Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"

Автор книги: Сара А. Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 48 страниц)

Ничего из этого.

Именно поэтому я уверена, что все рухнет, стоит мне хоть на миг опустить щиты.

Каан напрягается подо мной.

Взглядываю вверх, хмурясь от тревоги, исказившей его черты.

– Что случилось?

– Сихарна начала рожать. – Он откашливается и сворачивает записку обратно. – Нам нужно идти. Сейчас же.

Далекий крик пробирает до костей, заставляя вообразить Сихарну, идущую в..

Далекий крик пробирает до костей, заставляя вообразить Сихарну, идущую в бой с копьем в руке, с напряженными жилами на шее, пока она ищет цель.

Мои пальцы сжимают перила до побелевших костяшек.

Оборачиваюсь, глядя в высокое окно лестничной клетки, откуда открывается отличный вид на заснеженный двор поместья. Мой взгляд прикован к окну второго этажа дома Сихарны – оно поблескивает, словно золотой глаз.

Бриз теребит полупрозрачную занавеску, которая едва скрывает суматоху внутри. Четкий силуэт Сихарны мечется из стороны в сторону, словно маятник, отправляясь в путь, что слишком многих сводит в раннюю могилу.

Прижимая руку к животу, она замирает, сгибается пополам – должно быть, борется со схваткой – и испускает еще один яростный крик.

Отвожу взгляд и взлетаю по последним ступеням, стараясь ступать тише, прежде чем добраться до двери в гостевую спальню. Заглядываю внутрь: Кори все еще свернулась калачиком на лежаке под мягким розово-фиолетовым одеялом, которое Мах сшила давным-давно… как свежевылупившийся детеныш в огромном гнезде. Она спит, окруженная ореолом кудрей, с пальцем во рту, купаясь в теплом свете пылающего очага.

Наблюдаю, как поднимается и опускается ее маленькая грудь, и молю Создателей уберечь Сихарну. Чтобы у Кори был шанс снова обнять свою Мах, пока та жива, и чтобы Сихарна получила дар видеть, как растет ее дочь.

Это все, о чем я прошу.

Пожалуйста.

Осторожно закрываю дверь, подавляя желание пойти в последнюю комнату и убедиться, что Рейв там. Жива. Заключить ее в объятия, пока из груди не выйдет эта скованность. Или просто разбудить ее, чтобы не чувствовать себя таким одиноким, беспомощным и… напуганным.

Ужас от того, что я могу потерять еще кого-то, кого люблю.

Заставляю себя спуститься обратно, хватаю со стола одну из украденных у Пирока бутылок и падаю на сиденье в тот самый момент, когда Сихарна испускает еще один душераздирающий крик.

Достаю из кармана Борга, кручу его между дрожащими пальцами, выдергиваю пробку из бутылки и делаю глубокий глоток. Шиплю, когда крепкий алкоголь разливается в животе, подобно потоку пламени Райгана, оставляя на языке привкус чего-то, что застряло в трубе и сдохло.

– Блядь, – хриплю я, разглядывая бутылку.

Качаю головой, делаю еще один глоток, затем вынимаю пробку из сосуда Борга. Ставлю его на сиденье, и он вырывается наружу, превращаясь в клубы бледного дыма.

– Ну-ну… – Он растягивается и извивается, набирая массу, пока не начинает возвышаться надо мной, как долговязое, позирующее облако. Его черные глаза сузились, наблюдая, как я делаю еще один глубокий глоток – без сомнения, самого мерзкого пойла, что мне доводилось пробовать. – Пытаешься снова ко мне подлизаться, да?

– Может, я просто соскучился по твоему лицу?

– Так-то лучше. – Он клубится, оглядываясь назад, без сомнения, любуясь своим отражением в окне. – На меня ведь так приятно смотреть. Погоди… Там снег. Мы рядом с Завесой? – Он замирает, затем дергается, как хвост Мунплюма, и сжимается в углу в непрозрачный комок не больше кулака. – Ты собираешься вытряхнуть меня обратно в Туманы!

Его взгляд мечется по комнате, словно он ищет место получше, где спрятаться. Заметив свой сосуд, он бросается к нему, как из рогатки – так быстро, что едва не застревает в горлышке, пытаясь просочиться внутрь, пока наконец не исчезает в нем.

Вздыхаю, хватаю сосуд и трясу его.

– Борг, мы это уже обсуждали. – Заглядываю в пустоту, прежде чем снова встряхнуть. – Я не собираюсь тебя никуда вытряхивать, кроме как на это сиденье, чтобы ты сделал пару глотков. Или ты не голоден?

Он выскальзывает, растекается по широкой подушке и вновь обретает форму прямо передо мной, становясь таким огромным, что его голова касается низкого потолка.

– Конечно, я голоден. Что за глупый вопрос. – Он наклоняется ближе, его чернильные глаза сужаются, и от прохладного дуновения его близости у меня на руках встают дыбом волоски. – Надеюсь, ты мне не врешь, Каан Вейгор. Доверие призрака не восстанавливается магическим образом. Как только оно пропадет, ты обретешь заклятого врага в лице каждого из моих братьев – больших и малых.

– Я хоть раз лгал тебе, старый друг?

– Ну… нет. Но я провожу много времени в одиночестве. – Он опускается так низко, что мне приходится скосить глаза, лишь бы удержать его мрачный взгляд. Словно он пытается проникнуть сквозь волокна моей души. – Разум ведь так любит крутиться на месте.

Вот что я понимаю лучше всего.

По двору разносится еще один отчаянный крик.

Борг проносится мимо меня, как быстрое облако, его связь с сосудом истончается до тонкой нити, пока он прижимается лицом к стеклу.

– Кого-то калечат?

Делаю еще один глоток из бутылки, шипя сквозь зубы в ответ:

– У тетушки роды.

– А-а. Это объясняет твое угрюмое настроение, – гудит он, и все его тело трепещет у стекла, словно он отчаянно хочет просочиться сквозь преграду и разглядеть получше.

Любопытный засранец.

Он бы попросил меня швырнуть его сосуд прямо в комнату Сихарны, если бы думал, что я соглашусь.

– Что ж, кое-что тебя взбодрит. – Он отлипает от стекла и кружится вокруг, хвастаясь улыбкой, настолько огромной, что кажется, будто кто-то пробил дыру в его лице и вырвал горсть тумана. – Мои братья заметили осколок луны.

Даже удар молнии потряс бы меня меньше.

– Это очень хорошие новости, – хриплю я, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Интересно, какой это фрагмент…

Насколько большой…

Ставлю бутылку, сплетаю пальцы в замок, опираюсь локтями на колени и подаюсь вперед.

– Есть что-нибудь про Кизари, Вейу или Грима, моего заместителя? Он отправился в Гондраг, чтобы забрать яйцо.

– Проверю. – Борг подплывает ближе, словно покачиваясь под музыку, его туманные пальцы растопырены – он осматривает свои заостренные ногти. Он прекрасно знает, что держит меня за яйца. – Что-то еще, мой король?

Пережевываю слова, которые хочу выпустить, гадая, не стоит ли последовать совету Рейв и оставить все как есть. Заткнуть поглубже желание ворошить прошлое.

Но жадная потребность побеждает.

– Я хочу знать, видел ли кто-нибудь из твоих братьев, как Эллюин Неван возвращали в Аритию почти сто двадцать пять фаз назад, как раз перед церемонией связывания с Тиротом. Мне любопытно, была ли она связана или сопротивлялась тем, кто ее вез.

Борг так долго и пристально смотрит на меня, что я понимаю – забыл об учтивости.

– Пожалуйста.

– Сто двадцать пять фаз назад…

Сухость его тона совершенно неуместна.

– Как я и сказал.

– А как же «больше никаких поисков информации об Эллюин Неван»?

– Я передумал, – цежу я сквозь зубы.

Борг издает странный щелкающий звук и возвращается к осмотру своих ногтей.

– Что-то еще? Может, мое туманное сердце на блюдечке?

– Это все.

Он передразнивает мои слова, тая в туманную лужу, которая растекается по полу.

Обхватываю шею руками сзади и зажмуриваюсь. Пережидаю еще два мучительных крика, пока страх раздувается в груди, словно горящий лес. Молюсь, чтобы это был не последний раз, когда я слышу голос Сихарны, полный дикой решимости не подвести своего малыша.

Привести его в этот мир невредимым.

Трудно не представлять, как Рейв издавала такие же звуки, когда ее звали иначе. До того, как ее забрали в небо, погребя внутри остывающего трупа ее любимого дракона…

– Чудесным образом один брат припоминает ту самую группу путешественников, что сопровождала Эллюин обратно в Аритию.

Мои глаза распахиваются: Борг снова в полный рост, он клубится по комнате, разглядывая вещи Ма.

– Они остановились на Эргорских равнинах, пока их драконы охотились.

Меня пробирает дрожь.

Тянусь вниз, хватаю бутылку со спиртным, подношу к губам и делаю долгий глоток, о чем тут же жалею.

– Чего ты хочешь взамен?

Он даже не оборачивается от урны с цветочной гравировкой, в которую засунул голову. Его ответ звучит шелково гладко – с эхом:

– Мое любимое.

Я напрягаюсь.

– Борг…

– Это два по цене одного, – мурлычет он, выныривая наружу. Он изгибается, проявляя пустой интерес к коллекции тарелок, расставленных в нише стены. – Информация о твоей возлюбленной Эллюин и местонахождение осколка луны. Я предлагаю тебе сделку.

– Ты наказываешь меня.

Он пожимает туманным плечом.

– Я все еще в том же скучном сосуде, без цвета и даже без какой-нибудь побрякушки. А пробка отсырела, пока я был у тебя в кармане. Теперь она воняет.

Стиснув зубы, я с силой ставлю бутылку на пол, сжимая руки в кулаки так, что хрустят костяшки. Кладу их на колени, откидываюсь назад, запрокидываю голову и смотрю в чертов потолок.

– Поторапливайся.

– Твои прелюдии оставляют желать лучшего, – говорит он, и слова звучат так вяло, будто я проткнул их булавкой. – Не можешь хотя бы немного изобразить энтузиазм?

Пламя Райгана бурлит под моей натягивающейся кожей, выжигая холод из комнаты.

– Мое терпение на исходе, старый друг.

– Понял. – Он подается вперед, зависая прямо надо мной. – Пожалуйста, не вытряхивай меня.

Низкий рык кипит у меня в горле.

Он издает испуганный визг, а затем открывает свою рваную пасть.

Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть его, когда он начинает прихлебывать, выуживая одно из самых болезненных моих воспоминаний из того места, где оно покоилось среди углей моего прошлого…

Крики Мах эхом разносятся по высокому коридору. Мучительные всполохи, которые режут глубже любой боли, что мне доводилось испытывать прежде.

Мои пальцы сжимают лютню.

Я упираюсь каблуками в стену, не отрывая взгляда от дверей ее покоев, когда ее Саберсайт издаеттакой мощный рык, что коридор содрогается. Звук переходит в утробный вопль, а тяжелый грохот крыльев Джого служит постоянным напоминанием о его присутствии – он кружит где-то совсем рядом.

Не сомневаюсь, что он был бы сейчас с Мах, присматривал бы за ней во время родов, если бы только пролез в дверь. И не сомневаюсь, что она рожала бы в его норе, рядом с ним, если бы Пах позволил.

Кладу лютню на колени и начинаю перебирать струны, играя любимую песню Мах, и пою изо всех сил. Хотя голос то и дело срывается на веселых нотах, совсем не вяжущихся с тяжестью у меня на душе, я продолжаю петь, надеясь, что она слышит. Что песня дарит ей хоть капельку утешения в битве за жизнь моего новорожденного брата или сестры.

Пронзительный вопль заставляет сердце пропустить удар. Пальцы путаются в аккордах.

Стражники по обе стороны от богато украшенных дверей Мах переглядываются. Впервые они нарушили стоическое спокойствие с тех пор, как начались ее крики.

Мое чутье обостряется.

Те же стражники стояли здесь, когда рождались близнецы, и тогда они не шелохнулись ни разу.

Я отгоняю эту мысль и играю громче.

Пою еще сильнее.

Крики Мах затихают.

Я умолкаю, вслушиваясь в тишину. Жду, когда раздастся резкий плач новой жизни, но в ответ – лишь тишина.

Джого издает такой болезненный визг, что у меня закладывает уши, и внутри все холодеет.

Что-то не так…

Двери распахиваются.

Пах влетает внутрь, весь в крови, кожа на нем в пятнах, и двери с грохотом захлопываются у него за спиной. Он останавливается и смотрит на меня свысока.

Его верхняя губа подергивается так же, как перед тем, как он наказывал меня пламенем за нерасторопность. Словно он стоит на краю пропасти и вот-вот занесет ногу… сделает шаг…

Он набирает в грудь воздуха, и я готовлюсь к худшему…

Из покоев Мах раздается пронзительный крик, от которого перехватывает дыхание.

Дверь приоткрывается, и выходит главная служанка Мах, неся вопящего младенца в зеленой пеленке.

– Ваша дочь, государь. – Голос Шеры дрожит, в ее карих глазах нет радости. Они остекленели, будто один вздох – и по щекам побегут слезы. – Она наконец расправила легкие.

Шера медленно идет вперед, пока не оказывается между нами, осторожно подталкивая извивающегося ребенка к Паху.

Пах едва шевелится, лишь поднимает руки, чтобы принять младенца, и опускает взгляд на нее.

Моя сестра.

Она продолжает суетиться, пронзительный звук что-то задевает внутри меня, когда служанка выбегает из покоев с корзиной окровавленных простыней и направляется по коридору. Шера торопливо возвращается в двери, и я мельком вижу босые ноги Мах.

Снова окровавленные простыни.

Служанки слоняются вокруг, понурив головы.

Не знаю, почему кажется, будто весь мир затаил дыхание. Почему я тоже затаил дыхание.

Пах продолжает смотреть свысока на мою извивающуюся, кричащую сестру, его зрачки расширены.

Снова мое чутье обостряется.

Я прислоняю инструмент к стене и поднимаюсь; что-то внутри велит мне подойти к нему вплотную – глаза в глаза. Словно чьи-то руки мягко подталкивают меня в спину, побуждая двигаться вперед.

– Убери ее с глаз долой, – бормочет он с такой ледяной холодностью, что я удивляюсь, как эти слова не оставили на мне вполне реальных и глубоких ран.

Он пихает младенца мне в руки.

Я поднимаю руки и перехватываю ее. Не то чтобы я умел держать детей, но пытаюсь, неуклюже прижимая к себе.

Пах уносится прочь, даже не обернувшись, и, хотя слова были сказаны давно, они эхом звучат в моей голове, будто он до сих пор стоит передо мной. Снова и снова.

Убери ее с глаз долой.

Я жду, пока Пах скроется за поворотом, прежде чем двинуться к дверям. Стражники не спешат открывать их для меня, лишь обмениваются взглядами.

– Ей нужна Мах, – хриплю я, и младенец снова начинает капризничать, издавая пронзительный, дрожащий крик, который пилит мое и без того истончившееся терпение. Ведь не ей одной она нужна.

Мне тоже.

– Сейчас.

Слово вырывается с такой силой, что дрожит пол.

Оба стражника бьют себя в грудь и торопливо распахивают двери.

Все присутствующие в комнате обращают на нас взоры, большинство из них залиты кровью не меньше, чем был Пах. Несмотря на здоровый плач моей сестры, никто не улыбается, в воздухе висит напряжение. Словно я погребен в яме, подобной тем, в которые Пах запихивал меня в детстве, ожидая, когда рухнут стены.

Я подаю подбородок вперед – безмолвная просьба к одной из младших служанок отойти.

Быстро взглянув на старшую, она подчиняется, открывая Мах, лежащую на большом круглом ложе. Ее голова склонена к окнам, каштановые кудри разметались по подушке.

Мои щеки вспыхивают при виде окровавленной сорочки, прилипшей к нижней части ее тела. Никакой скромности.

И все же я делаю шаг ближе.

Служанки, принимавшие роды, склоняют головы и отступают, давая мне обойти ложе, но я застываю на месте при виде широко открытых, налитых кровью глаз Мах. Безжизненных.

Пустых.

Я оглядываю комнату, ожидая, что кто-то объяснит. Скажет, что есть причина, почему она так себя ведет. Обезболивающее? Истощение?

Что угодно.

Моя сестра продолжает кричать, пока я смотрю, ожидая хоть вздоха. Что Мах повернет свои прекрасные зеленые глаза и посмотрит на меня, одарит одной из своих солнечных улыбок, а затем раскроет объятия, чтобы принять дочь.

Но она этого не делает. И грудь ее не вздымается.

И прощальных слов она не произносит.

Я смотрю на сморщенное личико сестры и понимаю, что это мне повезло. Я знаю тепло любви Мах, ее запах ягодной колыбельной, мягкость ее голоса. А она – нет… и…

Она никогда не узнает.

Болезненный стон вырывается с моих дрожащих губ, пока я подушечкой большого пальца разглаживаю печальные морщинки между бровей сестры, подавляя удушливую боль в горле.

Жжение вспыхивает за веками.

Я заставляю себя улыбнуться и опускаюсь на ложе рядом с моей прекрасной Мах, придвигаясь так близко, что чувствую ее угасающее тепло.

– Твоя дочь, – шепчу я, укладывая ее к неподвижной груди Мах. Осторожно перекладываю руки Мах так, чтобы они обнимали сестру, поддерживая ее своими ладонями.

Ребенок перестает кричать, а внутри меня все вопит.

– Она такая красивая, – выдавливаю я, целуя Мах между бровей, пока разрывающая боль в сердце угрожает вырваться наружу и исказить мое лицо.

Разрушить меня.

Я беру себя в руки, отстраняясь.

– Она так на тебя похожа. – Я дарю Мах улыбку, которую, как мне хотелось бы, она могла увидеть. – Но голос у нее немного визгливый. Может, это пройдет…

Я представляю, как она улыбается в ответ. Как говорит, что мечтала о дочери, но никогда не думала, что ей подарят ту, кому она сможет передать имя своей давно ушедшей Мах.

Вейя.

Я представляю, как ее улыбка гаснет, когда она смотрит на меня своими широко открытыми, очень серьезными глазами и просит полюбить эту малышку всем сердцем.

– Всегда, – шепчу я, а затем беру руку Мах и прижимаю ее к щеке Вейи, даря ей уходящее тепло. Зная, что это будет первый и единственный раз, когда она его почувствует.

С рычанием я отшвыриваю Борга прочь.

– Довольно.

– Почему ты вечно прерываешь меня на самом интересном месте? – Он вздыхает, откидываясь назад, словно капризный ребенок. – Мне та-а-ак нравилось.

– Рад, что хоть кому-то, – рычу я, наклоняясь, чтобы поднять бутылку, которую, должно быть, пнул, пока Борг пировал. Выливаю остатки в рот, с трудом проглатываю.

– Не лучший способ общения с другом, – тянет он, превращаясь в туманный узел сытого довольства. – Хотя, учитывая твое нежелание украсить мой сосуд, я не удивлен. Возможно, мы по-разному понимаем слово «друг».

– Ответы. Сейчас же.

– У тебя с терпением так же туго, – гудит он, словно медленно сочащийся кран.

Я рычу.

Он цокает языком, делает еще один полный круг и говорит:

– В Боггите есть гнездо со стерильным яйцом, на нем сидит наседка – розовая Молтэнмо, потерявшая пару. Оранжевый самец решил отдохнуть в небе прямо над ней.

– Слышал о таком. Ее гнездо ближе к центру, верно?

– Верно. И она также насиживает один из твоих драгоценных осколков луны.

Черт.

– А Эллюин? – отрезаю я, пока он начинает просачиваться обратно в сосуд.

– Ушла добровольно. – Эти слова ранят сильнее ножа. – Тихо, но добровольно. Без оков и принуждения.

Затем он исчезает, оставляя меня наедине с голодной тишиной и болезненным эхом его слов.

Я швыряю пустую бутылку через все сиденье и вдавливаю ладони в глаза, пока не начинает казаться, что они сейчас лопнут. Каждая мышца тела напряжена до предела, грозя взорваться. Мое сердце —

Хуже всего приходится ему.

Пытаюсь замедлить пульс. Успокоить взбудораженный поток, пульсирующий в венах. Далекие стоны Сихарны делают это невозможным, как и новое знание о том, что Эллюин ушла добровольно.

Никакого принуждения. Никаких связей. И все же Рейв утверждает, что она все еще любила меня.

Возможно, я цепляюсь за прошлое, как дракон, пытающийся отточить когти о скалу, которая слишком мягка, чтобы это имело значение, но ответ Борга не приносит облегчения. Напротив, он действует совсем иначе.

– Каан?

Мое сердце пропускает удар от звука голоса Рейв.

Я смотрю на нее – она стоит у подножия лестницы, и дыхание перехватывает.

Одна из моих черных туник выглядит мешковатой на ее хрупкой фигуре, подол доходит до середины обнаженных бедер, волосы распущены и небрежными волнами спадают на плечи. Я изучаю ее лицо: брови сдвинуты, в ясных глазах, сияющих в полумраке, читается тревога.

Жива.

Так прекрасно жива.

– Не спится?

Проходит секунда, прежде чем она качает головой, переводя взгляд на окно за моей спиной, когда нас снова достигает очередной крик. Она сжимает перила так сильно, что я задаюсь вопросом: неужели и на нее это действует? Неужели это пробуждает что-то внутри?

Она переводит дыхание, словно колеблется, а затем спрашивает:

– С тобой все в порядке?

Нет.

– Мне тоже не спится. – Я тянусь, чтобы закупорить сосуд Борга, а затем прячу его в карман. – Мах умерла, рожая Вейю, – уточняю я, чувствуя, как рвутся наружу остальные слова.

…А ты умерла, рожая Кизари.

Ее взгляд смягчается, когда она смотрит в окно, а затем снова на меня.

– Мне так жаль, Каан…

В ее голосе звучит мягкость, которой я никогда прежде не слышал. Нежность, почти осязаемая.

Так прекрасно, что причиняет боль.

– Тебе составить компанию?

Этот вопрос – словно долгожданный удар в грудь, от которого тяжесть внутри немного отступает. Словно глубоко внутри часть меня уверена: теперь, когда она здесь, рядом со мной, все будет хорошо.

– Да, Лунный свет. – Я прочищаю охрипшее горло. – Я был бы очень рад.

Я беру из миски круглый моллифрукт (местный плод), кладу на..

Я беру из миски круглый моллифрукт (местный плод), кладу на доску и рассекаю ножом пополам.

В воздухе брызжет сладкий сок, а тишина давит. Ожидающая тишина, похожая на глубокий вдох между криками Мах. Тишина, от которой зудит кожа. Мой взгляд раз за разом метывается мимо Каана, сидящего на диване, к окну, через двор – к той расхаживающей фигуре за колышущейся занавеской.

Я прочищаю горло и снова рублю фрукт, измельчая кусочки.

– Райгану не нравится здешняя дичь? – спрашиваю я, пытаясь заполнить пустоту.

Каан хмурится, под глазами залегли темные тени, которых раньше не было. Возможно, дань бессонной ночи.

– Он совсем не привередлив. Почему ты спрашиваешь?

– Заметила, он на какое-то время улетал на север, пока мы с Лири осматривали деревню. Подумала, улетел охотиться. Странно, ведь в горах еды полно.

– Вряд ли он станет охотиться в этих горах, пока Туманы так далеко на севере, – говорит Каан, закатывая рукава свободной коричневой туники. – Он едва согласился нырнуть между пиками, чтобы подобрать меня чуть раньше.

Я поджимаю губы.

Снова рублю фрукт, ссыпаю кусочки в маленькую миску, убираю нож в ножны, обхожу стол и опускаюсь на диван рядом с Кааном. Протягиваю ему угощение, поджимаю под себя ноги и прижимаюсь плечом к обитой спинке.

– Что-то случилось?

У него сжимаются челюсти, пока он берет кусочек фрукта.

– Давно, да. – Секунду он молчит, счищая бугристую фиолетовую кожуру, обнажая хрустящую золотистую мякоть. – Я охотился на свою первую шкуру грука, чтобы получить Рухат в Клане Джокулл.

– Рухат?

– Право начать строительство палатки в стойбище клана, – подтверждает он. – Пока молодой воин не добудет Рухат, он обязан спать под открытым небом.

– Ах.

– В то время Райган проводил большую часть дней, охотясь неподалеку от границы. Его мах пала в великой битве на равнинах и так и не вознеслась в небо. Он глубоко скорбел и хотел быть поблизости.

Слова звучат грубо, словно он их не репетировал. Возможно, произносит вслух впервые.

– Туманы неестественно сместились к северу. Райган попал в них, охотясь на фаунико, сбился с пути и увяз в зыбучих песках. – Каан кладет кусочек фрукта в миску и принимается чистить следующий. – Я услышал его панику и пошел проверить. Нашел его почти полностью погребенным, он захлебывался песком.

Меня пробирает дрожь, когда я понимаю, к чему он ведет. Что собирается мне доверить.

Историю его связи. То, что большинство фейри хранят в тайне.

Святое.

Я прекрасно осознаю: получить такой дар – величайшая честь. Словно вверяешь свое беззащитное сердце другому, доверяя ему самое ценное.

Осознав это, я тянусь назад и вытягиваю прядь волос из-за затылка.

– Я призвал Булдера, чтобы вытолкнуть его, но он, должно быть, долго боролся. Оказавшись на свободе, у него не осталось сил даже поднять голову, не говоря уже о том, чтобы – Голос Каана дрожит, когда он видит, как я снимаю кожаный шнурок с запястья и обматываю его вокруг пряди, высоко у самых корней. – Лететь, – продолжает он, выкладывая еще один кусок фрукта в миску. Он принимается за третий, пока я завязываю узел. – К сожалению, не я один услышал его крики.

– Пришли другие?

– Многие.

Молча ожидая продолжения, я делю прядь на три части и начинаю сплетать их в ухлоо – туго, очень туго. И все это время взгляд Каана жадно следит за каждым точным движением моих рук, а воздух между нами наполняется чем-то настолько теплым и полным надежды, что, кажется, кроме этого дома ничего больше не существует.

Этого дивана.

Нас.

Когда он начинает говорить снова, голос звучит как гравий.

– Два дея это место было наводнено воинами из разных кланов, с оружием, кулаками и песнями – они верили, что Райгану уже не помочь. Я отбивался.

Чувствуя, как от лица отливает кровь, я каким-то чудом продолжаю работать руками: прядь за прядью, одна под другую.

– Они хотели забрать его тушу?

– Верно. – Он прочищает горло и ставит миску на диван рядом с собой – аппетит, по-видимому, пропал. – Такая добыча прокормила бы любой из крупнейших кланов на равнинах многие фазы. Ни одна чешуйка не пропала бы даром.

Я вспоминаю Клан Джокулл и их стойбище, устроенное внутри выдолбленного трупа Саберсайта, где каждая частица тела используется на благо клана. Представляю Райгана – мертвого, лежащего в земле, а вокруг него суетятся падальщики. От этой мысли внутри все сжимается.

Дергается от желания броситься в бой.

– К концу второго дея, – продолжает Каан, пока я заплетаю остаток длины под его пылающим взглядом, – я выкрикнул столько слов, что заикание, мучившее меня в юности, стерлось в пыль, но я был настолько измотан, что едва стоял на ногах. – Он сжимает кулаки и кладет их на бедра. – Два соседних клана заключили союз и собрали небольшую армию, которая стала бы моим концом, если бы Райган не нашел в себе силы испепелить их пламенем. Тела еще горели, когда он посмотрел на меня, стоящего на коленях в грязи, и я понял: либо я забираюсь к нему на спину, либо он свернется клубком и умрет рядом со мной.

Я замираю, его слова проникают под кожу, словно медленные стрелы.

Проглотив ком в горле, я беру Каана за кулак и разжимаю ему пальцы, побуждая прижать кончик косы, пока сама пытаюсь освободить пучок волос из его кожаного шнурка, нащупывая узел.

Он склоняет голову, открывая мне доступ. Это ощущается… интимно. Словно огромный, свирепый дракон доверяет другому помочь содрать отмирающую чешую, обнажая уязвимые места.

Мне удается ослабить его густые, непослушные локоны, пропитанные его ароматом расплавленного металла, и я использую шнурок, чтобы крепко и надежно связать косу. Не раздумывая, достаю кинжал, прикидываю угол к скальпу и срезаю косу, на секунду оценивая результат.

Убеждаясь, что не облажалась.

– Мы оба выбрали жизнь, – хрипит Каан, застывая, когда я запускаю пальцы в его волосы, ближе к корням.

Я собираю крупную прядь, прикладываю к ней ухлоо и с помощью свободных концов шнурка закрепляю на месте. Готово. Перекидываю косу ему через плечо – длинную, сильную, внушительную.

Хоть она и не идеальна, но заплетена так туго, что почти стоит колом. Похоже, его это не беспокоит: он берет ухлу в руки и смотрит на нее с таким нежным обожанием, что у меня болит грудь от этого зрелища.

– Когда я вернулся в клан, на моем рейди прибавилось точек. Дань жизням, которые я отнял. Я ношу их души, как пятна; хорошие воины, которые просто сражались, чтобы прокормить своих близких. Хотя я бы повторил это снова, в той крови, что я пролил на поле боя, было мало чести.

– Ты ошибаешься.

Каан смотрит на меня, хмурясь.

– Сражаться за другого, кто не мог постоять за себя, не ожидая ничего взамен… – Я провожу тыльной стороной ладони по его щеке. – Ты обрел гораздо больше чести, чем потерял, Каан. Нет никого другого, за кем я добровольно бросилась бы в битву. Никого.

Он делает вдох. Открывает рот…

Сихарна издает мощный крик, который пронзает меня, хватает за что-то внутри и сжимает. Это чувство приходило и уходило с тех пор, как мы вернулись в деревню и забрали Кори.

С тех пор, как я солгала Каану, сказав, что устала, хотя на самом деле что-то внутри меня трещало под тяжестью этих мучительных звуков.

Я думала, мне нужно побыть одной, но теперь, прижавшись к Каану на этом диване – его надежное присутствие помогает легче дышать сквозь эти волны тревоги, – я думаю, это было нужно нам обоим.

Друг другу.

– Забудь, – объявляю я, делая вдох настолько глубокий, что часть дискомфорта уходит. – Сихарна могла бы меня вдохновить.

Честное слово, по щелчку пальцев.

Каан улыбается, но улыбка гаснет, когда он убирает выбившуюся прядь волос за мое подрезанное ухо.

– Однажды та битва может прийти и за нами, Лунный свет…

– Еще один день, еще одна кровавая баня. – Я тянусь мимо него, беру кусочек очищенного фрукта из миски и откусываю, жуя хрустящую мякоть. – Только скажи слово, и я облачусь в броню. Создатели знают, мир стал бы лучше, если бы твои братья не правили двумя третями земного шара, – бормочу я, чувствуя, как кончики пальцев покалывает от желания поскрести края ногтей.

– Вот в этом мы можем согласиться.

Чувствую взгляд Каана, пока доедаю остатки фрукта, глядя в стену.

Как бы приятно ни было воображать, как я вырываю глаза Кадоку и лопаю их ударом кулака, все кажется настолько неопределенным, что невозможно заглянуть дальше, чем на три шага вперед. Что, если после этих событий ничего не останется спасать, не говоря уже о том, чтобы освобождать?

От этого воротит.

– Кстати, о броне. Я… Ну, у меня есть кое-что для тебя.

Я выгибаю бровь, когда Каан достает из-под стола большой сверток, садится обратно и протягивает его мне. Трогаю твиловый бант, колеблюсь секунду и развязываю шнурок, открывая стопку сложенной белой одежды.

– Кожа для верховой езды, сапоги по размеру и новый плащ, – бормочет он, а я поднимаю приталенную куртку – настоящее произведение искусства, сплошь элегантные вставки и плавные линии, которые, кажется, идеально скроены, чтобы подчеркнуть мою фигуру. Самая эффектная вещь, которую я когда-либо видела. – На нее нанесены руны, чтобы защитить тебя от обморожения при езде на шкуре Лири.

Как предусмотрительно. К счастью, до сих пор это не было проблемой.

Он наклоняется вперед, расшнуровывает средний шов и распахивает куртку, демонстрируя подкладку – она испещрена таким количеством светящихся рун, что их трудно пересчитать.

– У штанов есть дополнительная подкладка между бедер, а на каждой вещи – скрытые карманы для твоих клинков, – продолжает он, вертя куртку, чтобы показать потайные прорези. – Я сделал вставки из мелкой чешуи когтей Райгана, которую собирал еще до нашей первой встречи, и покрыл слоем жемчужного оксида для дополнительной защиты. Ничто их не пробьет, так что твоя грудь, спина и плечи в безопасности.

Я поднимаю взгляд, изучая черты его лица, пока он продолжает рассказывать о том и о сём, демонстрируя разные элементы дизайна – он оживленнее, чем когда-либо.

Кажется моложе. Уязвимее.

Почему-то это пронзает болью мою грудь.

– Как только ты полностью облачишься, – говорит он, показывая сапоги из непробиваемой кожи эллок, – ты сольешься с Лири и будешь полностью готова к верховой езде без седла.

– Ты любишь делать подарки…