Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"

Автор книги: Сара А. Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 48 страниц)

Я поднимаю тяжёлые веки и вижу созвездие…

Я поднимаю тяжёлые веки и вижу созвездие…

Лун.

Медленно моргая сквозь ослепительные вспышки боли, раскалывающие левый висок, я разглядываю каждый шар на тёмно-сером потолке, размазанный пальцами и почти наверняка нарисованный той, кого я люблю.

Любила.

Я крепко зажмуриваюсь и снова открываю глаза. Почти слышу звонкий голос Фэллон, когда она указывает на каждую из любимых лун и пытается объяснить их нежные или яркие цвета. Те, на которых она чаще всего загадывала желания, когда жила за пределами этой маленькой тёмной камеры.

Глаза щиплет, а подступающие слёзы слишком тёплые, слишком настоящие.

Это сон.

Всегда, всегда сон.

Перекатывающаяся тяжесть в черепе заставляет мою голову склониться набок. Я щурюсь в размазанную темноту и различаю свернувшийся силуэт… кого-то.

Кажется. А может, мне мерещится.

После долгого моргания зрение немного проясняется. Передо мной хрупкая фейри, свернувшаяся на боку на изодранном тюфяке, спиной ко мне, и дрожащая в тяжёлом сне. Её светлые волосы растеклись по земле – грязные, спутанные…

Фэллон.

Горло сжимается так сильно, что больно глотать, и наружу вырывается тихий всхлип.

Она здесь. В моём сне.

Живая.

Я собираю достаточно сил, чтобы повернуться на бок и набросить тяжёлую руку на её тело, притягивая к себе. Задыхаюсь от того, какая она хрупкая.

Какая маленькая и холодная.

Она обмякает, расслабляясь в моих объятиях, пока я вдыхаю её знакомый и одновременно незнакомый запах, а следующий вдох срывается у неё дрожью облегчения. Или, может быть, это мой.

– Я… здесь, – невнятно произношу я, моргая с таким трудом, будто к векам привязаны камни.

Новая вспышка боли пронзает мозг, превращая его в кашу. Несмотря ни на что, я нахожу силы переместить нас так, чтобы моя спина оказалась у прутьев. Чтобы Фэллон была прижата к стене, как можно дальше от двери.

В безопасности.

Она продолжает хрипеть, борясь за каждый медленный вдох, как это часто бывает, когда мне снится, что мы вернулись… сюда. Она редко бывает здоровой. Редко поёт, улыбается или придумывает глупые игры, которыми мы развлекались. То, что она так любила делать вначале, когда в её груди ещё жила надежда. До того как…

Нет.

Я сжимаю объятия со всей силой, которую могу собрать. Отказываюсь думать о том, чего сейчас у меня нет.

Вместо этого я принимаю этот сон как дар, утыкаясь лицом в волосы Фэллон и напевая свою успокаивающую мелодию. Лелею каждый удар её сердца и её цветочный, сливочный запах, который совсем не такой, каким я его помню, но он усмиряет ярость, зудящую в кончиках пальцев, и превращает каждый вдох в драгоценность, медленно вытягивая напряжение из мышц.

А беспокойство – из души.

Она здесь. И я тоже. И почему-то я чувствую… покой.

Цельный, прекрасный покой.

Если бы только он не исчезал вместе с этим сном.

Новая глубокая пульсация в виске заставляет глаза закатиться и утягивает меня вниз.

Прочь.

Туда, где настойчивый пергаментный жаворонок льнёт ко мне в поисках тепла. И разрывается посередине, едва я заключаю его в ладони.

Мой сон перетекает в место чёрного, синего и белого. В воспоминания – тёплые и такие невыносимо, невыносимо холодные. Мне снится пронзающая боль в груди, которая не угасает, но меркнет в сравнении с отчаянной яростью, пылающей там же.

Сон иссякает… пока не остаётся ничего.

Смертельная пустота, которую сокрушает ревущая любовь. Дикая сила серебристого света, проникающая так глубоко в мою душу, что перековывает саму суть моего существа, превращая меня во что-то… иное. Во что-то, скованное лишь пределами моего разума и изъеденное холодом совсем другого рода.

Во что-то…

Цельное.

Древняя серебряная Саберсайта парит над Лоффом, и её чешуя сверкает,.

Древняя серебряная Саберсайта парит над Лоффом, и её чешуя сверкает, словно россыпь тысячи звёзд. За ней серебряная лента провисает и плавно колышется, а следом тянутся остальные нити, сплетаясь в танце.

Вместе в своей потерянности.

Она опускается так низко, что почти касается кончика дозорной башни, возвышающейся на округлой горе цвета ржавчины… наступая на пятки величественному дракону, который теперь скользит в медные объятия скрытой столицы Пекла. Лёгкими порхающими движениями лента подгоняет её дальше на юг.

Саберсайта не вздрагивает и даже не хлещет хвостом, чувствуя её присутствие, – настолько оно ей знакомо. Ведь именно ей много фаз назад лента отдала частицу себя.

И Саберсайта, похоже, не возражала. Она поняла, чем на самом деле был этот дар.

Мольбой о помощи.

Лента может быть прекрасна – вечно обращаясь вокруг мира, который не вращается, и помогая людям следить за течением времени, – но она находится там не по своей воле. Она прикована к небу. Ведь когда-то ленты были частью чего-то большего.

Чего-то цельного.

Но вновь сплести воедино множество утраченных частей Каэлиса невозможно без материальных существ, способных выполнить эту работу. Ленты это знают. И делают всё, что в их силах, чтобы исправить случившееся.

Пусть и медленно.

Ещё один нырок. Ещё одно направляющее движение, когда Великая Серебряная Саберсайта впервые за многие эоны проносится мимо Имперской Твердыни.

Люди заполняют улицы, чтобы увидеть зрелище, которое выпадает лишь раз в жизни. Многие изумлённо ахают, заметив, что между её огромными крыльями, рассекающими воздух, словно топоры, сидит беловолосый фейри с напряжённо стиснутой челюстью и смотрит на юг глазами, похожими на осколки льда.

Серебряная лента надеется, что Грим понимает – если не сейчас, то со временем поймёт: у всего есть своё место, своё предназначение. А некоторым вещам…

Всегда было суждено случиться.

Я проталкиваю тяжёлый мешок через входной проём и отпускаю, с..

Я проталкиваю тяжёлый мешок через входной проём и отпускаю, с облегчением выдыхая, когда он с глухим стуком падает на пол внутри. Продолжая держаться за уступ, свободным предплечьем вытираю пот со лба…

Порыв ветра проносится мимо так стремительно, что едва не сшибает меня со стены.

Я вскидываю вторую руку и вцепляюсь в уступ, а сердце наносит тяжёлые удары по внутренностям. Интересно, Клод увидела возможность заставить меня обосраться и подумала: «Блядь, а почему бы и нет?»

Жадно хватая воздух, я смотрю вниз, мимо трепещущего плаща, на зубчатую землю далеко внизу. На клыкастые камни, торчащие из снега и словно созданные для того, чтобы пронзать падающие тела. Жуткий конец, который я успею прочувствовать целиком, прежде чем выдохну последний булькающий вздох.

Не впервые я проклинаю сомнительный выбор жилья Рейв.

Чтобы поспевать за растущим аппетитом Груффина, мне придётся соорудить какую-нибудь систему блоков. Иначе рано или поздно я разобьюсь насмерть, пытаясь дважды за каждый Дей затаскивать сюда мешок упитанных вредителей.

Я вздыхаю и переваливаюсь через морок, скрывающий проём, – в тепло. Краем глаза замечаю Эсси, склонившуюся над рабочим столом точно так же, как в момент моего ухода.

И точно так же, как всё время с тех пор, как Аврора взошла и зашла, а затем снова взошла и зашла.

Закинув внутрь вторую ногу, я усаживаюсь и пытаюсь отдышаться, одновременно расшнуровывая сапоги.

– Если ты слышала, как я там взвизгнул, то нет, не слышала.

Когда Эсси не отвечает одной из своих привычных колкостей – вообще никак не отвечает, – я сбрасываю второй сапог и иду через комнату, снимая на ходу лук, колчан и сумку с добытыми припасами. Как только вижу Эсси в профиль, останавливаюсь.

На лице расцветает улыбка.

Я любуюсь ею: глаза закрыты, волосы кроваво-красным всплеском разметались вокруг лица. Щека расплющена на стопке переплетённых кожей книг, в которых она рылась перед моим уходом, рот приоткрыт, дыхание тихое и медленное.

Давно пора.

Я лезу в карман и достаю два идеально круглых камешка, найденных в Канаве. Кладу их рядом с книгами и начинаю отодвигать открытые флаконы с настойками на случай, если она пошевелится во сне. Осторожно вынимаю резец из её расслабленной руки и уже собираюсь положить его на стол, когда взгляд впивается в блестящий красный кончик…

Кровь.

Я хмурюсь, замечая повязку на её левой руке.

– Блядь, Эсси.

Стиснув зубы, я наклоняюсь и заглядываю в увеличительную линзу, качая головой при виде микроскопических рун, которые она вырезала на камне, пропитывая их кровью.

Что бы она ни задумала, мне это не нравится.

– Сква-а-арк!

Я отступаю и приседаю, замечая Груффина, устроившегося у ног Эсси среди свёрнутого пледа. Один красноватый глаз приоткрыт.

Наблюдает за мной.

Я почёсываю гребень густых перьев над его глазами.

– Так и знал, что она тайком притащит тебя сюда, пока меня не будет.

Он склоняет голову, требуя почесать шею. Когда я повинуюсь, он распушается – у основания перья темнее, чем я ожидал. Резко контрастируют с припудренными кончиками, которые при определённом освещении переливаются всеми цветами.

Если честно, он напоминает мне бархатного трогга: синий и дохуя голодный.

Я глубже запускаю пальцы в перья, и он содрогается всем телом, распушает крылья, а затем широко их раскидывает, демонстрируя внушительный, хотя пока ещё обвислый размах – уже вполовину длины моих раскинутых рук.

Впечатляет для такого юного самца.

Пока он отвлёкся, я пользуюсь случаем и разминаю несколько оставшихся трубочек новых перьев под его клювом.

– Только запомни: сожрёшь её – вылетишь отсюда. Первый полёт совершишь через блевотную дыру, да так, блядь, быстро, что опомниться не успеешь.

Он издаёт тот же скрежещущий звук, какой издаёт Маэлль, заметив добычу. Вот только я покормил мелкого засранца перед уходом. А судя по куче обглоданных тушек рядом с его самодельным гнездом, Эсси тоже кормила его с тех пор.

Он складывает крылья, выгибает голову назад и начинает клевать кости, разбрасывая их, когда обнаруживает, что они обглоданы. Ещё одна швырнутая тушка – и он разбудит Эсси, впервые за несколько Деев задремавшую.

Тяжело вздохнув, я подтаскиваю набитый мешок, сажусь на низкий табурет и принимаюсь свежевать пушистых грызунов, попутно срезая мясо и бросая его прямо в вечно разинутую глотку Груффина, а органы оставляю ему на потом.

Мы погружаемся в быстрый ритм, который отточили за последние несколько Деев: я не страдаю хуйнёй, а он лишь чудом не откусывает мне пальцы.

Когда его грудина выпирает так сильно, что я начинаю бояться, как бы она не лопнула, он сворачивается у ноги Эсси, прячет голову под крыло и снова засыпает.

Я вновь вздыхаю, вытирая окровавленные руки и глядя в мешок на жалкие три оставшиеся тушки, на поимку которых ушла половина Дея.

– Дерьмо.

Может, их хватит надольше, если я перестану срезать мясо и просто буду рубить тушки на куски?

Я чешу затылок, глядя на Груффина. Решаю, что его глотка слишком узкая, чтобы засунуть туда руку, если застрянет кость. А значит, у меня остаётся только один выход:

Отправиться на равнины и добыть что-нибудь крупнее и мясистее обычных вредителей.

– Забыл, как это утомительно, – бормочу я, жалея, что остальные до сих пор не вернулись. Уже не впервые задумываюсь, почему их так долго нет, а узлы в животе тревожат всё сильнее, отчего мой аппетит угасает так же быстро, как растёт аппетит Груффина.

Я шарю вокруг в поисках добытой фляги, а затем вспоминаю, что так и не нашёл, чем её наполнить. Потому что мир рушится, всё пошло по пизде, а Рейв и Каан, вероятно, валяются где-нибудь в заснеженной канаве. И именно я, идиот, вызвался остаться, но не спросил, в какую сторону они направились.

Придурок.

Потерев лицо ладонями, я смотрю на Эсси. Думаю переложить её на кушетку перед уходом, чтобы ей было удобнее спать. Но она может неправильно это понять.

Наверное, не стоит.

Я опустошаю мешок, затем складываю в него ободранные тушки, из которых получится хорошая приманка. Завязав горловину, смотрю на выход, пытаясь найти силы подняться. В итоге вытаскиваю из-под себя табурет и растягиваюсь на полу – суставы ноют, веки отяжелели после того, как я полдня целился в грызунов, обретших новую участь: пожирать убитых фейри, связанных в Канаве.

Трудно смотреть на грызунов и не видеть фейри, которых они грызут. Ещё труднее избавиться от чувства, что я должен что-нибудь с этим сделать, а не сидеть сложа руки и притворяться, будто это не моя проблема.

Внезапно обессилев, я позволяю глазам закрыться.

Совсем немного отдохну. Потом соберу свои вещи и пойду ловить что-нибудь мясистое.

Ненавижу, блядь, ходить к югу от стены. Там всё хочет тебя сожрать. Даже земля жаждет поглотить всё, что движется. А Пах где-то там, в заснеженной могиле, которую я так и не смог найти.

Я вслепую шарю рукой, хватаю с кушетки подушку, подкладываю под голову и мысленно ставлю себе отсчёт.

Сто счётов – и я снова встану.

Я дохожу лишь до двадцати двух, прежде чем усталость утягивает меня во тьму.

Надсмотрщик толкает меня

Надсмотрщик толкает меня.

Сильно.

Я с такой силой врезаюсь в прутья, что нежная кожа на ладонях лопается, разрывая только что залеченные ожоги. Другой надсмотрщик удерживает меня на месте, уперев твёрдые костяшки и клинок между моих лопаток, пока я жду, когда отопрут дверь, кипя от ярости и глядя на Фэллон, свернувшуюся на боку в дальнем углу. Она лежит ко мне спиной, там же, где была, когда меня выволокли из камеры, брыкающуюся и кричащую.

Нетерпение пожирает меня, пока третий надсмотрщик возится со связкой ключей, отыскивая нужный, чтобы вставить его в замок. Наконец дверь распахивается.

Меня заталкивают внутрь, снова приковывают лодыжку к цепи, закреплённой в полу, и снимают кандалы с запястий. Всё как обычно, но я подпрыгиваю на месте, желая, чтобы они поторопились.

– Кровавый камень, – требую я, когда замок с лязгом закрывается, зная, что он стоит там, в туннеле.

Наблюдает, как часто делает.

– Я сражалась, – настаиваю я, глядя сквозь пряди мокрых спутанных волос в темноту за прутьями, куда не дотягивается свет фонаря. – Кровавый камень, который я заработала. Отдай его мне.

– Прошу прощения, Огненный жаворонок. – Аркин выходит на свет и откидывает капюшон, открывая наполовину расплавленное лицо, и смотрит на меня вдоль крючковатого носа. – Но, похоже, кровавый камень больше не нужен.

Конечно, нужен. Он нужен всегда.

Фэллон больна солнечным голодом. Без привычного ей солнца кровавый камень необходим, чтобы она оставалась жива.

Аркин взмахивает изодранным плащом, разворачивается и стремительно уходит по длинному туннелю.

– Подожди, – кричу я, хватаясь за прутья и втискивая лицо в просвет. Сердце колотится, пока он исчезает во тьме. – Подожди!.. АРКИН!

Я хватаю миску и снова и снова колочу ею по прутьям.

Кричу, чтобы он вернулся. Чтобы отдал мне заработанное.

К тому времени, как я поворачиваюсь, подползаю к Фэллон и прижимаю её к себе, горло уже содрано, а шаги Аркина давно стихли. Я верю, что он вернётся с кровавым камнем.

Он должен.

Я больше не стану для него сражаться, пока он этого не сделает. Пригрозю, что выйду на арену и позволю зверям сожрать меня, не принеся ему ничего, кроме разочарованной толпы.

Слишком много времени уходит на то, чтобы успокоить бешеный стук сердца и частое, рваное дыхание. Слишком много – чтобы понять: грудь Фэллон не движется.

– Фэллон?

Тишина.

Я хмурюсь. Беру её за плечо и слегка встряхиваю.

– Эй, Фэллон. Я вернулась. Проснись.

Ничего.

– Фэллон. – Ещё один лёгкий толчок. – Прошу. Это не смешно…

Она не отвечает. Не дышит. Не улыбается, не поёт и не рассказывает мне обо всех чудесах, которыми мы займёмся, когда освободимся. Когда наконец получим возможность жить.

Я немного отстраняюсь и, затаив дыхание, собираюсь с духом, чтобы медленно, осторожно перевернуть её на спину…

Что-то в моей груди раскалывается при виде её безжизненных глаз – широко распахнутых и полных страха. Её последние мгновения застыли в испуганном взгляде и засохшей дорожке рвоты, вытекшей из потрескавшихся серых губ.

Я замираю так неподвижно, что уверена: один лёгкий порыв разобьёт меня вдребезги, пока пытаюсь осознать, что моя прекрасная подруга… моё всё… умерла одна в холодной, зловонной темноте. Она умерла в страхе – это написано в искажённых чертах её лица. Напуганная, а меня не было рядом, чтобы утешить её.

Чтобы обнять, спеть ей и помочь мыслям унестись в другое место. Туда, где тепло, светло и всё наполнено цветами, которые она так любила…

Что-то ударяет меня в грудь. Будто огненный кулак пробил рёбра и обрушился на сердце. Из горла поднимается глухой звук, а я чувствую, как этот орган вспыхивает. Как шипит, плюётся и кипит, пока не ссыхается в твёрдый кусок угля.

Паника в невидящих глазах Фэллон; вонь рвоты, которую я каким-то образом не заметила; искажённые черты и смертельный холод её кожи… Я заталкиваю всё это так глубоко внутрь себя, что уверена: больше никогда не найду.

Натянув наше одеяло Фэллон на плечи, я прижимаю её к груди и напеваю успокаивающую мелодию.

– Всё будет хорошо. Я вытащу нас отсюда, – шепчу я между припевами, убирая волосы с её лица, переплетая наши ноги и отдавая ей всё своё тепло. – Ты снова увидишь небо. Обещаю.

Я добьюсь этого. Даже если это будет последнее, что я сделаю.

Я врываюсь в сознание так, как, по моему представлению, луна врезается в землю, – с такой силой и скоростью, что разбиваюсь изнутри. Раскалываюсь от яростного эха ужаса Сна. Ужаса, который казался таким настоящим и острым, хотя был уродливой

грёбаной

ложью.

Фэллон умерла не в нашей камере. Я вырвала нас на свободу. Она снова увидела небо, а потом умерла в снежной хижине, которую я выкопала для нас обеих, – прижатая к моей груди, пока я спала.

Не одна.

Я торопливо собираю острые осколки ужаса, связываю их вместе и быстрыми, уверенными движениями заталкиваю обратно под своё ледяное озеро.

Исчезли.

Я испускаю дрожащий вздох облегчения, но длится оно недолго: открыв глаза и увидев слишком знакомое окружение, я с жестокой ясностью ощущаю железные кандалы, впившиеся в лодыжку. Грубо вытесанный потолок, украшенный чернильными лунами.

– Блядь.

Я вернулась.

Неудивительно, что мне в горячке снилось это место.

Лёгкие работают изо всех сил, так быстро втягивая застоявшийся воздух, что в пульсирующей голове становится ещё легче. Страх покрывает меня волдырями изнутри, пока я пытаюсь понять, что всё это значит. Что на этот раз забыла или потеряла.

Что произошло после того, как я потеряла сознание?

Сколько прошло времени? Судя по голодной боли в животе… немало.

Луны уже упали?

Каан здесь? Ахви…

При этой мысли сердце разрывается, и меня затапливает ледяная паника. Смертельная рана, которую я туго перевязываю, затачивая непокорные чувства в относительно гладкий клинок. Потому что я отказываюсь принимать реальность, в которой они здесь. В этом месте.

Я

грёбаный

отказываюсь.

Мне удаётся проморгаться сквозь паническую дымку настолько, чтобы заметить хрупкую женщину, крепко прижатую к моей груди. Не Фэллон. Волосы у неё слишком белые и длинные, запах совсем другой.

И всё же…

Я зарываюсь носом в её спутанные, покрытые засохшей кровью пряди, улавливая запах дождя на раскалённых камнях, смешанный со сладкой пряностью цветущих вурилло. Таких, какие растут в большом атриуме в… каком-то месте. Я должна была там бывать: запах знаком настолько, что грудь отзывается болью, словно по натянутой струне щёлкнули пальцем.

Незнакомка с содроганием выдыхает хриплый вдох. Почти такой же звук издают люди, крадущиеся навстречу смерти.

С сердцем в горле я отползаю ровно настолько, чтобы откинуть её назад, вытащить руку из-под её головы и уложить ту на клочок грязной соломы. Начинаю убирать спутанные волосы с её лица, но замираю: сердце сжимается при виде изящной серебряной диадемы, лежащей у неё на лбу… Нет. Прикреплённой к нему. Будто она растёт прямо из кожи.

Осознание обрушивается на меня с такой силой, что рот приоткрывается.

Принцесса Тени. Кизари, кажется, её зовут.

Племянница Каана.

Прямо здесь.

В моей грёбаной камере.

– Создатели…

Мой взгляд скользит к чёрному камню, вставленному в изысканную диадему прямо над сведёнными бровями.

Эфирный камень.

Я тянусь к нему, но замираю, когда что-то внутри меня содрогается. Будто под рёбрами столкнулись два мира. Ледяное онемение растекается по телу. То самое чувство, которое обычно предшествует тому, как моя Иная утаскивает меня назад, бросает в своё морозное гнездо, перехватывает контроль и находит новый способ испортить мне жизнь.

Но она этого не делает.

Вместо этого перед глазами вспыхивает видение: кто-то с длинными светлыми волосами мечется в снежном вихре и плачет, пытаясь сорвать с головы эту самую диадему, свернувшись в такой маленький комочек, что я боялась – она исчезнет…

Воспоминание рассеивается, оставляя в горле судорожный вдох, а в груди – боль, похожую на открытую рану.

Я… знаю её?

Это моя Иная пытается мне сказать?

Я поспешно убираю ещё больше волос с грязного, избитого лица Кизари, наполовину ожидая увидеть черты той же незнакомой фейри…

Это не она. Определённо.

Вместо этого я прослеживаю изгиб тонкого носа, высоких скул, изящного подбородка. Светлых, чётко очерченных бровей…

Она прекрасна. Самая прекрасная фейри из всех, кого я когда-либо видела.

Мне больно просто смотреть на неё. Будто грудину придавили каблуком сапога, который переносит на неё всё больше веса. И в этом нет никакого грёбаного смысла.

Я провожу большим пальцем по её длинным белым ресницам, не в силах понять, почему так отчаянно хочу, чтобы она открыла глаза и посмотрела на меня. Увидеть, как выглядит её улыбка. Услышать её смех.

Что со мной не так?

Нахмурившись, я прижимаю ладонь к её пылающему лбу, и следующие слова срываются хриплым шёпотом:

– Я тебя знаю?

Кто-то судорожно втягивает воздух, а следом раздаётся звук торопливых движений.

Я впиваюсь взглядом в угол тёмной камеры по соседству с нашей и замечаю фейри, прячущуюся в тенях, свернувшуюся в медленно раскачивающийся комок, – покров густых волос спутался вокруг её лица и сгорбленных плеч.

Моё сердце замирает, а затем начинает колотиться так сильно и быстро, что рёбра словно проваливаются внутрь.

Густые вьющиеся волосы…

Веснушки, перечёркнутые кровью…

Блестящие глаза цвета тлеющих углей – пустые. Та пустота, которая появляется во взгляде тех, кто пробыл здесь слишком долго…

– Вейя?

Она моргает, выпуская слёзы, которые прочерчивают дорожки в грязи на щеках, и кивает.

Живот переворачивается.

– Что ты здесь делаешь?

– Я… – Слова захлёбываются, будто это место уже набило ей рот камнями. По щекам скользят новые слёзы, и я тихо ругаюсь.

Глаза Вейи расширяются, когда по коридору разносится топот. Множество шагов.

Тяжёлых.

Паника обхватывает моё горло руками и сжимает.

– Мне т-так жаль, – хрипит Вейя, и от отчаянной высоты её голоса внутри меня всё обрывается.

– За что? – Я хмурюсь. – Что случилось? Каан у него?

При упоминании брата её лицо рассыпается.

Только не это…

Пожалуйста…

– Хотела бы я знать. Но… – Она бросает взгляд в туннель, и я замечаю остатки руны, вырезанной на её виске, – перечёркнутой. – Он знает всё, Рейв. Он… – Её взгляд перескакивает на Кизари, глаза вновь наполняются слезами, и она судорожно втягивает воздух, поднося руки к челюсти и рту. Будто пытается вырвать слова из себя и передать их мне.

– Это сделал он? – настаиваю я, кивая на принцессу. – Аркин её избил?

Вейя кивает, обхватывая колени руками. Опускает голову и вновь начинает раскачиваться, свернувшись так тесно, что её легко принять за измученного ребёнка. В ней не осталось ничего от той свирепости, которую я видела в Домме. Ничего от былой самоуверенности.

Цветок, от которого остался один стебель.

Я смотрю на неё, затем на Кизари и снова на неё, а внутри меня что-то закипает. Жгучий, свирепый холод разливается по венам в руках и оседает на кончиках пальцев – живой.

Ждущий.

Шаги продолжают греметь, становясь такими громкими, что я понимаю: они всего в нескольких поворотах отсюда. Я опускаю взгляд, охваченная странным желанием подхватить Кизари и прижать к себе. Затвердеть вокруг неё, словно умирающий дракон, и защитить всем, что я есть.

Но я знаю лучше и поступаю наоборот. Потому что в этом месте алчности и боли Аркин подбирает всё, кроме костей и покрытых волдырями душ. Он берёт счастливых, живых существ и выжигает, блядь, жизнь из их глаз, превращая их в таких же сломленных и одиноких, как он сам.

А те, к кому я проявляю привязанность…

Они умирают, как бы отчаянно я ни сражалась.

Я осторожно укладываю Кизари в угол, почти уверенная, что она рассыплется, стоит мне отпустить. Словно растрескавшаяся луна, едва сохраняющая форму. А поскольку мне никогда особенно не удавалось удерживать что-либо целым, я снимаю с шеи мальмр Каана и надеваю его ей на голову, укладывая резную подвеску в ложбинку её липкой ладони.

– Мальмр твоего дяди. Он сохранит тебя и придаст сил, – бормочу я, натягивая потрёпанное одеяло на её острое плечо. – Присмотри за ним для меня.

Её пальцы дёргаются, а грохот подкованных сапог становится ещё громче.

Я отстёгиваю плащ, накрываю её и отстраняюсь. По пути к передней части камеры проверяю потайные отделения в поисках клинков и обнаруживаю, что все они пусты.

Ожидаемо, но всё равно разочаровывает.

Хрустнув шеей сначала в одну сторону, затем в другую, я готовлюсь к тому, что приближается. Сосредоточиваюсь на том, чтобы затолкать страх поглубже, замедлить дыхание и успокоить бешеный стук сердца. Тот ритм, который приучен предчувствовать боль, но только когда приходит он.

Когда-то здесь было людно. Скорее всего, это просто толпа стражников, которые идут запихнуть очередную несчастную душу в одну из пустующих камер. Того, кто со временем получит шанс сгореть заживо в Ямах Кхиндарда или быть сожранным Разахом. Или выжить, чтобы его исцелили и снова бросили туда, раз за разом, пока смерть наконец не подарит избавление.

Я жду у прутьев, затаив дыхание и сжав кулаки, чтобы не ковырять кожу по бокам ногтей. Инстинктивно ноги хотят отступить. Убежать в угол, где он меня не достанет. Но я заставляю себя стоять твёрдо и уверенно, изо всех сил заслоняя Кизари, но не слишком явно.

Я борюсь с желанием оглянуться. Проверить её. Убедиться, что принцесса всё ещё дышит.

Уверена, это самое трудное, что я когда-либо делала.

Наконец стражники лавиной появляются в поле зрения – каждый облачён в чёрный плащ и одинаковую бронзовую маску с загнутым клювом. Их достаточно, чтобы повалить дракона.

Определённо пришли за мной.

Я оглядываю растущий отряд, остановившийся перед прутьями моей камеры, но Аркина не вижу, и тяжёлый груз спадает с плеч.

– Потанцевать пришли? – спрашиваю я с легкомысленной ноткой в голосе.

Ложь, в которую я себя облекаю.

Двое стражников выступают вперёд: один несёт новые кандалы, увешанные цепями, другой – ключ, подозрительно похожий на тот, что я украла в прошлый раз, когда удостоила своим присутствием это грёбаное место.

Я бросаю на него один взгляд и выгибаю бровь.

– Последнему стражнику, который сунул в мою сторону такую штуку, я вырвала сердце и запихнула его ему в рот. Потом клювом его маски содрала с него кожу, как с эаля, вытащила кишки, обмотала ими шею и повесила его на этом самом пруте. – Я постукиваю ногтем по упомянутому пруту. – Предупреждаю заранее.

Напряжённая пауза.

Кто-то сзади прочищает горло, а коренастый стражник с ключом подходит ближе и вставляет его в замок.

– Твой погребальный костёр, – бормочу я, высматривая хоть какое-нибудь оружие. И не удивляюсь, когда ничего не нахожу.

Сила в количестве. Похоже, они готовы на всё, лишь бы доставить меня из одной точки в другую невредимой.

Интересно, что чувствуют эти ублюдки, зная, что их послали сюда в качестве жертвенного мяса?

Замок с лязгом открывается. В тот же миг кто-то откидывает крышку уилда и с шипением произносит огненную фразу, от которой что-то внутри меня увядает.

Из инструмента вырываются ленты пламени и так быстро обвиваются вокруг моего тела, что я едва успеваю моргнуть, прежде чем оказываюсь в огненной хватке, чьи языки подбираются слишком близко к коже. Та же извивающаяся сила мечется и внутри меня, приняв облик дикой паники.

Застыв неподвижно, словно статуя, я рычу, смутно осознавая крики Вейи. Как она стоит у прутьев своей камеры и колотит по ним миской.

ЛЯЗГ

ЛЯЗГ

ЛЯЗГ

На моих запястьях и лодыжках защёлкивают дополнительные кандалы, а другие отстёгивают, освобождая меня от цепи, прикованной к полу. Но, насколько я поняла из наблюдений, лишь по-настоящему искусный носитель красной бусины способен заставить свёрнутую верёвку пламени двигаться в нужном направлении, не теряя формы. Значит, есть шанс, что они не смогут удерживать её на протяжении всего пути.

Я насыщаюсь вспыхнувшей надеждой и жду. Всё тело напряжено, пока я пытаюсь успокоиться. Превратить разум в толстый щит, от которого отскочит этот грёбаный жар.

Напряжённые мгновения отсчитывают удары…

Огонь гаснет, оставляя после себя ленту медленно рассеивающегося дыма.

Я срываюсь с цепи: локти врезаются в груди и маски, с грохотом падающие на пол, выбитые зубы выплёвываются вместе с брызгами крови.

Чьё-то лицо вминается от удара моего лба.

Я впиваюсь зубами в шею носителя красной бусины; кровь хлещет мне в рот, пока я отрываю кусок плоти и выплёвываю его в сторону.

Прорвавшись через открытую дверь, я обматываю цепи вокруг чьего-то горла, и густые удушливые хрипы звучат для меня музыкой. Хотя приятный хруст ломающейся шеи, конечно, превосходит всё.

Он и правда заставляет меня танцевать, несмотря на назойливые оковы.

Ещё одно лицо вминается – на этот раз от удара локтем. Под моим сапогом ломается бедренная кость, а я орудую кандалами как молотом, раскалывая кому-то череп, затем резко разворачиваюсь и повторяю тот же трюк с другим ублюдком, подкрадывающимся сзади.

Я замечаю низкорослого хранителя ключей, который звенит при каждом шаркающем шаге, прячась за одним из товарищей и используя его как живой щит.

Ты мой, кусок дерьма.

Сломав ещё одну шею, я хватаю хранителя за маску и срываю её, обнажая щёку, покрытую красными пятнами. Вонзаю в неё ногти, уже готовая содрать с него лицо, когда что-то твёрдое врезается мне в висок.

Вспышка боли ослепляет, но длится недолго – её смягчает холодная тьма, нахлынувшая со всех сторон.

Я падаю как камень.