Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"
Автор книги: Сара А. Паркер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 48 страниц)
Я наступаю на плотную кочку, которая с виду кажется надежной,.
Я наступаю на плотную кочку, которая с виду кажется надежной, но сапог тут же проваливается по колено в жижу, прежде чем удается найти опору.
Проклятье.
Оглянувшись через плечо, я знаком велю Пироку взять левее и медленно вытягиваю сапог. Того и гляди зачмокает так громко, что спящую плотину разбудит.
Мы замираем вслушиваясь, не раздастся ли тяжелый гул драконьих крыльев. Молтенмау опасны стаями, но в отличие от мунплюмов, летать бесшумно они не умеют.
Навались на нас целая стая, мы бы уже знали. Но слышно лишь непрекращающееся хлопанье крыльев дезориентированных пергаментных жаворонков. Бедняги мечутся в панике, пытаясь отыскать выход из густого тумана, чтобы наконец доставить послания.
Пирок поднимает на уровень глаз небольшую медленную клетку. Внутри нее наш собственный пергаментный жаворонок отчаянно бьется о прутья, пытаясь протиснуться сквозь узкие зазоры и добраться до юного протеже. Его клюв указывает в пелену тумана, настолько плотную, что за ней ничего не разглядеть. Стена леса может оказаться в десяти шагах, а мы и не заметим.
Отыскав тропу потверже среди блеклого сумрака, мы продвигаемся вперед. Огромные деревья возникают из ниоткуда, стоически вырастая прямо перед носом. Тишина давит с силой голодного хищника – от такой зловещей тишины мысли в голове начинают орать во всю мочь.
Будто им не хватало места для крика.
Перед глазами снова встает образ Рейв, усыпанной бесчисленными истраченными рунами. Слоев рун оказалось так много, что она сияла едва ли не ярче самой Слатры.
Меня преследуют слова, сказанные нами на берегу топей. От одних только мыслей о последствиях в груди будто все разрывается на куски...
Нет.
Если копнуть слишком глубоко, я разлечусь на части, рассыплюсь пеплом, точно Слатра некогда. А сейчас у нас есть дело.
Пирок сжимает мое плечо.
Я оборачиваюсь и вижу, что он смотрит не на меня, а на жаворонка, который теперь колотится уже о потолок клетки.
В дальний угол.
В заднюю стенку.
Я отвечаю Пироку хмурым взглядом.
Либо клетка сломалась... либо…
Волоски на загривке встают дыбом.
Порыв ветра доносит до самого уха рокочущие слова. Будто Клод только что перехватил чей-то приказ и швырнул его в мою сторону.
– Gurth aath ahn aileen duh, Bulder... huth-uh.
Кровь стынет в жилах.
Я шарю взглядом по земле в поисках хоть каких-то признаков возмущения стихии. Булдер в здешних краях настолько слаб, что на отклик по приказу уходит немало времени. По крайней мере, на создание чего-то столь прочного, как каменноекопье.
Между ног Пирока едва заметно взвихрился воздух...
Я отталкиваю его назад.
Он спотыкается в грязи, едва не выронив клетку, но успевает выровнять равновесие.
– Какого хрена? – беззвучно шевелит губами он, тараща глаза, пока из грязевой пучины прямо на месте его недавней стоянки вырастает каменное лезвие. Оно останавливается только на уровне наших плеч – еще чуть-чуть, и парня проткнуло бы насквозь.
Наши взгляды встречаются в молчаливом понимании.
Нас заметили...
Я мысленно отрезаю Райгана за секунду до того, как что-то впивается мне в предплечье, обрывая песнь Булдера. В тот же миг Пирок взмахивает рукой к груди, и его пальцы пачкаются в крови.
Железные шипы.
Стоит больших усилий не зарычать в голос и не поднять на уши все гнездовье. Я показываю Пироку отступать к ближайшему дереву, за которым можно укрыться. Перегруппироваться. И, возможно, вытащить из себя эти сраные шипы.
Он делает пару шагов вперед, как вдруг из грязи взмывает широкая сеть, опутывая его своими путаными петлями. Парня рывком утягивает вверх – так высоко в туман, что он полностью скрывается из виду.
Кровь стынет в жилах.
Этозасада.
БЛЯТЬ.
Выдернув короткий меч из ножен на бедре, я крутанулся на месте, всматриваясь в туман. Выискивая пятна красного на белом фоне.
Понимание накрывает с головой еще до того, как туман редеет. Короткая передышка открывает кольцо солдат Тени, которые смотрят на меня сквозь узкие прорези багровых шлемов. Кто-то сжимает мечи или копья, а кто-то – луки с уже наложенными и прицеленными стрелами.
Горькое осознание выпускает когти.
Скрестим оружие – и на нас ринется толпа разъяренных молтенмау, жаждущих выкурить непрошеных гостей из своего драгоценного леса. Но если не принять бой на этом болотистом поле, нас схватят. Вероятно, передадут Совету трех, а затем казнят за недавние грехи против Цитадели.
Выбор хуже некуда.
Я отступаю на шаг...
Под ногами уходит земля, и меня подбрасывает в воздух так стремительно, что к горлу подкатывает тошнота. Грязевая сеть подхватывает меня и подвешивает посреди густой пелены.
Меч утерян.
Кровь кипит.
Сквозь отверстия сети я замечаю Пирока, который отчаянно борется со своими путами. Он ловит мой взгляд – в его зеленых глазах читается неверие при виде меня в точно таком же положении.
– Твою мать, – беззвучно артикулирует он.
Трудно не согласиться.
Я протягиваю руку вверх и жестом показываю: лезь.
Он кивает, приставляя кинжал к переплетению толстых веревок, в то время как я раздуваю уголек, подаренный Райганом, намереваясь прожечь эти долбаные канаты. Но до слуха доносится скрежет режущихся волокон вперемешку с визгом металла о металл.
Пирок замирает и встречается со мной взглядом.
– Обшиты железной нитью, – беззвучно бросает он, и я сдерживаю рычание.
Если я их сожгу, жидкое железо прольется прямо на меня.
От такой ноши уже не отмыться.
Приходится вытаскивать клинки из потайных ножен в рукаве куртки...
Волоски на руках встают дыбом, воздух замирает, пропитываясь тишиной – куда более глубокой, чем раньше.
Холодной, жадной тишиной.
Сердце падает в пятки.
Лири проносится мимо с бесшумной точностью. Она движется настолько быстро, что кажется белой полосой сквозь молочную дымку, а фигура всадника в плаще на ее спине слишком миниатюрна для Рейв.
Я замечаю странную позу Лири – она прижимает лапы к груди, словно обнимая себя. Или, может быть, прижимая к себе кого-то.
Нет.
Кого-то.
Туман рассеивается от резкого вдоха, будто я угодил в легкие гигантского зверя, только что вытолкнувшего весь воздух наружу. В то же самое мгновение передовое кольцо наступающих солдат падает на колени. Их глаза вылезают из орбит, руки впиваются в дергающуюся грудь и тугие, сжатые шеи, рты раскрыты, лица раскраснелись.
Они жадно хватают ртом воздух, которого никак не могут вдохнуть.
Лири исчезает подобно порыву ветра, оставляя Рейв припавшей к грязи прямо под нашими сетями. На ней дикая ухмылка, безумные синие глаза и столько крови, что она кажется облаченной в доспехи Тени.
В желудке все скручивается в узел.
Её взгляд полосует меня с такой силой, будто может перерезать путы.
– Хватит пытаться сдохнуть ради меня!
Слова звучат приглушенно, словно ударяясь о невидимые стены.
Она глушит наш звук, не давая ему распространяться...
Движение заставляет перевести взгляд: сквозь искаженную стену тумана надвигается более плотный отряд солдат. Я резко оглядываюсь – враги подступают со всех сторон, затягивая петлю.
Никогда прежде я не испытывал столь леденящего, острого страха.
– ВПЕРЕД! – реву я изо всех сил.
Рейв рычит, падает в грязь, подхватывает мой меч, и с хрустом разминает шею. Это последнее, что удается разглядеть до того, как новая волна тумана полностью скрывает её из виду.
И солдат.
И всё вокруг, за исключением одинокого пергаментного жаворонка, кружащегося в растерянности неподалеку.
Затем раздается глухой стук кинжалов и свист рассекающего клинка. Тяжелые, глухие шлепки падающих тел и голос Рейв, плывущий по ветру. Она произносит слова на языке Клода с такой грацией, будто ткет воздушный гобелен, где каждое слово – упругий стежок.
Я беснуюсь, яростно кромсая сеть. Но это все равно что застрять в паутине: чем сильнее бьешься, тем сильнее запутываешься и тем больше веревок приходится резать.
Сердце вот-вот разорвет ребра.
Очередной просвет в тумане открывает Рейв в самом эпицентре алого шторма из солдат. Оскалив зубы, она кружит в хаосе боя, словно сотворенная из ветра, а черные волосы вьются шлейфом за спиной.
Вокруг от легчайшего касания ее клинков падают люди, из перерезанных артерий хлещет кровь, пока я продолжаю кромсать проклятую сеть. Другие задыхаются, выплевывая размозженные куски легких, вцепившись пальцами в горла и забыв про оружие, прежде чем рухнуть в грязь.
То, как она двигается... Смертельный танец безупречной точности, от которого по спине бегут мурашки.
Человек не может так двигаться, если не прошел через слишком многие битвы.
Слишком много смертей.
Очередная пелена тумана закрывает обзор, и я лютую, словно угасающий уголек, полосуя путы.
Снова лязг. Булькающие, обрывающиеся крики. Давление воздуха начинает падать настолько сильно, что я опасаюсь, как бы звук не вырвался наружу...
Голос Рейв вновь вплетается в хаос, затягивая невидимую удавку.
Туман рассеивается.
Вид Рейв – стоящей на коленях, выгнувшись назад почти прямо подо мной, с вылезшими из орбит глазами и лапами, судорожно скребущими по груди – действует точнее собственного клинка, вонзенного между ребрами. Словно что-то разрывает ее изнутри.
Один из солдат поднимается на ноги позади нее. Окровавленной рукой он зажимает глубокую рану на шее и ковыляет вперед, сжав кулак вокруг рукояти небольшого кинжала.
Я выкрикиваю имя Рейв так громко, что чувствую привкус крови.
Еще один свирепый удар клинка – и сеть отпускает. Я камнем падаю вниз, приземляясь прямо на наступающего солдата.
Его тело ломается под моим весом.
В венах бурлит столько вулканической ярости, что в глазах двоится. Движения превращаются в дикие судороги, едва ли осознанные, пока мои руки не смыкаются на шлеме солдата.
Красный металл сминается под пальцами, проваливаясь с такой силой, что глаза вылезают из орбит под брызги крови.
Я разжимаю хватку, позволяя врагу рухнуть в грязь.
Встаю на колени.
Тяжело дыша, я поднимаю голову и смотрю прямо в широко раскрытые ледяные глаза. Вижу, что Рейв больше не скрючена от боли – она застыла, уставившись на меня с приоткрытым ртом. Защитные барьеры рушатся на секунду, прежде чем она лихорадочно возвращает их на место, пытаясь совладать с собой.
Но я уже всё увидел.
Вдали раздается глухоетиу-тиу-тиу летящих шипов...
Я закидываю руку за спину Рейв и валю ее вместе с собой в грязь. Шипы со свистом пролетают мимо, и мы резко вскидываемся, тяжело задыхаясь.
Новая порция воздушной песни Клода срывается с губ Рейв. Она стирает с глаз грязь и награждает меня таким мрачным взглядом, от которого кажется, будто она предпочла бы получить порцию шипов, чем барахтаться в грязи.
Я тихо смеюсь, хотя мне ни капли не смешно. Подбираю меч из кровавой жижи, пока Рейв выхватывает кинжалы из потайных карманов одежды и швыряет их один за другим.
Они находят цели с мягким стуком, за которым следует влажный шлепок падающих тел.
В нашу сторону летит стрела. Я сбиваю ее ударом меча в тот самый момент, когда Пирок с шумом шлепается рядом, тяжело стоня.
– Больно-то как, – выдавливает он, поднимаясь и резким движением отбрасывая грязный капюшон с лица.
Мы втроем отступаем на более твердую кочку, прикрывая друг друга спинами. И хотя грудь Рейв защищают маленькие чешуйки Рыгана, я крепко прикрываю ее сердце рукой, всматриваясь в туман в поисках движения.
Вражеское наступление замедлилось, но я слишком хорошо знаю правила боя. Сомнений нет: они перегруппировываются перед новым рывком.
– Как думаете, сколько их там? – спрашивает Пирок, выдергивая меч из ножен за спиной.
– Больше сотни, – холодно и четко отвечает Рейв. – Лири учуяла их запах перед тем, как сбросить меня. Они окружают нас со всех сторон.
Мы с Пироком выругиваемся хором.
– Есть блестящие идеи? – интересуюсь я, надеясь избежать призыва Райгана. Стоит дракону почуять опасность, он разнесет этот лес точно так же, как в Ботайме, и тогда все гнездовье сорвется за ним.
К тому же он панически боится туманов. Он бы ринулся туда без раздумий, но страх оставит след.
– Есть, – цедит Рейв, словно пробуя на вкус кусок мерзкого мяса. – Но я ее ненавижу.
Я приподнимаю бровь, косясь на нее.
– Не сходите с этой кочки, иначе вас засосет вместе с остальными.
– Засосет? – переспрашивает Пирок.
Рейв вздыхает.
– Чертов слезный камень, – ворчит она, после чего вскидывает подбородок и распрямляет плечи. Она начинает плести смертоносную вязь из языков Булдера и Рэйна, переплетая их в танец, которого не видно глазами, но можно ощутить так глубоко под ребрами, что едва не подкашиваются ноги.
Пускай обрывки, обращенные к Богине Воды, остаются мне непоняты, требования к Булдеру я улавливаю отчетливо. Слышу, как она требует, чтобы камень смягчился настолько, чтобы разрушиться и превратиться в собственную слабую, уязвимую версию.
Слезы прокладывают дорожки в грязи на щеках Рейв, а по болоту пробегает мощная рябь.
Туман отступает прочь, словно Клод наклонился и дунул на нас изо всех сил, открывая отчетливую картину: шеренги наступающих солдат замирают на месте. Их нахмуренные брови и расширившиеся от изумления глаза говорят сами за себя.
Они смотрят друг на друга.
На землю.
Нанас.
Больше сотни сверкающих солдат – и вмиг никого. Их затягивает под поверхность настолько быстро, что они даже не успевают закричать, прежде чем оказаться погребенными в глубинах болота.
Я раздвигаю плоскогубцы, зажимаю сужающиеся концы на металлической дужке серьги..
Я раздвигаю плоскогубцы, зажимаю сужающиеся концы на металлической дужке серьги и скручиваю, придавая ей более округлую форму, с каждым медленным сжатием инструмента унимая легкую дрожь в пальцах.
С каждым изгибом металла.
Мой взгляд переключается с работы на закрытый люк, ведущий на нижний уровень домика на дереве, а затем на густую лужу тумана, которая все еще клубится по полу у моих ног. Пожалуй, это самое долгое ожидание на моей памяти.
Либо ответов я не дождусь, либо Борг снова уснул.
Снова.
Я проверяю, не натекла ли кровь из раны от шипа у меня на спине на подстилку, затем подаюсь вперед и возвращаюсь к дужке. Добравшись до приемлемо круглой формы, я беру банку Борга с верха стеганого матраса, стараясь не потревожить его туманную связь, и аккуратно завожу тонкую металлическую петлю по основанию банки прямо к горлышку. Я затягиваю ее угловатыми движениями плоскогубцев, завершая работу в тот момент, когда Борг поднимается, набирая объем и массу, пока не шлепается навзничь на плюшевое сиденье, превращаясь в пухлую белую подушку.
– Есть новости?
Мой голос звучит хрипло, выдавая всю черноту и хрупкость внутреннего состояния.
– Я добыл те ответы, что тебе требуются, – тянет он с тем же энтузиазмом, с каким Райган откликается, когда я пытаюсь выманить его из раскаленной норы.
– Хорошие новости. – Я откладываю плоскогубцы и выпрямляюсь. – Чего изволишь?
– Спаааать, – выдавливает он со зевком такой ширины, что его голова едва не трескается пополам, после чего чмокает туманными губами и подносит руку к лицу, чтобы смахнуть остатки сна. – Я все еще чувствую привкус печали Роана. Такой свежий, с кислинкой, а ты хочешь его испортить. Ради чего? Ты же знаешь, я не выдам эту чертовски важную крупицу информации, не попробовав твое худшее...
– Мое худшее тебе не перепадет. Не в этот дей.
Я не вынесу этого сейчас.
– Именно.
Я приоткрываю рот, чтобы ответить, но он перебивает меня, склонив голову и глядя исподлобья.
– Хочешь напичкать меня жалкой пищей? Смыть этот изысканный вкус из моего рта осадком обжорливого сожаления? Ты пытаешься порвать меня по швам? Скоро я даже не помещусь в эту уродливую, скучную ба...
Я разжимаю пальцы на его банке, на которой теперь покачиваются три бусины.
Красная.
Коричневая.
Прозрачная.
С моим следующим морганием он взмывает вверх, нависая надо мной, словно привидение. Чьи они?
Его голос дрожит от предвкушения, поднимая волоски на моих руках, пока я изучаю трио трофеев, которые таскаю с собой фазами. Словно жуткий боевой медальон.
– Они принадлежали Паху, пока я не сорвал их у него из уха, – бормочу я, когда он подается вперед, трогая бусины туманными пальцами. Будто пытаясь их схватить. – Теперь они твои.
– Как... как ты угадал мой стиль?
– Интуиция.
Когда Борг поднимает взгляд, его лицо оказывается так близко, что удерживать его в поле зрения стоит усилий. Медленно его рот растягивается в рваную ухмылку, охватывающую все лицо.
Он хихикает, отстраняясь, чтобы покрутиться и потянуться.
– Что ж, мой Король. Я полакомлюсь одним из твоих наименее аппетитных воспоминаний в обмен на нужные сведения. Что у тебя на уме?
Я откидываю голову назад.
– Ты позволишъ выбрать мне?
Он пожал плечами, растопырив пальцы и разглядывая свои призрачные ногти.
– Учитывая твой щедрый жест, я настроен довольно благодушно. Впрочем, не жди, что это надолго. Пробка все еще смердит.
– Учту.
Я тережу большим пальцем бусины Паха, размышляя.
– Как насчет мести? – спрашиваю я глухим голосом.
Отравленным темными мыслями о воспоминании, которое крутится в голове.
Борг качнулся вперед, придвигаясь ко мне и втягивая носом воздух с такой жадностью, что я уже чувствую, как воспоминание скрежещущими рывками выползает из глубин моей души.
– Даааа. – Он сглатывает, словно истекая слюной, объявляя о проснувшемся аппетите. – Это сгодится.
– Чудесно.
– Постоооой... – Память замирает, прекращая рвать меня изнутри. Борг отстраняется ровно настолько, чтобы снова встретиться со мной взглядом, прежде чем бегло оглядеть комнату – в его черных глазах мелькает нечто похожее на беспокойство. – Разве ты не хочешь сначала заглушить боль своим ядом?
– Никакого спиртного в этот дей, – выдавливаю я, ставя его банку на подстилку, прежде чем снова растянуться на матрасе в ожидании удара и зажмуриться —
И тут же вижу Рейв, скорчившуюся от боли на том самом болотистом поле боя, пока смерть надвигалась на нее с клинком в руке. Сразу чувствую, как острый разрез панического страха прошивает меня насквозь.
Я распахиваю глаза, встречаясь с жутким взглядом Борга.
– Давай свое худшее.
После очередного мощного удара головы Райгана Грон обмякает, раскинув оборванные крылья по потрескавшемуся оранжевому камню. Сидя в седле Райгана, я вижу, как гаснет свет в глазах крупного саберсайта, а из его разинутой пасти капает кровь.
Лужицей расплываясь на земле.
Будь я в своем уме, возможно, я бы и пожалел, что Грон так и не поднялся в небо, несмотря на свою свирепую натуру. Но я не в себе: меня затуманила жажда крови Паха на моих руках. Жажда ощутить, как его кости ломаются под моей хваткой.
Вдали бушует битва: из побережья Домм к северу от места нашей посадки поднимаются клубы дыма и крики, пока я набираю полную грудь воздуха, запрокидываю голову и смотрю на бледно-голубое небо.
Ни облачка.
Лишь горсть лун, палящее солнце и круговорот ветра, ставшего свидетелем того, что я сейчас сотворю. И все же я запечатлеваю это в памяти. Каждую луну. Каждый порыв ветра. Запах: ядреная смесь паленого мяса, пота и кожи.
Райган ослабляет хватку на шее Грона, позволяя его голове глухо рухнуть на землю под звон осыпающейся чешуи с капающей пасти дракона. Осколки красного и бронзового цветов ярко блестят под безжалостными лучами солнца.
Перекрывая глубокое, мерное дыхание моего дракона, я слышу, как Пах кашляет и отплевывается откуда-то из-за Грона, куда он соскользнул из седла. Вне поля зрения. Верный знак, что он все еще жив, несмотря на пережитый выброс пламени и кровь, размазанную по спине его погибшего зверя.
Кончики пальцев начинают зудеть.
Медленно обмотав поводья Райгана вокруг одного из его шипов, я перекидываю ногу через седло и спускаюсь по веревкам. Спрыгиваю с последних нескольких футов, приземляясь тяжело.
Земля содрогается под моими ботинками, словно Булдер смотрит сквозь мою кожу прямо в самую суть скверны, отравляющей мою душу.
Он понимает, как мало нужно, чтобы перевесить чашу весов; чтобы сорваться с истончающейся баррикады, удерживающей меня от шага в пустоту собственной груди и разрушения всего мира. Идеальная последовательность тяжело застревает на языке. Жестокий приказ с достаточной силой, чтобы сокрушить... всё.
Я мог бы это сделать, но я больше не хочу заставлять весь мир кровоточить.
Только породившего меня самца.
Райган отступает назад с содрогающим землю рывком, освобождая мне место, чтобы обойти безжизненное тело Грона. Пах выплевывает пару искаженных команд богу Земли, его слова эхом разносятся по сухому воздуху, а из доселе ровной почвы выпирают тупые каменные наросты, преследуя мои шаги.
Он пытается меня проткнуть, но заставить Булдера заостриться до тонкого жала требует красноречивой точности. Острого языка.
У Паха, судя по всему, такого больше не осталось.
Я обхожу шипастый кончик безвольного хвоста Грона. Замечаю кровавый след и иду по нему туда, где Пах пластом распластался на земле, судорожно загребая ее пальцами и волоча себя к валуну, за которым, должно быть, надеется спрятаться, – его ноги безвольно висят.
Бесполезные.
Похоже, нижний отдел позвоночника пострадал, когда Грон рухнул на землю. Да и язык он прикусил, судя по крови, сочащейся изо рта, и тому, как коряво и сбивчиво он формирует слова на языке Булдера.
Я едва не смеюсь над этой иронией.
Он оглядывается на меня через плечо, кончики его бронзовой короны загнулись, словно сломанные стебли, – оплавившись вместе с частью тронутой огнем плоти на его некогда красивом лице. Несмотря на это, в его глазах по-прежнему горит та же неприязнь, что я видел с десяти лет, когда заговорил только с Игносом и Булдером.
Та же неприязнь, что я видел, когда он пытался закопать меня заживо, жег огнем, избивал. Делал все возможное, чтобы сломать меня.
Я не доставлю ему удовольствия признанием, как близок он был к успеху. Удалось бы, не подлатай меня Райган. Не укрепи меня изнутри и снаружи.
Новая попытка поползти, новая порция крови, выплевывающаяся из губ вместе с искаженным приказом.
Я уворачиваюсь от очередного тупого земляного бугра, взметнувшегося из-под земли. Очередная неудачная попытка меня убить.
Схватив его за опаленную руку, я наслаждаюсь его мучительным ревом, волоча по земле и прислоняя к валуну, усаживая его тело. Прямо под палящим солнцем, чтобы свирепые лучи жгли его кровавые, сочащиеся раны, виднеющиеся сквозь прорехи в его красно-коричневых кожаных доспехах.
Я приседаю на корточки, уперевшись локтями в разведенные колени. Смотрю, как он кашляет и хрипит в попытке сделать вдох, пока наконец не встречается со мной взглядом.
На его окровавленных губах расцветает улыбка – должно быть, это причиняет дикую боль, когда половина лица местами обуглена до костей.
– А я и не знал, что в тебе есть стержень, – его слова звучат так слабо, хрипло и невнятно, что их едва можно разобрать. – Чтобы сделать то, что нужно для звания короля.
– У нас с тобой разные определения этого слова.
Новую волну криков приносит ветер, обрушиваясь на нас издалека.
Его искривленная улыбка становится шире.
– По мне так одинаково.
Он прав. Так и есть.
Вся разница в том, что я не испытываю ни малейшего удовольствия от крови, которую вынужден пролить, чтобы смыть оставленную им грязь. И не испытаю облегчения после, потому что моя собственная грязь останется со мной.
Предсмертный крик эхом разносится в вечности. Эта война, сколь бы необходимой она ни была, станет моим бременем навсегда.
– Пекло будет очищено от всех следов того превосходства, которым ты его напичкал.
Я сжимаю в кулаке бусины, свисающие с его уха, и срываю их.
Его яростный крик проносится над равниной.
– Люди будут цениться по их моральным качествам, а не по бусинам, которые они носят, – говорю я, пряча его украшение в карман. – Когда придет мой час покинуть этот мир, корона достанется Вейе, которая дала обет Создателям и не станет продолжать наследие Вейгоров. Я получаю извращенное удовольствие от того, как расширяются его глаза. От того, как подрагивает его верхняя губа, оголяя окровавленные зубы.
– Тебя, Остерн Вейгор, запомнят лишь как тирана, коим ты и являешься. И будь уверен: я не испущу последний вздох, пока не укреплю север. Пока не соберу армию, достаточную для того, чтобы очистить мир от всех твоих кровавых трудов, а затем снести головы Тайроту и Кадоку. Точно так же, как собираюсь снести твою.
– Они будут готовы, – выдавливает он сквозь зубы. – Когда ты придешь, они раздавят тебя, потому что ты слаб. Жалок.
Его слова больше не жгут так, как прежде.
Ничто больше не жжет.
Все меркнет перед лицом нескончаемой боли от отсутствия Эллюин. Перед болью существования в этом мире без нее и сокрушительным знанием того, что ее дочь никогда не узнает, каково это – быть любимой Эллюин Неван.
В этом и заключается главная трагедия. Худшее преступление Паха.
– Как тебе будет угодно.
Я достаю из ножен на поясе маленькую ручную пилу, зубья которой затупились от долгого трения о камень. Демонстрирую ее ему, давая хорошенько разглядеть орудие, которым я собираюсь покончить с ним раз и навсегда.
Хотя он бледнеет, он смеется – холодно и булькающе.
– Ты отрежешь мне голову, и мои секреты умрут со мной. Один из них...
Я хватаю его за челюсть.
– Нет ничего, что ты мог бы предложить мне в обмен на жизнь.
Несмотря на угасающие силы, Пах вцепляется в мои руку и плечо. Жалеет жалкие попытки отбиться, пока моя кровь закипает, а бушующая ярость Райгана прорывается сквозь меня, смешиваясь с моей собственной. Заставляя кожу натягиваться и трещать по швам в безуспешной попытке сдержать звериную мощь, что теперь бурлит в моих венах.
Позади меня Райган издает столь оглушительный рев, что перед глазами встают два хрустальных мира, которые стирают друг друга в пыль на ленивом ветру.
Окровавленные руки Паха безуспешно царапают мою грудь и руки, а его вылезшие из орбит глаза следят за всеми искрящимися трещинами, расползающимися по моей плоти, пока я силой раздвигаю его челюсти, залезаю внутрь и вцепляюсь в то, что осталось от его языка.
– Ты отнял у меня всё.
Я делаю надрез.
Он изрыгает булькающий рев, от которого поток крови заливает его подбородок и грудь.
Я отбрасываю кусок плоти в сторону. Наслаждаюсь густым запахом страха Паха, когда он смотрит на меня выкаченными глазами, словно наконец разглядев порожденного им монстра. Быть может, понимая, что мое большое, согретое любовью сердце стало идеальным катализатором – впитавшим всю боль и утрату, что он в меня вливал, пока это наконец не превратило меня в его самый страшный ночной кошмар.
Сопение и влажные хрипы прорываются сквозь его стиснутые зубы, когда я поднимаюсь, сгребаю в кулак то, что осталось от не опаленных огнем волос, и использую этот надежный хват, чтобы вытянуть его шею. Я подношу зубчатое лезвие к его горлу – но не спереди. Движимый знанием того, что он ощутит каждый тупой срез за тупым срезом, прежде чем эта жизнь окончательно оставит его.
Вдавливая оружие в плоть, я начинаю пилить медленными, звериными движениями.
Он содрогается... корчится... бьется в моей хватке. Издает короткие, булькающие крики, которые захлебываются фонтанами крови, брызгающей на мои руки и землю.
Кипя изнутри, я продолжаю пропиливать окровавленную плоть, губы дрожат, а взгляд прикован к воюющему горизонту. К множеству драконов, сталкивающихся в дымном небе и швыряющих шлейфы пламени среди взрывов яростного дыма.
Но я думаю вовсе не о войне, пока кромсаю сухожилия Паха под угасающие звуки его булькающих криков. Я думаю лишь о тех, кого потерял, вспоминая прекрасную улыбку и теплая объятия Мах. Неистовую любовь и дикий дух Эллюин.
Обе были забраны из этого мира слишком рано.
Брызги крови иссякают, замедляясь по мере того, как я продираюсь через позвоночник, вкладывая чуть больше давления, чуть больше намерения в каждое рваное движение.
Пока тяжесть его безвольного тела не перевешивает ту малость плоти, что мне еще осталось перепилить.
Остаток ткани рвется.
Бездыханное тело Паха падает на землю с глухим стуком, мои пальцы все еще запутаны в его волосах, а разорванная плоть капает, капает, капает на его и без того окровавленную грудь.
Я отбрасываю пилу и выдыхаю, зажмурив глаза.
Часть жара покидает мои венах, зуд на кончиках пальцев утихает, мало-помалу возвращая разуму ясность, какой я не чувствовал с тех пор, как Борг рассказал мне, что Пах срежиссировал падение всей семьи Эллюин. С тех пор, как я выяснил, что породивший меня самец замышлял использовать ее как пешку для захвата власти над миром.
Я пытаюсь упиваться прохладным облегчением свершенной мести, но меня накрывает волна разочарования, когда я понимаю: это ни капли не заполнило зияющую дыру в моей груди. Напротив, эта дыра кажется еще больше теперь, когда у меня не осталось ничего, на чем можно было бы сосредоточиться.
Райган издает пергаментный звук, часть его пламени уходит из моих вздувшихся вен, пока я сглатываю и смотрю вниз. Откалываю оплавленную корону с головы Паха, находя ее тяжелее, чем ожидал. Тяжелой в руке.
Корону, которую я никогда не хотел. Ни разу. Все, чего я хотел – это Эллюин.
Ее прикосновения.
Ее любовь.
Ее прекрасные улыбки с ямочками.
Безусловную любовь Паха.
Я сжимаю губы, сдерживая дрожь, подбирающуюся к подбородку и грозящую выбить меня из колеи окончательно.
Вместо этого я сделаю мир лучше. Потому что Эллюин этого заслуживала. Потому что ее дочь этого заслуживает.
Лучше.
Я делаю два шага к Райгану. Замираю.
Медленно оглядываюсь через плечо на безголовое тело породившего меня самца, открываясь навстречу Булдеру.
Я шепчу наброшенную мелодию, опускаясь до глухой ноты, которая смягчается и округляется.
Земля содрогается, прежде чем глиняный кулак пробивается наружу подобно распускающемуся бутону, плотные пальцы разжимаются, обнажая маленькую каменную кружку, покоящуюся на углубленной ладони. Булдер выжимает из нее воду, оставляя лужицу у основания, которую тут же выпаривает солнце, – кружка светлеет, приобретая более яркий оранжевый оттенок, и каменеет.
Я бросаю голову Паха и корону, которую не могу заставить себя надеть, затем забираю кружку, любуясь ею со всех сторон. Идеально, полагаю я. По меркам гончарного искусства.
Лично мне кажется, в ней нет характера. Нет той же любви, что была в кружке, которую я слепил ему в детстве без помощи слов Булдера.
Я ставлю кружку на колени Паха, укладывая его обгоревшие и окровавленные руки вокруг нее.
– Попробуй разбей это, – бормочу я, подбираю его голову и корону, после чего направляюсь к Райгану, не оглядываясь.
Лишь устроившись между крыльями своего дракона, я призываю его к пиршеству.
