистое пространство, зажатое между дымчато-розовыми облаками и..

Мы взмываем в чистое пространство, зажатое между дымчато-розовыми облаками и Miel Et Muíem, который сейчас укутывает гнездовья. Лишь на мгновение, прежде чем Лири снова круто уходит вниз – ровно настолько, чтобы у меня оставался четкий обзор стены впереди, едва проступающей сквозь белые волны.

Глядя на зазубренный, осыпной край стены – свидетельство столкновения, потрясшего эти места сотни эонов назад, – трудно не содрогнуться. Зная, что луна рухнула с такой силой, что выбила куски из древнего сооружения. Ранила мир так глубоко, что он чуть не пожрал сам себя.

Одна луна.

Один удар.

Что останется от нас после нескольких падений?

Я отгоняю тошнотворную мысль, поднимая взгляд на башню из белого камня с пробитыми в ней массивными окнами. В три этажа высотой, она возвышается на стене, словно венчающий ее купол, сливаясь с наледью собравшегося снега.

Бастион. И судя по мерцающим внутри факелам, он не пустует.

Я оглядываю плоский грех стены, едва скрытый клубящимся туманом. Укрытия как раз хватит для моих целей, если бы не темный, испачканный в грязи плащ, который трепещет на ветру, словно ебаный боевой стяг. Идеальный контраст на фоне всего этого снега.

Упс.

Я отстегиваю его от затылка.

Клод вырывает его из моих пальцев и утягивает под туман так быстро, что я даже сомневаюсь: не поджидала ли она нас прямо здесь, выжидая, пока я догоню?

Я треплю Лири по шее, затем ослабляю хватку на поводьях и разворачиваюсь лицом к ее хвосту, продвигаясь к задним лапам – подстраивая каждое движение тела под беззвучный взмах ее крыльев. Заняв позицию, я натягиваю маску на нос, усиливаю ментальную звуковую ловушку и прячу железное кольцо в карман.

Я легко сжимаю колени, побуждая Лири прибавить скорость. Лететь так быстро, как только возможно.

Мы рассекаем воздух, словно лезвие – стремительно и бесшумно, проносясь над самой вершиной стены. Так близко, что Лири едва ли не смазывает снег брюхом. Я совершаю прыжок, чувствуя, как ее шелковистый хвост скользит от моей груди до самых кончиков пальцев ног, прежде чем я теряю скорость.

Пригнув голову, я врезаюсь в землю кувыркающейся кучей, затем вколачиваю сапог в снег и резко останавливаюсь. Круто развернувшись, я смотрю, как Лири ныряет в Туман – ее пушистый хвост исчезает последним.

Я поднимаюсь на ноги и бегу.

Пригнувшись, я открываю ментальную звуковую ловушку, напрягаю мышцы шеи и бормочу тихую просьбу к Булдеру подхватить мое неизбежное падение. Звук похож на скрежет камня о камни прямо за зубами. Резкий.

Зернистый.

– Hugh atah duhn. Gurth ahl, Bulder.

В его ровном пении слышится явная заминка – словно он удивлен моим уверенным бегом ничуть не меньше меня самой. Или тому, что я вообще с ним заговорила.

Слишком долгая заминка.

К тому моменту, как я соскакиваю со стены, я уже уверена, что сейчас сорвусь насмерть, а сердце замирает в горле на один захватывающий дух миг... прежде чем я с глухим стуком приземляюсь на каменный уступ, который твердеет прямо под моими сапогами.

Я покачиваюсь, вжимаюсь спиной в стену и прижимаю ладони к камню. Судорожно выдыхая, я жду, пока сердце вернется к привычному ритму.

– Слишком близко, черт побери.

Слишком.

Ебать как.

Близко.

Булдер продолжает свое монотонное пение, словно меня вообще не существует. Я уже собираюсь выругаться на него, как вдруг смотрю вниз и замечаю, что уступ затвердел, приняв форму...чашеобразной ладони.

Хм. Похоже, я ему все-таки нравлюсь.

Мило.

Я выпячиваю грудь и разворачиваюсь, вонзая пальцы в глубокие, похожие на вены трещины в стене. Надежно ухватившись, я переношу вес на вертикальную поверхность и шагаю с каменной ладони, неуклонно продвигаясь сквозь густой туман вниз.

Дважды я чувствую прохладный, быстрый ветерок от пролетающей мимо Лири. Словно она не может удержаться и не проверить, в порядке ли я, несмотря на ровный поток умиротворения, который я транслирую через нашу связь.

Я продолжаю путь, прислушиваясь к песне Булдера, пока она не меняется.

Пустоты.

Я вздергиваю брови и замираю, наполняя легкие воздухом и лихорадочно подбирая идеальную конструкцию предложения, чтобы впечатлить моего нового лучшего друга. Задача не из легких, учитывая, что я еще не усвоила все уроки Каана.

– Hallon dóh gruin, – я морщусь, раздумывая, – surin dahn... fu?

Похоже, я только что знатно всё испортила.

Все мое тело напрягается в ожидании того, что меня сейчас физически смахнут, как паразита.

К моему приятному удивлению, стена прямо перед моей грудью прогибается – образуется глубокая вертикальная воронка. Она распахивается, словно пасть, зияя так широко, что я могу просто повиснуть на руках, закинуть ноги и проскользнуть внутрь, в темную бездну.

Я мягко приземляюсь, рука молниеносно взлетает к рукояти кинжала, пока глаза привыкают к полумраку. Понимаю, что нахожусь в длинном помещении, усеянном множеством ниш в стене, расположенных друг над другом. В каждой – тюфяк, одеяла и...

Я в спальных помещениях.

Дерьмо.

С обнаженным кинжалом я опускаюсь в защитную стойку. Бесполезно, соображаю я, когда зрение адаптируется настолько, что я вижу, насколько пусты все эти ниши – одеяла откинуты и валяются в беспорядке.

Я крадусь вперед, озираясь по сторонам и замечая личные вещи, книги, брошенную на землю одежду, но ни единой живой души.

Странно для этого времени.

Заметив кружку с еще пенистым медом на полу рядом с тюфяком, усыпанным осколками от игры, я замираю, а волна тревоги заставляет кожу покрыться мурашками.

Словно все они подорвались и ушли без предупреждения. Сорвали с себя повседневную одежду. Надели доспехи. Схватили оружие.

Я прячу кинжал и бегом бросаюсь к двери. Куда делись все остальные, я понятия не имею, но оставаться здесь и выяснять у меня нет никакого желания. Мне нужно провернуть самое чистое убийство в моем ебаном существовании, потому что если меня здесь застанут врасплох...

Лучше об этом не думать.

Я смотрю по сторонам в тускло освещенном туннеле: что-то толкает меня повернуть направо, а затем свернуть налево на извилистую лестницу. Еще один длинный коридор ведет мимо новых спален – тоже пустых. Словно все это место лишено пульса.

От этого мои нервы натягиваются струнами.

Следующая крутая лестница выплевывает меня в совершенно другое место – коридоры здесь высокие, полы выложены цветной мозаикой, а стены окрашены в пастельные тона Тени. Я иду через роскошные залы, заставляющие меня чувствовать себя крошечной, с каменными колоннами, вырезанными в виде Молтенмау, застывших на задних лапах и поддерживающих потолок. Это наводит на мысль, что некогда здесь было место искусства и молитвы, а вовсе не военный объект.

И по-прежнему – ни единой живой души. До тех пор, пока я не вбегаю в огромный коридор, оглушенная чьим-то кашлем.

Я отскакиваю назад по лазурной плитке, замирая спиной к пудрово-синей стене, задержав дыхание.

Тишина.

Крадучись вперед, я уже собираюсь заглянуть за угол открытых двустворчатых дверей, как отчетливый звон металла о металл заставляет меня пересмотреть планы. Я закусываю нижнюю губу, перебирая в уме свой новый арсенал словесных трюков и пытаясь придумать что-то подходящее. Что-то достаточно незаметное, на случай если по ту сторону кто-то есть.

Вытащив клинок, я тихо и мягко бормочу Булдеру: —Heil uhn dah... burlin... – Забыв фразу для указания направления, я постукиваю ногтем о стену, надеясь, что запрос переведется верно.

Почти мгновенно формируется смотровая щель размером с мой палец – тихая и идеально круглая, хотя совсем не там, где я стучала.

Прямо возле моей головы.

Какое рыцарство.

Я определенно начинаю ему нравиться.

Я жмурю один глаз и заглядываю в дыру, кровь стынет в жилах, когда я вижу затянутые в шлемы головы многочисленных солдат в кроваво-красных одеждах боевиков Забвения. Каждый вооружен, неподвижен и стоичен; все смотрят на дверной проем, мимо которого я только что собиралась пройти.

– Создатели, – шевелю губами я, а затем морщусь, заметив в самом дальнем углу комнаты троих мужчин-фейри. На всех красуется безошибочно узнаваемая белая броня усеянных бусинами стражей Ботайма, а их наплечники поддерживают тяжелые плащи, которые визуально расширяют плечи и придают им грозное величие.

Уж хуже-то быть не может...

Мой взгляд поднимается одновременно с проваливающимся в желудок сердцем, обводя антресоль второго этажа, опоясывающую залитую солнечно-желтым светом комнату; перила усыпаны лучниками с каменными лицами, их рыжеватые доспехи блестят в отсветах пламени из чаш с маслом. Оружие наготове, стрелы пригнаны – они явно чего-то ждут.

Или кого-то.

Я перевожу взгляд с наземной охраны на богато украшенные двустворчатые двери на дальне стене – тоже желтые, с вырезанным у основания солнцем и расходящимися золотыми лучами. Точь-в-точь как набросок мискунна на карте в моем кармане. А значит, серебряноволосый фейри, которого я должна прирезать, находится где-то по ту сторону всего этого... дерьма.

Досадно. Я надеялась ворваться и выскочить отсюда в мгновение ока.

Такой контингент за мгновение не убрать.

Это контингент «облажался – сдох».

Я разворачиваюсь, прижимаясь затылком к стене и лихорадочно взвешивая варианты.

Боль прорезает мне позвоночник. Словно бесплотное зубило долбит мои позвонки, расщепляя каждый костяной бугорок надвое, прежде чем перейти к следующему.

Я выгибаюсь дугой, теряя равновесие. Падаю на колени, рот приоткрывается, а имя Серим рвется из глубин горла зажатым в тиски рыком.

Она добралась только до середины копчика, когда по коридору раздаются тяжелые шаги.

Мой взгляд резко смещается вправо, сталкиваясь с дерзким медно-карим взглядом безшлемового солдата Забвения – руки замерли на ширинке. Словно он только что застегивал штаны после быстрого визита в нужник.

Он замирает, оглядывает меня с ног до головы, и вся краска сбегает с его щек. В то же самое мгновение я замечаю прозрачную бусину, болтающуюся у него на ухе.

Ледяной ужас пронзает меня насквозь.

Я судорожно втягиваю воздух в легкие, открываюсь Клод и выпаливаю цепочку слов – паническое узнавание расширяет его глаза до предела, когда он тоже начинает говорить.

Хотя я заканчиваю первой – создавая герметичный вакуум, чтобы поглотить наш звук и избежать внезапного нападения стражи, – он оказывается быстрее в своем наступательном требовании. Требовании, которое я слишком хорошо знаю.

Мое сердце падает.

Я выплевываю те же слова. Быстро, но он опережает меня, срывая с моих губ последний порывистый стих.

Клод фыркает, затем запускает руку мне в горло, сжимает мои легкие в кулак – так сильно, что во рту появляется металлический привкус. А затем тянет, словно цепляется за ствол дерева, пытаясь вырвать его с корнем... вместе со всеми сучьями.

Ебать.

Ой.

Серим продолжает кромсать мне позвоночник, в то время как солдат тоже начинает задыхаться; рот широко открыт, он царапает себе горло и грудь точно так же, как я. Словно Клод стоит между нами по локоть в наших горлах, не спеша взвешивать, кто из нас обратился к ней с большим красноречием.

Я, очевидно. Я обожаю эту сучку. Но, полагаю, он закончил первым.

А значит, мне, судя по всему, хана.

Я напрягаю мышцы груди, пытаясь ухватить легкие и удержать их на месте.

Пожалуйста, не убивай меня, Клод. Мы так весело проводим время вместе.

По большей части.

Кровь подступает к горлу. В то же самое время белки глаз солдата заливаются кровью, капилляры лопаются, губы синеют, а все вены на шее и висках вздуваются на поверхность.

Резкая боль пронзает грудную клетку, словно рвутся волокна. Чувство, которого я раньше не испытывала. Предчувствие вонзает в меня когти.

Определенно пиздец.

Я готовлюсь, уверенная, что мои легкие сейчас выплюнет через горло...

Глаза солдата чуть не вылезают из орбит, и я с приятным удивлением замечаю, как красная плоть взрывается на его губах вместе с хлынувшим потоком крови, заливающим подбородок и шею, окрашивая одежду в багрянец. Он падает на колени с остекленевшим взглядом. Словно потухшее пламя.

Клод отпускает меня, пыточная хватка Серим слабеет, и я оседаю на пол, успевая стащить маску, чтобы закашляться и согнуться пополам. К моменту, когда мне удается вдохнуть без риска выплюнуть легкое, лазурная плитка уже усыпана брызгами крови, губы дрожат, а мышцы сводит судорогой.

Я стону, а плотный вакуум Клод все еще плотно обтягивает кожу; вытирая рот тыльной стороной ладони, я поднимаю голову. Смотрю на солдата, раскинувшегося в луже собственной бойни.

Ледяная ярость хлещет меня, как хлыст, кончики пальцев покалывают.

Эта сучья змея чуть не убила меня.

Я вспоминаю узнавание в глазах солдата за мгновение до того, как он обрушил свою атаку на мои легкие, и меня осеняет колючая догадка...

Знали ли эти ублюдки, что я иду?

Не ловушка ли это?

– Змеиная...сука, – выдавливаю я, поднимаясь на дрожащих ногах. Выравниваю дыхание, подтягиваю маску и вырываю из ножен парные клинки, а под ребрами взрывается бешеный запас энергии. Не дикой и необузданной, а холодной.

Хищной.

Я разминаю шею и бросаюсь к открытой двери, расширяя ментальную звуковую ловушку. Настолько широко, что гул Клод и Булдера заглушает все остальное, и каждое резкое или рубленое слово бьет по барабанным перепонкам с такой силой, что из ушей сочится кровь.

Незаметные убийства – это, конечно, мило, но выживать тоже приятно. А факты намекают: если я не уложу этих солдат, они уложат меня.

Я не собираюсь отпускать Серим так легко.