Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"
Автор книги: Сара А. Паркер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 48 страниц)
Он поднимает глаза, кажется, колеблется, потом кивает. Всего раз.
– Надеюсь, все подойдет и стиль понравится. Если нет, портной может переделать…
Я прерываю его слова поцелуем. Его губы сначала твердые и неподвижные, словно я застала его врасплох. Но в следующую секунду он тает, стонет мне в рот.
Он берет мое лицо в свои теплые ладони…
Входная дверь распахивается, впуская порыв снега и ветра вместе с болезненным эхом очередного мучительного крика.
– Надеюсь, вы прилично одеты, – вопит Пирок, смывая весь жар из моих вен, пока он сбивает снег с сапог.
– Рейв вооружена, – рычит Каан, не отпуская мое лицо; его губы касаются моей челюсти, как медленная насмешка.
Ответ Пирока следует незамедлительно:
– Я бы больше волновался, если бы это было не так.
– На ней только это и надето.
Я отстраняюсь, беззвучно шевеля губами: «лжец».
– Звучит как идеальный сценарий для того, чтобы кто-то из вас избавил меня от страданий.
Каан издает глубокий рокочущий звук, напоминающий рык Лири, когда она готовится рвать кусок мяса.
Он откидывается назад и запускает обе руки в волосы, пока я борюсь с желанием наброситься на него, несмотря на неожиданную компанию. Его взгляд все еще прикован к моим губам, когда Пирок входит в комнату.
Он пинком закрывает дверь и топает в комнату, неся корзину с бутылками и плоскую коробку с пряжками. Стая пергаментных жаворонков бьется ему об плечи, спину и голову, яростно хлопая крыльями.
Я выгибаю бровь.
– Твои друзья?
Он ворчит, даже не взглянув в мою сторону.
Я разглядываю его взлохмаченные волосы и безразмерную тунику, свисающую с широких плеч, словно мешковатая простыня, застегнутую не на те пуговицы. И ни капли не заправленную в узкие коричневые кожаные штаны. В общем-то, ничего удивительного, кроме одного:
– Я никогда не видела тебя таким бледным. Ты хоть ешь между пьянками?
– Знаешь что, мне даже нравится еда здесь, на юге. – Он бросает коробку и корзину на стол перед диваном, а затем начинает хватать жаворонков за извивающиеся крылья и швырять в цветочную урну, будто выполняет миссию от самих Создателей.
Он открывает крышку и засовывает их внутрь, одного за другим.
– Я бледный, потому что слушаю, как Сихарна кричит за стеной вот уже хрен знает сколько времени.
Жаворонки продолжают вырываться, но он отбивается, пока наконец не умудряется захлопнуть крышку.
Он издает горестный вздох, плетется обратно к столу, падает на колени и начинает выгружать бутылки рядом с тремя глубокими, весьма нескромными кружками.
– Есть что-то тревожное в том, чтобы слышать, как кого-то, кого ты искренне боишься, так ломают, и мне бы очень хотелось вычистить это из своей головы.
Я пересчитываю бутылки – их явно достаточно, чтобы вычистить его мозг в полное забвение.
Каан выгибает бровь:
– Вижу, управление моей почтой шло успешно последние два дея.
– Я уволился. – Пирок щелкает замками деревянной коробки. – Я решил, что отвечать на твои письма – не цель моей жизни.
– А что тогда цель? – Каан звучит искренне заинтригованным.
– Хрен знает. – Открыв крышку, Пирок достает поле для игры в Скрипи и хлопает им по столу. – Наверное, удостаивать тебя своим присутствием.
Каан бросает на него тот самый сухой взгляд, к которому я уже привыкла. Приятно хоть раз видеть это не по отношению к себе.
Я киваю на доску.
– Вижу, ты готов лишиться всего своего имущества. И гордости.
– Гордости давно нет, – бормочет он, открывает черную шкатулку и высыпает кости. – Роан, скучный ублюдок, слишком занят книгой, чтобы играть со мной, так что остались только вы двое. – Он откупоривает бутылку и наливает подозрительно мутную жидкость в кружку до краев. – Надеюсь, вы не планировали спать. Или устраивать резню…
Я кривлюсь.
– Звучит как камень в мой огород.
– …или трахаться. У вас еще есть дея до того, как небо раздавит нас всех.
Создатели. Кто-то не слишком хорошо справляется с грядущим апокалипсисом. Возможно, идея «вычистить мозг» – не такая уж плохая.
Снова по двору разносится мучительный крик.
– Мы все в твоем распоряжении, – говорю я как раз в тот момент, когда Каан тянется за осколками. Он тасует колоду и отдает мне половину, пока я отодвигаюсь дальше по дивану. Мы вместе готовим доску, Пирок наполняет остальные кружки, осушает свою и снова наполняет до краев.
– Как будем играть? – спрашивает он, изучая свой веер осколков.
Я оцениваю свою фантастическую руку – честно, эта партия уже в кармане – сохраняю невозмутимое лицо и предлагаю:
– На желания?
– Нет, – отвечают они в унисон.
– Слишком быстро. Почему нет?
Каан выгибает бровь:
– Потому что я всё еще в синяках, Лунный свет.
Справедливо.
Я поворачиваюсь к Пироку:
– А у тебя какое оправдание?
– У меня полоса неудач. – Он изучает свой разложенный веер, лениво перетасовывая карты, его бесстрастный взгляд ничего не выдает. – Я уже должен Вейе. Хрен я еще и тебе останусь должен.
Тоже справедливо.
– Двойки и четверки пьют, – продолжает он, хлопает осколками по столу и разворачивает веер в другую сторону. – Первый проигравший выпивает кружку до дна залпом.
Я смотрю на полную кружку и пододвигаю ее к нему, уверенная, что не хочу снова пробовать эту гадость – неважно, насколько хороша моя карта.
– Мы присматриваем за детьми. Кому-то нужно оставаться трезвым. Я великодушно вызываюсь.
– Кори под присмотром. – Пирок кивает на Каана. – Ему пришлось бы выхлебать целую реку медовухи, чтобы опьянеть.
– Правда? – Я смотрю на Каана. – Накопилась устойчивость?
– Сверхзаботливый дракон, – бормочет он, бросая на меня взгляд, прежде чем снова заняться своей рукой. – Он быстро впитывает мои недуги. Мне пришлось бы напоить Райгана, чтобы почувствовать хоть легкое опьянение.
Это… интересно.
И неудобно для моих вкусовых рецепторов.
– Я скучаю по тем дням, когда он еще не стал таким Дага-Моррк, – тянет Пирок, жуя край своего пирсинга на губе. – Мы видели немало дичи.
– Короче говоря, – перебивает Каан, словно стремясь сменить тему, – Кори под присмотром.
Я хмурюсь, когда Пирок пододвигает груженую кружку обратно в мою неблагодарную сторону.
– Что ж. Я рада за нее.
Гортанный стон разносится по двору – четко и ясно, будто Сихарна стоит прямо рядом с нами. Будто Клод лично положил его на стол, чтобы мы «насладились».
Создатели, становится только хуже…
Пирок вскакивает и бросается к дальней стене.
– Кто первый наберет три очка, тот увенчается… – Он срывает с крючка белый венок и размахивает им, красные бутоны поблескивают, словно необработанные драконы, – …этим.
Каан приподнимает обе брови:
– Незаменимая семейная реликвия, которая передавалась из поколения в поколение так долго, что мы даже не знаем, откуда она взялась и что это вообще такое?
Пирок хмурится, глядя на предмет, и пожимает плечами, водружая его себе на голову.
– Если она так важна, нечего ей висеть на крючке и пылиться.
Он только опускается на колени у стола, как дверь снова распахивается, обдавая нас порывом ветра и снега.
Мы все смотрим, как Роан входит в прихожую с оранжевым пером в зубах, треснувшими очками, сдвинутыми на кончик носа, и глазами, устремленными в Книгу Пустоты, раскрытую поверх перчаток. Он пинком захлопывает дверь, машинально сбрасывает уже развязанные сапоги и, словно беспризорник, бредет к кухонной стойке – грязный подол его безразмерного белого халата волочится следом.
Он отодвигается табурет, усаживается с книгой, распластанной на столе, достает из кармана блокнот, открывает его и что-то записывает, прежде чем вернуться к изучению страницы.
Ни «привет».
Ни «пока».
Даже ни одного взгляда в знак признания.
Ну ладно.
Мы молча возвращаемся к игре.
– Все правила поняли? – спрашивает Пирок, прежде чем очередной крик проносится по комнате, переходя в стон, от которого мурашки бегут по коже. – Двойки, четверки и шестерки, – добавляет он, на что Каан и я отвечаем одним и тем же проклятым словом.
– По рукам.
Хищники гогочут и воют где-то в далеком мраке, их крики..
Хищники гогочут и воют где-то в далеком мраке, их крики эхом разлетаются над снежными равнинами и сверкающими ледяными пластами – лишь редкие острые скалы, пробившиеся из-под земли, помогают мне осознать масштаб пустоши. Понять, какое расстояние я преодолела.
И сколько мне еще предстоит пройти.
Дрожь пронизывает тело.
Здесь мир больше, жесточе. Один неверный шаг – и я погребена в тисках между этой бесплодной пустыней и темным, изрытым лунными кратерами небом. И пусть я заслужила это сполна, мне еще многое нужно сделать.
Но сначала…
Я подношу велд (магический фонарь) Каана к своему обнаженному, пульсирующему плечу. При свете осматриваю безобразный рубец из розовой кожи, который я прижгла четыре дея назад, стараясь, чтобы рука не дрожала. Лихорадка, кипящая в крови, не помогает. Как и томительное предвкушение того, что мне предстоит.
– Д-д-да к черту все, – бормочу я, решая, что лучше сначала резать, а потом думать. В любом случае, придется копаться, пока не найду то, что внутри меня осталось. Боль будет одинаковой, куда бы я ни вонзила нож.
Перекладываю велд в другую руку, когда очередной вой дразнит меня.
Я осматриваю окрестности, глядя поверх черных камней, торчащих из земли, как гнилые зубы, в сторону стены белого цвета, возвышающейся над равниной, словно постоянная угроза.
Миэль эт Муэм (Miel Et Muíem) скрывает от меня вид на яркий горизонт, перекрывая путь к Тени. Не то чтобы я верила, что смогу добраться туда после того, как Барон погреб себя в небесах. Никто не выживет на равнинах Эргор без верхового животного. Припасов. Укрытия. Я умру от голода раньше, чем подойду достаточно близко к границе, чтобы открыть связь с Зехи и позвать его, не рискуя его благополучием. Но те Туманы…
Возможно, они – ответ на все вопросы.
Если я пройду сквозь них, скорее всего, лишусь души. Не самый лучший способ уйти. Но если удастся подобраться достаточно близко, чтобы привлечь внимание одного из обитающих там беспризорников, они, возможно, согласятся передать послание Боргу; подготовиться к тому моменту, когда Каан решит откупорить следующую склянку.
Отличный план. К несчастью, ветер, свистящий за камнем, где я укрылась, постоянно мешает добраться до Туманов.
И к тому же, я почти уверена, что умираю.
Стиснув зубы, я двигаю плечом, используя мучительный приступ боли, чтобы нащупать точное местоположение того, что я оставила внутри, прежде чем прижгла рану. Если удастся извлечь это, жар может спасть. Я выживу достаточно долго, чтобы добраться до Туманов.
И искупить вину.
Правая рука дрожит, сжимая нож – рана все еще ноет, сил не хватает даже на то, чтобы нормально сжать пальцы. Одно дело – полоснуть себя по коже. Другое – делать это онемевшей рукой, но выбора нет.
Я приставляю кончик лезвия к сморщенной плоти, сжимаю зубы и давлю, затаив дыхание, пока острая сталь разрывает кожу и уже измученную мышцу. Словно тычешь в кусок вареного мяса, чтобы проверить, остался ли внутри сок.
Не мой сок. Но, учитывая пульсацию в этой области, я не удивлена, видя, как вокруг серебряного лезвия пузырится желтый гной, стекая по груди вслед за хлынувшей кровью.
Несмотря на желание закричать, я задерживаю дыхание, не желая привлекать хищников, рыскающих поблизости.
Не хочу облегчать им задачу.
Рука с велдом дрожит так сильно, что я чуть не роняю его. Темнота застилает углы зрения, но я продолжаю давить, пока лезвие почти не выходит с другой стороны.
Вытащить его труднее – словно скребешь по грубому зерну. Боль такая, что голова откидывается назад, ударяясь о камень, а горло едва не издает сдавленный стон.
Лезвие выскальзывает.
Я обмякаю, содрогаясь так сильно, что едва не заваливаюсь на бок, позволяя кинжалу выпасть из влажных пальцев. Не даю себе ни секунды на передышку или раздумья, прежде чем срываю перчатку с правой руки и вонзаю два пальца в истерзанную плоть.
Время плывет, пока я закрываю глаза и копаюсь в ране, стараясь отстраниться от боли, голова становится легкой.
Холодной.
Даже вой стихает, словно хищники уходят прочь. Или это просто желаемое за действительное.
Мой палец задевает что-то острое, наполняя сердце надеждой.
Я поддеваю предмет другим пальцем, подцепляю и тяну. Осколок черного камня выходит наружу.
Мгновенное облегчение накрывает меня, я сглатываю рыдание. Чувство недолговечно: мой взгляд перемещается с окровавленного осколка на Туманы – они внезапно оказались еще дальше. Словно Клод только что выдохнула мощнейший порыв ветра и отнесла их почти за край горизонта.
Нужно чудо, чтобы дойти до них до того, как я умру от голода или стану добычей. Осознание этого давит, словно каблук сапога, вминающий меня в снег, и из груди вырывается жалкий всхлип, от которого хочется ударить саму себя.
Зрение мутится, голова падает назад, тепло, утекающее из плеча, дарит тихое утешение в этом ледяном мире черного и белого. Словно мягкое объятие, пока смерть тихо берет тебя за руку и слегка тянет за собой.
Рано, Вейя.
Еще.
Чертовски.
Рано.
Я рычу, рывком выпрямляясь.
Очередной вой разрывает тишину равнин, ему отвечает зверь, кажется, с другой стороны.
Возможно, они окружают…
Замечательно.
Не сомневаюсь: если сосредоточусь, то увижу того, кто охотится на меня. Вероятно, притаился в снегу, подбираясь ближе с каждым ударом моего сердца. Но они не получат меня, пока я не исправлю хотя бы что-то из содеянного.
Я подношу велд к кровоточащей ране, пока пламя не касается плоти.
Тает.
Я сдерживаю крик, содрогаясь от приступа боли.
Убедившись, что рана прижжена, опускаю руку и делаю рваный вдох. Давлюсь едким запахом жареной плоти.
Прячу драгоценный велд в карман и шарю в поисках клинка. Сжимая рукоять, прислоняюсь головой к камню и жду – решив зарезать любого, кто попытается меня съесть. Даже если я доживу до того, как Ленты Авроры поднимутся вновь, пришло время ветрам перемениться.
Чтобы Туманы дрейфовали ближе.
Чтобы я смогла передать послание Каану, не умерев прежде. Кто знает, какие проблемы возникнут, когда моя душа покинет это тело. Как трудно будет передать знания.
Сказать брату, что у него есть дочь.
Я не могу вернуть отнятые жизни или исправить королевство, которое обрекла, но могу сделать это.
Я могу все исправить.
Еще один отдаленный вой проносится по коже.
Я поворачиваю голову вправо и осматриваю окрестности, замирая, когда взгляд упирается в темное углубление в зазубренной расщелине у подножия горных хребтов. Скорее всего, один из многих давно забытых входов в древний лабиринт, созданный еще до того, как люди научились строить наземные города с более чистым воздухом и доступом к нашим привязанным драконам.
Надежда перехватывает дыхание.
Если я проберусь в этот туннель, то буду в безопасности, пока Туманы снова не приблизятся. Стану менее приметной целью для окружающих хищников.
Стиснув зубы, накидываю плащ на окровавленное плечо, натягиваю перчатку и натягиваю капюшон на лицо. Затем поднимаюсь на ноги и направляюсь к пещере – каждый тяжелый шаг отдает копьями боли в ногах и бедрах.
Даже на пределе сил это лишь хромающий бег.
Резкий ветер кусает сквозь одежду, заставляя тело ныть, внутренности дрожат. Будто чья-то рука сжала мой позвоночник, сотрясая изнутри.
Мир качается…
Я падаю лицом в плотный снег. Вспышка боли в плече подсказывает, что я разорвала свежую рану еще до того, как кровь успела согреть грудь – тепло хлынуло из вен, вырываясь наружу.
Еще один вой разрывает сердце, выталкивая его к горлу.
С приливом неестественной силы я вскидываю себя на ноги и продираюсь сквозь снег. Окружающий мир размывается, пока я сосредоточена на каждом твердом шаге, приближающем к спасению.
Затылок покалывает от ощущения, что что-то прямо позади меня —
Я ныряю в пасть пещеры, приземляясь так тяжело, что дыхание выбивает из легких.
Перекатываюсь, грудь судорожно вздымается в тщетной борьбе за вдох. С уязвимым ужасом наблюдаю, как три крупных кроула скачут по равнине, несутся ко мне с оскаленными зубами, поднимая фонтаны снега.
Они сокращают дистанцию, пока я разглядываю их скелетообразные тела и обледенелые глаза; звери толкают друг друга в спешке, стремясь ворваться в пещеру и забрать добычу.
Наконец я выдыхаю. Выплевываю одно-единственное предложение, царапающее горло, словно камешки.
– Gerg-agh tah vú!
Булдер с такой силой запечатывает вход в пещеру, что это напоминает мне челюсти дракона, смыкающиеся на куске мяса, погружая меня в слабый запах пыли, сажи и темноту, настолько густую, будто я зажата между кирпичами из сухих чернил.
И оглушительную, пробирающую до костей тишину.
Шарю в поисках велда Каана. Удается открыть крышку и выпустить пламя, пока иная тьма начинает окутывать меня – холод.
Голодный.
Такой, который говорит о том, что я потеряла слишком много крови.
Я стону, чувствуя, как велд выскальзывает из слабеющих пальцев. Слышу, как он катится по земле.
Голова падает на бок, взгляд замирает на маленьком голодном пламени, пока я не проваливаюсь в небытие.
Ощущение призрачного клинка, полоснувшего по позвоночнику, вырывает меня из сна..
Ощущение призрачного клинка, полоснувшего по позвоночнику, вырывает меня из сна так быстро, что глаза лезут на лоб. Я вижу, что все еще на скамье, где, смутно припоминаю, завалилась на бок, прежде чем все погрузилось во тьму.
На крепком столе передо мной в беспорядке разбросаны пустые бутылки из-под Скрипи.
Перевожу взгляд на Пирока, растянувшегося на полу там, где он мертвецки пьяный свалился и теперь храпит. Затем на его брата: тот отключился, уронив голову на стол рядом с Книгой Пустоты, и все еще сжимает перо.
Каан.
Похоже, его нет, так как сапог у двери больше не видно.
Поскольку свидетелей моей агонии нет, я изгибаюсь, мышцы сводит судорогой, из груди вырывается шипение. Боль режет каждый позвонок. Словно когти из прошлого вонзаются в каждую вмятину и выступ, пытаясь выцедить спинномозговую жидкость – мышцы сжаты так туго, что вот-вот лопнут.
Наконец, боль отступает.
Тело обмякает. Закрываю глаза, тяжело дышу сквозь стиснутые зубы; сердце колотится так часто и сильно, что кажется, будто внутри бьют в барабан.
Проклятая кровавая связь…
– Черт, – шепчу я, затем перекатываюсь на спину и вытираю пот со лба, пережевывая это неприятное событие, словно кусок гнилого мяса, застрявший между зубов.
Будет мне урок: не смей забывать о септической оковке Серим.
Как она догадалась, что я жива?
Вздыхаю, решив, что неважно как. Она знает. И явно в бешенстве от того, что я не явилась поклониться ей в ноги. Не исполнила свою роль в потакании ее ядовитой жажде контроля.
Я не скучала по этому дерьму.
Открываю глаза, щурясь от слишком яркого света, пробивающегося сквозь окна, и разминаю виски, чтобы унять пульсирующую от алкоголя боль. Замечаю, что венок все еще на голове. Остатки момента, который казался светлым, несмотря на тяжелую тьму, довлеющую над всеми нами.
Откладываю венок в сторону, снова тяжело вздыхаю.
Пошла ты, Серим.
Сбрасываю легкое одеяло, которое, не помню, чтобы на себя накидывала, и сажусь слишком резко. Голова идет кругом, когда я замечаю жаворонка, бьющегося о плечо. Вижу, что цветочная урна открыта, а жаворонки, которых набил туда Пирок, теперь лежат сплющенной кучей на прилавке.
Похоже, Каан не смог заснуть и решил разобрать почту. Наверное, его вызвали по делам.
Пытаясь игнорировать пульсирующую боль в отекшей голове, разворачиваю складки нового жаворонка.
Лунный свет.
К тому времени, как ты это прочтешь, я, скорее всего, уже улечу в соседнюю деревню.
Их бункер рухнул, им нужна помощь, чтобы привести его в порядок.
Я должен вернуться к восходу.
P.S. – Я отвез Кори к ее мах. Сихарна родила прекрасного мальчика. И мах, и сын здоровы и чувствуют себя хорошо.
Вечно твой.
Напряжение в груди ослабевает, пока я перечитываю записку, фокусируясь на одной строчке:
И мах и сын здоровы и чувствуют себя хорошо.
Меня накрывает такое облегчение, что глаза щиплет. Быстро стираю влагу ладонями, переключая мысли на что-то, от чего не ноет сердце.
Серим. Сука.
Может, ее приказы застряли в Туманах, и она в бешенстве. Зная ее, она будет кромсать меня, пока они не появятся или пока я не приползу на коленях.
Буквально худшее время.
Мышцы спины продолжают дергаться и ныть от жестокого вторжения, мешая нормально дышать.
Если не расхожусь и не разомну позвоночник, буду мучиться фазы напролет.
Прячу записку Каана в карман, вскакиваю и натягиваю штаны и сапоги, которые он подарил – сидят идеально. Застегиваю ножны и укутываюсь в новый плащ, который кажется куда легче, чем я ожидала. Словно Каан понял, как тяжело мне в плотных тканях, удерживающих слишком много тепла.
Улыбаюсь вопреки своему дерьмовому положению, накидываю капюшон и выхожу в холод – на улице ни души, лишь изредка парчовый жаворонок порхает сквозь снег, уворачиваясь от крупных хлопьев. В остальном даже небо молчит.
Должно быть, время сна, значит, мы проспали весь дей.
– Создатели, – бормочу я, шагая через двор, за ворота и вниз по лестнице к реке, разминая руки, спину и шею. Толстый слой снега хрустит под сапогами, свежий снегопад барабанит по капюшону, создавая тихую песню. Я иду через разноцветную деревню, вдыхая дымные, травяные запахи, идущие из высоких труб. Рассматриваю дома, некоторые из которых блестят от редких лучей пудрового солнца, полосами пробивающегося сквозь облака.
Будучи так близко к границе, с холодным воздухом, щиплющим нос, и повсюду цветными окнами, кажется, будто мы в Тени, за вычетом гнетущей власти Кадока. Словно шагаешь в яркий сон, который кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой.
А может, так и есть. Может, это добро тоже будет проглочено. Трудно не думать об этом в преддверии заката луны и после всего, что произошло в Ботайме. С эхом реальности кровавой связи, все еще терзающим мои нервы.
Все кажется временным. Как и благополучие того, кто счел разумным идти за мной – кожа зудит от его наглого присутствия.
Бреду к берегу реки, через мост, который изменил Каан, останавливаясь среди густой рощи под возвышающейся мощью столпа Лири. Идеальное укрытие, если придется перерезать глотку этому ублюдку. Не хочу, чтобы любопытные юнцы выглядывали из окон, потому что не могут спать, и видели, как я вскрываю сонную артерию.
Пьянящий мускус чужого пота доносится с порывом ветра, пока я смотрю мимо поникших ветвей, которые, кажется, тянутся вниз, чтобы испить бурлящей воды, и касаюсь пальцами рукояти клинка.
Кто бы это ни был, он не привык к более теплому климату здесь, на севере…
Воздух меняется.
Я резко разворачиваюсь, с силой впечатываю предплечье в горло высокого незнакомца в черном плаще, приставляя кинжал к его причиндалам. Он издает глухой звук, когда я вжимаю его в узловатый ствол дерева.
Незнакомые зеленые глаза смотрят на меня из тьмы под капюшоном, и хотя его тело расслаблено – поведение, которое подсказывает, что я могу отрезать ему яички, а он даже не дрогнет – напрягшаяся мышца на челюсти говорит об обратном. Как и слова, которые он наконец выплевывает.
– Осторожнее, солдат
Хотя кажется, что он говорит сквозь кляп, что-то в его сиропном голосе заставляет мою кожу ползать. Словно я уже слышала его.
Где-то.
Хмурюсь, наваливаясь всем весом. – Кто ты? И почему ходишь за мной?
Тяжелое молчание затягивается, прежде чем он выцеживает три слова, которые развязывают узел в каждой напряженной мышце моего тела.
– Из пепла.
Вздыхаю.
– Элдинг восстанет, – бормочу я, отстраняясь, прищурившись на незнакомца, который теперь поправляет плащ – вне всякого сомнения, он пришел, чтобы феерически испортить мои грядущие деи. – Как ты нашел это место?
Молчание.
Ясно.
Упираюсь бедром в ствол. – Полагаю, ты здесь, чтобы лично вручить мне вызов к Серим?
– Работа, – поправляет он. – С Туманами так далеко на севере многие жаворонки теряются на циклы, а эта миссия срочная.
– Понимаю.
Он откидывает капюшон, являя миру волосы, как масляные листы, падающие на плечи, украшенные красной бусиной, которая выделяется на фоне черного. Бледная кожа подчеркивает вены на висках, шее и руках, лицо настолько угловатое, что он напоминает мне само слово острый. Запоминающееся лицо.
Безусловно, кто-то, кого я не видела раньше, несмотря на знакомый голос.
– И как Серим узнала, что я выжила?
– Мискун видела тебя здесь в этот дей, стоящей там, где ты стоишь.
Уно?
Вряд ли. Мало кто знает о ней, и я сомневаюсь, что Руз доверил этому самодовольному незнакомцу драгоценное знание о ее существовании.
– Не знала, что есть мискун, лояльная Ат.
Он складывает руки перед собой, глядя на меня свысока. – У Элдинга есть молодая особь на попечении, да.
Прищуриваюсь. – Я никогда не видела эту мискун, и Элдинг не видел меня. – Я кручу клинок между пальцами. Только это и помогает унять беспокойство, грызущее меня. – Учитывая, что никто из них не знает, как я выгляжу, ты либо лжешь, либо есть что-то, чего ты не договариваешь. Что из этого?
Его молчание в ответ не помогает унять вздыбившуюся шерсть. На самом деле, оно сажает семя недоверия так глубоко, что оно немедленно прорастает.
Подбрасываю клинок высоко. Ловлю. – Секреты роют могилы, солдат.
Его глаза темнеют. – Я бы не стал угрожать мне, Клинок Элдинга. И для тебя яСквайр Элдинга...
– Шикарно.
– Мои приказы исходят прямо от самого Элдинга. Угрожать мне – значит угрожать нашему хозяину.
Я издаю невеселый смешок. – Учитывая, что он, похоже, потворствует тому, что Серим пытает меня издалека, используя нашу кровавую связь, чтобы ставить меня на колени каждый раз, когда хочет, чтобы я танцевала, я не уверена, что мне не насрать. Больше нет.
На самом деле, с меня хватит.
– Найди меня, когда Ат вспомнит о своих ценностях и у тебя появятся хоть какие-то ебаные манеры, – бормочу я, направляясь к мосту.
Я как раз убираю клинок, когда его голос настигает меня, заставляя замереть.
– Судьба Процветания зависит от тебя, Клинок Элдинга.
