Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"

Автор книги: Сара А. Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 48 страниц)

Я отвожу руку назад и с силой выбрасываю её вверх,.

Я отвожу руку назад и с силой выбрасываю её вверх, вбивая кулак в лед, который просто отказывается поддаваться.

Еще удар. И еще. Боль пронзает тонкие кости и сухожилия кисти, отдается в локте, подпитывая жажду крови, что бурлит у меня в груди.

Я перепробовала всё. Затачивала сознание в клинок, который лишь гнулся о ледяную корку. Притупляла его до состояния молота, пытаясь пробить путь силой, обыскивая морозную гладь в поисках участка послабее. Потоньше.

Ничего не работает.

Я даже притворялась, что тону, надеясь, что защитные инстинкты той, другой, заставят её вернуться под лед и, быть может, пробить мне отверстие, чтобы выбраться.

Глупо.

Ей либо плевать, либо она прекрасно понимает, что моему сознанию не нужен кислород, чтобы существовать в этой водяной гробнице.

Очередной удар разрывает костяшки пальцев и последние остатки самообладания.

– СУКА-А-А!

План был безупречен: сначала утолить жажду мести, растянув ее на пир из тщательно распланированных пыток, прежде чем заткнуть Рекку глотку его же кишками, зажать нос и смотреть, как он захлебывается, напоминая ему в точности, за что он так жестоко расплачивается.

За убийство моей прекрасной, чудесной Эсси.

За пытки Лири, которую он довел почти до смерти.

Пока моя «Иная» не зашвырнула меня сюда, как один из тех ненужных камней; словно она ждет, что я свернусь калачиком и пойду ко дну, пока она творит бог весть что с этим напыщенным куском дерьма, которого я заманила в ловушку…

Постой.

Может, в этом ответ? Утонуть?

Я резко разворачиваюсь и вглядываюсь в полумрак. Темно, лишь вдалеке мерцает пятнистый свет – словно раздавленная звезда, которая выплеснула свои сияющие внутренности во все стороны.

Я прищуриваюсь, переводя взгляд с одного светящегося пятнышка на другое.

Может, там внизу найдется что-то, чем я смогу разбить лед? Вариант, который я обычно не стала бы рассматривать, но её там нет. Она там, наверху, вершит резню. Вероятно, пирует плотью Рекка Зароса.

Я хмурюсь, вспоминая весь тот хлам, что выбросила под лед. Вещи, которые мне не особо хочется видеть снова. Никогда. Но пока я не ныряю слишком глубоко, всё должно быть в порядке. Теоретически.

К черту.

Оттолкнувшись от льда, я ныряю в прохладную воду, решительно гребя до тех пор, пока что-то длинное и светящееся не путается в моих пальцах, заставляя замереть. Я подтягиваю руку ближе, переворачиваю добычу и, сузив глаза, смотрю на серебристую прядь, которая длиннее моего роста.

Мороз пробегает по коже.

Я видела этот оттенок в гробнице под спальней Каана. Видела в небе к югу от стены, где он переплетался с лентами полярного сияния, порой смешиваясь с той чудной луной, что я так люблю. Я видела его во снах и в болезненных вспышках памяти – этот сияющий тон в сочетании с молочными глазами, обрамленными бледными ресницами…

Нет.

Я отбрасываю эту мысль, смахиваю прядь и погружаюсь глубже в неизвестность.

Найти предмет, чтобы ударить по льду. Выбраться. Вернуть контроль над телом. Превратить последние мгновения Рекка в наяву переживаемый кошмар, ублюдок.

Далекое пятно света разрастается, обретая форму группы ледяных шестигранных колонн, торчащих из темноты. Будто я плыву в темноте над Незерином, гнездами Мунплюма. Еще одна вещь, о которой я отказываюсь размышлять.

Отказываюсь задумываться слишком глубоко.

Я подплываю ближе, притянутая широкой колонной в самом центре – она ниже остальных, окружена более высокими столбами, притаившимися совсем рядом.

Я фокусируюсь на вогнутой выемке, типичной для часто используемого гнездового насеста. А внутри этой выемки – огромная груда сокровищ. В основном серебристые камни в форме яиц, от которых дыхание перехватывает. От которых хочется развернуться, рвануть к поверхности и терпеливо ждать освобождения, чтобы больше никогда не возвращаться сюда.

Возможно, я бы так и сделала, если бы кончики пальцев не чесались вырвать глаза Рекка из орбит, а затем пронзить его чертово сердце.

Рыча, я устремляюсь к одной из высоких колонн и смещаюсь к краю. Заглядываю в темные бездны между столбами в надежде найти что-то полезное, жмурясь, чтобы различить вдалеке очертания…

Камней.

Тысячи камней, застрявших в расщелинах, как давно забытый хлам. Мои камни, каждый из этих замшелых холмиков принадлежит воспоминанию или моменту, который я отбросила с намерением больше никогда их не видеть.

Замечаю особенно острый камень, который швырнула вниз, когда Эсси была у меня на руках – неподвижная.

Безжизненная.

Я вздрагиваю, отводя взгляд.

Черт нет. Туда я не полезу.

Остается лишь один вариант.

Сжав кулаки, я изучаю большую кучу серебристых яицеобразных камней, покрытых светящимся мхом, который колышется от движения воды. Хмурюсь, когда замечаю длинный жемчужный зуб, зажатый среди них. Насколько я вижу, он длиннее моей ступни и наверняка достаточно прочен, чтобы расколоть лед, хотя странно, что я не помню, как швырнула его сюда…

Я игнорирую ту часть себя, которая знает, что я этого не делала. Ту часть, что собирает осколки этой странной, разбитой головоломки, складывая их в нечто слишком большое, круглое и неподъемное для ноши.

Я перемахиваю через пропасть и приземляюсь на пологий склон льда, соскальзывая глубоко в массивное гнездо. Такое огромное, что Ригун мог бы свернуться в нем кольцом, хотя по большей части он бы свисал с краев.

Угол наклона выравнивается, я смещаюсь ближе и замираю перед грудой сокровищ, которая почти выше меня, оценивая обстановку. В отличие от моих камней – выброшенных, как мусор, – эти выглядят любовно оформленными. Оберегаемыми.

Выпестованными.

Мысль, которую я давлю, как жука.

Мне нужно сдвинуть хотя бы один, чтобы освободить зуб. Досадно, ведь трогать чужие сокровища – верный способ разозлить владельца.

Двигаясь вокруг кучи, я ищу лучший подход. Понимаю, что шансы у меня меньше, чем вероятность того, что я смогу произнести свой продуманный монолог перед хотя бы частично сознающим происходящее Рекком.

Сдвинуть ли тот бархатистый на вид камень, напоминающий кусок угля, или синий кристалл в форме слезы, до которого, кажется, немного легче добраться?

К черту, времени нет.

Я смахиваю пряди серебристого мха, засовываю руку в расщелину, хватаюсь за «слезинку» и тяну. Камень поддается, источая нежное рыдание песни, что просачивается сквозь воду – слова, спетые голосом, который я узнаю, пропитанные печалью столь глубокой, что она пропитывает мою кожу. Затапливает кровоток.

Плещется о сердце.

Вскрикнув, я отшвыриваю кристалл с такой силой, что он летит дугой и погружается в расщелину, а я судорожно глотаю ледяную воду в свои переполненные легкие. Медленная, скорбная мелодия заражает мою суть, застревая в голове, как семя печали, о котором я определенно не просила.

Есть причина, по которой я не слушаю Рейн. Я не хочу освобождать место для понимания её языка. Теперь же часть его застряла там, как грязная заноза, которая наверняка будет гноиться.

Ненавижу это место.

Я подавляю нежеланный ком в горле, хрущу шеей из стороны в сторону и оглядываю кучу перед собой.

Определенно, лучше не трогать остальные. Кто знает, что они могут высвободить.

На этот раз осторожнее я просовываю руку в щель и хватаюсь за гладкий саблевидный кусок слоновой кости, дергая его.

Он не двигается.

Я дергаю снова, стиснув зубы, напрягаюсь, вкладывая всю свою ярость и пенящуюся жажду мести в это движение…

Зуб подается так внезапно, что я отлетаю назад, а несколько яицеобразных камней смещаются от толчка. Один из них задевает мою отстраняющуюся руку, и эти мшистые отростки ласкают меня, словно прикосновение хвоста Мунплюма, забрасывая меня в глоток…

иного места.

Куда-то, где я уже не я, а нечто большее.

Более могущественное.

Нечто разъяренное, наполненное гибкой силой, расходящейся между лопаток; грудь раздувается от клокочущего ледяного огня, грозящего прожечь путь вверх по пищеводу…

Иная ныряет в облако тумана, испуская гортанный крик, который переходит..

Иная ныряет в облако тумана, испуская гортанный крик, который переходит в визг, достаточно острый, чтобы разрезать кожу. Она возвещает о своих яростных намерениях убить юную фею, которая пробралась к её гнездовому столбу и украла самое драгоценное яйцо.

Может, она высиживала его слишком долго – с тех пор, как её пару сразили и он истек кровью на землю, – но наконец почувствовала жизнь внутри. С того момента, как она наделила его серебряной нитью мистической энергии, жизнь наконец начала трепетать.

А теперь его нет.

Она вырывается из тумана, ярость извергается из горла, выплескиваясь через раскрытую пасть. Лазурное пламя взрывается, ударяя в высокий гнездовой насест, созданный другим, давно почившим Мунплюмом, превращая его в щепки и разбивая тишину.

Не будет покоя, пока Иная не сожмет вора зубами и не вытрясет из него жизнь. Затем она пирует его плотью – отрывает её от костей полоску за полоской. Облачившись в его кровь, она подождет, пока останки затвердеют от холода, а потом размозжит его в пыль.

Если только сможет найти его.

Вдалеке слышится крик. Грохот. Серия звериных визгов, от которых у Другой встает дыбом загривок, а по спине пробегает дрожь.

Она делает вираж, выслеживая звук, и ныряет сквозь очередную пелену тумана, скрывающую большую часть мест для вывода потомства.

– Уходи, мерзкая тварь! – Сердце Другой замирает от пронзительного голоса, эхом разлетающегося сквозь шум. – Оставь нас!

Туман рассеивается ровно настолько, чтобы она заметила ледяной выступ и мельком увидела маленькую фею – слишком юную для этих мест.

Ей следовало быть в каменном гнезде с теми, кто дал ей жизнь, укутанной в меха, которые феи начали носить, чтобы защитить свою хрупкую кожу. А не здесь, охраняя маленькое снежное гнездо, окруженная дуумквиллами. Колючими хищниками, о которых больно жевать, которые гремят, воют и разоряют норы, вырытые в снегу, – их основная добыча свежие пометы более уязвимых существ.

По той самой причине Иная часто ходит с их иглами, вонзенными в десны.

Она наблюдает за стойкой малышки: маленькие ножки расставлены для битвы, её гневные, но испуганные глаза – такие синие, будто выкованы из пламени, бурлящего в груди Другой.

– Уходи! – кричит она, голос дрожит. Она выставляет вперед кинжал, словно пытаясь компенсировать отсутствие острых зубов или когтей. – Иначе я им воспользуюсь!

Иная замечает, как дрожит её рука, будто она напугана, несмотря на оскаленные зубы и громкие угрозы.

Сложив крылья, Иная пикирует ближе, сливаясь с воздушными потоками, чтобы они не свистели о её шкуру. Она прорезает туман и видит, как самый крупный из шипастых хищников прыгает вперед с воем, и в тот же миг фея вонзает свое оружие в мягкое подбрюшье твари.

Темная кровь брызжет на лицо малышки.

Тварь склоняет голову и взвывает, и что-то внутри юной феи ломается. Она рыдает, пока её добыча падает на землю.

Мертвая.

Остальные скребут снег, воя, длинные языки хлещут по сторонам. Их намерение очевидно.

Напасть сообща. Обезвредить. Убить.

Инстинкты Другой бушуют, толкая её вперед. Ревут, призывая защитить.

ЗАЩИТИТЬ.

Она складывает крылья, прижимает их к телу и бросается вниз. Широко распахнув их, делает вираж и опускается на землю; движение поднимает взрыв снега, который бьет по её серебристой шкуре, дезориентируя верещащих, разбегающихся существ, которые на мгновение забыли, что не они здесь на вершине пищевой цепи.

На вершине – Иная.

Малышка не кричит, не вздрагивает и не пытается бежать. Она падает на колени и загораживает вход, её печальные глаза все еще устремлены на зверя, которого она свалила, и на расползающуюся под ним лужу.

Иная выгибает шею и вращается, позволяя всей ярости и скорби вырваться из груди ударом синего пламени, которое истребляет всё, что поглощает.

Достойный конец для столь бесчестных противников.

Пока она уродует шипастые тела своим пламенем и яростными взмахами когтей, Другой приходит в голову, что, возможно, маленькой фее не нравится убивать. Это объяснило бы взгляд в её глазах и печальный звук, который она издала, когда оружие выскользнуло из груди твари.

Странно, ведь многие феи не чувствуют того же, отнимая жизнь, с радостью приземляя драконов, чтобы спустить их кровь в землю. Препятствуя им обрести покой в Великой Черноте, как любимому супругу Другой.

Но этот взгляд в глазах малышки… он отзывается эхом в сознании Другой, пока она продолжает изрыгать пламя спустя долгое время после того, как пал последний зверь, напоминая о временах минувших. Когда драконы жаждали создать связь с тем, кто достаточно храбр и морально чист, чтобы заслужить её.

А не боялись таких связей.

Отогнав эту мысль, Иная пресекает свое пламя и разворачивается, рыча при виде окружающего хаоса. Тела, настолько тронутые огнем, что они взорвались ледяными осколками, теперь усеивают снег.

Довольная собой, Иная поворачивается к снежному гнезду, но маленькая фея больше не загораживает вход.

Иная замирает.

Серебристый свет исходит из отверстия, разливаясь вокруг, сливаясь с её собственным. Мягкий писк раздается из треснувших остатков яйца, вокруг которого Иная сворачивалась долгие восходы и закаты. Затем слышится бульканье её детеныша, делающего вдох и разрабатывающего крошечные легкие.

Еще один кусок скорлупы отпадает и падает в снег, открывая её прекрасную серебристую малышку, все еще покрытую прозрачной слизью, свернувшуюся так, будто она гнездится в небесах. Начало пути к концу… таков порядок.

Она шевелится. Немного поднимает голову. Пытается вытянуть крылышки, заставляя скорлупу отваливаться, пока порыв ветра доносит её сладкий кожистый аромат до ноздрей Другой.

Самка.

Дочь.

Её тяжелое тело опускается на землю, крылья расправляются.

Чуждое чувство раздувается в груди Другой – огромное и теплое. Изучая стройную шею детеныша и то, как её голова болтается – слишком тяжелая для развивающихся мышц, – Иная упивается этим чувством. Форма любви, которую она никогда не испытывала.

Никогда не считала возможной.

Лениво детеныш приподнимает веки, и сердце Другой болезненно сжимается при первом взгляде на её глаза – темные, усыпанные множеством огней их предков.

Прекрасные.

Они встречаются взглядами через снег, и её кроха издает негромкий звук.

То чувство в груди Другой разрастается до таких размеров, что она опасается за свои ребра. Скулящий звук поднимается к её горлу.

Я тоже люблю тебя, Милая…

Её взгляд переключается на самца феи, лежащего на боку в снежном гнезде, с бледными волосами в беспорядке. Тот же самец, что совершил налет на её гнездо, хотя она больше не испытывает желания проглотить его. Не при виде его защитной позы – его рука обвивает остатки яйца её детеныша, пока он пытается убрать кусочки скорлупы, чтобы она могла освободиться. Освобождает её маленькое, деформированное крылышко от липкой мембраны, которая, должно быть, стала слишком теплой и сжалась, перекрыв кровоснабжение.

– Прости, – всхлипывает он бледными губами, его слова тяжелы от такой печали.

Иная наклоняет голову набок.

Если бы она могла выразить свои слова своей куда более крупной, грозной пастью, она бы сказала ему, что не понимает. Её дитя вылупилось. Нет места печали, только празднование жизни.

Она собирается податься вперед и потереться о гнездо, чтобы как следует понюхать детеныша, когда осознает —

Где Малыш? Маленькая фея, которая отняла жизнь, чтобы защитить это хрупкое гнездо и тех, кто в нем спрятан?

Надеюсь, не раздавлена…

Поднимаясь, Иная заводит голову под живот, оглядывая свои когти и линию хвоста, хлещущего по окружающей резне. Пока не чувствует странный рывок за длинные усики, растущие из её позвоночника.

Иная замирает.

Неужели это —

Что-то тычется в её ногу, чуть выше. Еще один рывок, за которым следует новое шевеление по её шкуре.

Любопытная Иная заводит голову назад, чтобы взглянуть на маленькую фею, примостившуюся между её лопаток – тяжело дышащую, все еще покрытую кровью своей жертвы. Её бледные руки больше не дрожат, но сжаты в кулаки на усиках Другой, держась так крепко, что быстрый пульс её ладоней отдает сквозь чувствительные отростки.

Она смотрит в глаза малышки, горящие такой решимостью, что они светятся.

– Shuile!

Лети!

Иная фыркает.

Это маленькое, хрупкое существо с пальцами, слишком слабыми, чтобы противостоять силе полета, хочет лететь с ней в ледяное, безжалостное небо?

Иная не летает с наездниками. Никогда. Она не подчиняется никому – особенно кому-то столь хрупкому.

Рыча, Иная встряхивается, пытаясь сбросить юную фею обратно в мягкий снег. Она в замешательстве, когда обнаруживает, что та по-прежнему цепляется за тот же пучок, а щеки горят от быстрого биения маленького сердца.

Новая свирепость искажает черты лица малышки, когда она скалит зубы и кричит: – Shuile!

Для такой крохи слово звучит грандиозно, заставляя тишину содрогнуться. Будто Богиня Воздуха слушает.

– Shuile! Shuile! Shuile…

Может, это единственный способ заставить её слезть и прекратить кричать?

Иная смотрит на своего детеныша – хорошо защищенного в объятиях широкоглазого самца – и издает низкий скрежещущий звук.

Она поднимает крылья и с силой опускает их, взмывая в небо с такой мощью, что это могло бы соперничать с падающим драконом, ожидая, что Малыш соскользнет и шлепнется в снег. Она обескуражена, когда этого не происходит, и оглядывается каждые несколько взмахов, чтобы проверить, держится ли та.

Восторг нарастает.

Туманы поглощают их, ударяя по крыльям Другой, пока она черпает ледяной воздух, взмывая выше… работая мышцами со всей своей силой.

Иная не хочет, чтобы маленькая фея разбилась насмерть. Она поймает её, если та сорвется. Вернет на землю, где ей и место, в знак признания крови, которую та пролила, защищая драгоценное яйцо Другой.

Но неважно, как сильно она машет крыльями, как быстро пикирует или поворачивает, Малыш не шелохнется.

Даже когда ленты полярного сияния поднимаются, а потом опускаются вновь.

Даже когда шторм обрушивается и бьет их со всех сторон, покрывая темные волосы малышки инеем и хлопьями снега.

Даже когда Иная взлетает так близко к лунам, что чувствует, как вечное притяжение мира ослабевает, а свет её предков омывает её крылья. Зовя её свернуться и отдохнуть вместе с ними.

Снова поднимаются ленты, изгибаясь так близко, что Иная гадает, не брызнут ли они на неё, как много лет назад, делая её шкуру серебряной.

Но нет.

Они танцуют вне пределов досягаемости, пока Малышка начинает петь; мягкая песня, что то затихает, то усиливается в такт движению лент. Будто она переводит их танец в нечто настолько прекрасное, что на мгновение Иная замирает в полете.

Не борется.

Просто слушает.

Песня взывает к её душе. Тянет, подобно тоске свернуться вокруг яйца спустя долгое время после срока вылупления. Чтобы в конце концов предложить ему немного серебряной сущности, наполнившей её космической песней, которую она наконец начинает понимать; последний всплеск надежды.

Она тянет подобно тоске найти вечное гнездо среди звезд… однажды.

Но не в этот день.

Не с её новым смыслом, примостившимся между крыльев, цепляющимся сжатыми кулаками, поющим, даже когда губы трескаются от холода.

Именно там, так близко к тем, кто вознесся в свой последний покой, Иная сдается впервые за всё своё долгое существование – и перед детенышем, который меньше её когтя. Она поддается своему нарастающему желанию защитить маленькую фею со свирепостью того, кому внезапно есть что терять.

Иная усмиряет свое бьющееся сердце, пока оно не начинает биться в ритме сердца её Малышки, слыша её вздох, когда их связь вылупляется с яростью взрывающейся звезды.

Она не предлагает свое пламя, зная, что её Малышка не готова. Что это сломает её изнутри.

Но она предлагает почти всё остальное.

Через выстраивающиеся нити, соединяющие их, Иная чувствует ледяной поток шока своей Малышки. Её теплое, расцветающее изумление. Чувствует свирепую силу её духа и дикую любовь к тем, с кем она делит кровь.

Она чувствует форму её морального сердца, такого большого и дерзко смелого. Чувствует тяжелую печаль из-за кривого вылупления своего детеныша, знание о её маленьком, поврежденном крыле, не калечащем Другую так же сильно, как её Малышку.

Судьба работает магическими путями, и даже сейчас эти усики плетут узлы, которые, возможно, не будут поняты или развязаны до тех пор, пока не пройдут многие времена. Но Иная знает одно.

Она и её Драгоценная Малышка… они всегда были предназначены друг другу.