Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"
Автор книги: Сара А. Паркер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 48 страниц)
Иная скребет черный камень, высекая осколки, которые она пододвигает в..
Иная скребет черный камень, высекая осколки, которые она пододвигает в сторону, разворачиваясь, чтобы повторить движение. Как только вокруг нее образуется зазубренный защитный обод, она сворачивается внутри него, тихонько ворча.
Сигнал своим малышам подобраться ближе.
Аллюм не двигается с того места, где она свернулась узлом у стены норы, глядя на лишенное лент небо. Ее взгляд прослеживает порхающие движения двух юных Мунплюмов, что мелькают в свежем воздухе, словно в танце, такие яркие на фоне бархатной черноты. Подростки схожего размера, их груди полны энергии, которую они сжигают лишь тогда, когда ленты уже давно погасли.
Долгое время Иная наблюдает, сердце ее отяжелено. Она уверена, что сделала бы все возможное, чтобы крылья Аллюм работали как должны. Чтобы сделать малышку достаточно сильной для того, чтобы она могла подняться в небо, играть под лунами, чувствовать напор стремительного ветра и восторг от крутого пике, сложив крылья.
Если бы могла, она отдала бы свои, несмотря на понимание: Аллюм идет собственным путем. А серебристый свет, даровавший ей жизнь, будет лишь… временным. Падающая звезда, которую она будет лелеять всем своим существом до тех пор, пока судьба снова не разведет их пути.
Иная издает жалобный звук.
Аллюм наконец разворачивается. Волоча хвост, она приближается, взбирается на обод и расправляет крылья для равновесия. Как всегда, она заваливается на тяжелый бок.
Иная обвивает хвостом свое дитя и прижимает ее к себе, укрывая под мощным защитным пологом крыла, лишая Аллюм вида на небо.
Это не наказание.
Если она этого не сделает, Аллюм уснет в печали, как бывало прежде. Глядя на луны, рядом с которыми, как она считает, ей никогда не гнездиться, наблюдая за игрой других, а не ощущая, как сильно ее любят.
Несмотря на сердитое гудение в знак протеста, Аллюм смягчается, утыкается носом в тепло, ее большие глаза подернуты дымкой длинных сонных морганий. Она зевает так широко, что в глубине горла виден крошечный бутон синего пламени, а затем прижимается головой к светящейся шкуре Другого, ища утешения.
Все внешние звуки затихают, когда Иная приглушает свой свет и расправляет крыло, окутывая Аллюм; она поворачивает голову, чтобы осматривать вход в нору. И ждет… дольше, чем обычно.
К тому моменту, как до входа доносится мягкий топот ног, Иная уже напряжена от беспокойства: что-то случилось.
Эллюин входит, сжимая кулаки, с новой стрижкой, которая делает ее чуть старше своих двенадцати фаз и обрамляет лицо, озаренное лунным светом. Все еще по-детски мягкое, но напряженное от…
Гнева?
Боли?
Иная замирает.
Если кто-то причинил вред ее Малышке, то оставшиеся удары его сердца сочтены. Иная выследит этого врага, сорвет кожу с его костей, а затем скормит нежное мясо своим детям. Она полакомится тем, что останется, а затем будет хвастаться его кровью еще много восходов.
Она.
Будет.
В ярости.
Эллюин не поднимает глаз, собирая свою отороченную мехом одежду; она перелезает через край гнезда, минуя сжимающееся крыло Иной, и глубоко погружается в защитные объятия. Она устраивается рядом с Аллюм, забивается среди ее отростков и замирает.
Помедлив, Иная придвигается ближе, вдыхая аромат Эллюин и выдыхая струю воздуха на нежную кожу у нее на затылке.
– Я устала, – говорит она голосом, более пустым, чем пустые участки неба.
Иная склоняет голову набок, гадая, не поранилась ли Малышка, когда ей остригли волосы. Столько отрезать от самой себя должно быть… болезненно?
Она не любит использовать их связь, чтобы выведывать то, что Эллюин чувствует в глубине души, но, учитывая такое необычное поведение, она считает это оправданным.
Она открывается и оказывается захлестнута ледяным потоком…
Скорби.
Рыча, Иная толкает Эллюин так сильно, что даже Аллюм шевелится, прежде чем они снова связываются в тугой узел, не оставляя Малышке иного выбора, кроме как отклониться назад.
Иная дует на лицо Эллюин, пока та не открывает глаза и не смотрит вверх. В тот момент, когда их взгляды встречаются, лицо Эллюин искажается.
– Мой брат. Он… – Она зажмуривается, роняя две слезы и задерживая дыхание, словно пытается задушить печаль.
Другой снова подталкивает ее.
Когда Эллюин открывает глаза, в них пылает гнев, подогреваемый синим пламенем боли. – Он сказал мне, что хотел бы, чтобы я оставила его там умирать, – выдавливает она сквозь дрожащие губы. – Он больше никогда не разговаривает – ни разу с тех пор, как мы вернулись из Нетерина – и это те слова, что он выбрал?
Только когда Аллюм издает резкий жалобный звук, Иная понимает, что ее малышка проснулась. Вероятно, чувствуя ту же боль, ведь она никогда не видит своего названого брата; он настолько сломлен, что не может подняться со своего гнезда в большом черном остроконечном доме, где живет кровь Эллюин.
В такие моменты Иная жалеет, что не звучит на той же волне, что и ее Драгоценная Малышка. Если бы она могла, она бы сказала ей то, что знает сама: ее старшая кровь, как бы он ни был сломлен, не всегда будет чувствовать себя так.
Он снова познает счастье.
Другой плотнее обвивает хвостом и Эллюин, и Аллюм. Прижатые друг к другу, они сворачиваются, как две половинки маленькой луны, пока Другой рокочет дыханием – убаюкивающий звук, который в конце концов достигает цели, погружая обоих детей в тихий сон.
Но Иная не спит. Не тогда, когда весь ее мир укутан под обширным щитом ее крыла, а груз их печали давит на ее собственную грудь. Вместо этого она смотрит на темное небо, освещенное ее гнездящимися собратьями; теми, кто нашел свое вечное место для сна над всем этим.
Не в первый раз она задумывается о той серебряной ленте, что всплеснула перед ней все те восходы назад. И дар, и проклятие – быть связанной с приливами и отливами судьбы, что летит лишь в одном направлении, никогда не замедляясь. Особенно в такие моменты, когда она мечтает, чтобы время замерло.
Даже будучи обремененной печалью своих любимых, возможность утешить их – это драгоценный дар. Ведь таких возможностей крайне мало, и они не всегда будут держаться вместе, как сейчас. И не всегда у них будут друг друга.
Но у них естьэтот момент.
Это «сейчас».
И поэтому Иная сжимает кольца, зная, что эта защитная боль – епитимья любви, наслаждаясь каждым ударом сердца, что просачивается сквозь время слишком быстро.
– Ты когда в последний раз спал? – спрашивает Пирок..
– Ты когда в последний раз спал? – спрашивает Пирок откуда-то из кухни, гремя столовыми приборами.
Я откидываюсь на спинку и тру зудящие глаза.
– Сам знаешь, мне нужно меньше, чем остальным.
– И все же. Я бы отдал немало золота, чтобы увидеть…
– Я не собираюсь вышибать дверь наверху, чтобы спать в комнате, где мне явно не рады, иначе Рейв не заперла бы меня снаружи.
Что-то с глухим стуком падает на стол передо мной.
Я открываю глаза и вижу миску с рагу и толстый пласт лепешки дахпа. Вдыхаю густой аромат мяса колк и южных специй.
Хм.
– Спасибо… – Живот сводит от голодного предвкушения, я подаюсь вперед, хватаю ложку и зачерпываю подливку. – Ты сам это сделал?
– Скука обходится дорого, – бормочет Пирок, затем плюхается на сиденье, используя руку как подушку. Щелкнув крышкой на своем вилде, он нашептывает заклинание, и огненный шар срывается с пальца, взмывая высоко вверх. – На вкус, наверное, как задница, так что не обольщайся.
Я отправляю ложку в рот – вкус настолько насыщенный и сытный, что язык покалывает. С трудом сдерживаю стон, когда кусочек мяса тает во рту, стоит лишь слегка надавить.
– Ты чертовски неправ. Это восхитительно.
– Наверное, просто повезло.
Я замираю с очередной ложкой на полпути, пока он гасит огненный шар, выуживает с пола бутылку и делает глубокий глоток. – Хочешь поговорить о том, что тебя гложет?
– Не-а, – отвечает он, делая акцент на букве «п».
– Это связано с…
– Именно.
Ясно.
Пока я ем, в воздухе повисает тишина. Половина миски пустеет за то время, пока он осушает половину бутылки с трактирным варевом.
– Что ж, – бормочу я, зачерпывая еще один увесистый кусок мяса, – что бы тебе ни потребовалось сделать, чтобы облегчить душу, знай – я поддержу.
– Если ты и дальше будешь разрешать нам идти на все четыре стороны, то скоро останешься в одиночестве, – бубнит Пирок, создавая еще один огненный шар, который вертится на кончике пальца.
Справедливое замечание.
– Кстати об этом. – Я киваю на пустой табурет Роана; Книга Пустоты все еще лежит открытой на кухонной стойке. – Он не обмолвился, куда направляется?
– Ни слова. – Пирок подбрасывает огненный шар так высоко, что тот едва не касается потолка. – Просто замер в тот момент, когда ты начал колотить сапогами по порогу. С тех пор как Рейв положила книгу, он не отходит от нее ни на шаг. Даже в уборную с ней таскается.
Я хмурюсь, прожевывая кусок дахпа.
Пирок склоняет голову набок, и брови взлетают так высоко, что почти теряются под мощной копной растрепанных волос. – Тебе не показалось странным, что он просил твой плащ? Он и так был в плаще, который даже не снимал с тех пор, как прибыл сюда. Уверен, на нем есть руны от холода, так что дополнительная защита ему была ни к чему.
Следующий кусок застревает у меня в горле, когда до меня доходит. – Вот мелкий…
Дверь со скрипом открывается, впуская порыв ледяного ветра.
Роан проскальзывает внутрь с моим толстым черным плащом, перекинутым через руку, даже не пытаясь делать вид, что ничего не случилось. Он не встречается со мной взглядом, пока вешает плащ на крючок и стягивает сапоги.
Он отряхивает снег с кудряшек и проходит через комнату, сжимая губы в фирменной виноватой улыбке. Такое выражение лица обычно сопровождает признание, которое заставит меня либо взбеситься, либо впасть в отчаяние, либо – что вероятнее всего – испытать все три чувства разом.
Я кладу ложку в почти пустую миску и складываю руки на груди, ожидая.
Роан забирает Книгу Пустоты и выкладывает ее на массивный стол, затем садится напротив, поправляя очки. Я вскидываю брови, когда он наконец поднимает на меня взгляд. По крайней мере, у него хватает совести выглядеть смущенным, когда он протягивает банку с Боргом, зажатую между пальцами.
Пирок фыркает и садится, качая головой. – Я еще недостаточно пьян, чтобы разбираться с твоим дерьмом, – бормочет он, затем поднимает бутылку и прикладывается к ней.
Мне самому хочется сделать то же самое – изучаю осунувшееся лицо Роана и темные круги вокруг его зеленых глаз: Борг только что разнес его в пух и прах. Если я чему-то и научился, так это тому, что не стоит кормить свежее накормленного вейфа, если только от этого не зависит твоя жизнь. Когда они не голодны, то ведут жесткую торговлю.
Я протягиваю руку и выхватываю банку Борга. – Я думал, ты поумнее.
– У меня острый ум, но здравого смысла – ноль, – пожимает плечами Роан. – Ты же знаешь.
По крайней мере, самокритичен.
– Он дал тебе то, что ты хотел? – Я прячу банку в карман и киваю на книгу. – Секрет расшифровки, полагаю?
Роан выдает короткий смешок и пододвигает книгу ближе к нам с братом. – Я не был настолько амбициозен. Взгляни, и поймешь почему.
Пирок встает быстрее, чем я когда-либо видел. – Пас, – говорит он, не отрываясь от бутылки, и плетется на кухню с видом стоика, отрекающегося от мира.
Я вздыхаю и пододвигаю книгу пустой кружкой, чтобы лучше рассмотреть…
Меня затягивает в пергамент с такой скоростью, что желудок подкатывает к горлу. Я погружаюсь в бесконечное сплетение серебряных нитей, которые движутся и извиваются. Словно клубок змей, они переплетаются, образуя резкие фигуры и последовательности.
Линии изгибаются в локти, заостряются в клинки, способные разрезать все на пути, а затем быстрее, чем успеешь моргнуть, снова смягчаются в плавные, драматичные изгибы. Я почти замечаю знакомую руну, но все снова приходит в движение, путаясь в новом направлении.
Я сужаю глаза, пытаясь сосредоточиться, и мышцы вокруг них напрягаются так сильно, что кажется, будто их выкручивают —
Я отталкиваю книгу на другой край стола, чувствуя, как живот снова скручивает – на этот раз от позыва вывернуть содержимое миски наружу. Я до тошноты ясно осознаю, почему Роан так исхудал за последние несколько деев.
Если я еще хоть раз посмотрю на еду так же, это будет чудо.
– Ты уволен, – бормочу я, пытаясь размять ноющие глаза.
Пирок усмехается, зачерпывая рагу прямо из горшка той самой ложкой, которой, вероятно, кормил меня. – Я знал, что это ловушка, – говорит он с набитым ртом.
Мягко сказано.
– С ней что-то не так. – Я расправляю плечи, чтобы подавить приступ тошноты. – Я видел копии этих страниц. Они совсем не так выглядят.
– Именно, – Роан оживляется больше, чем за все прошедшие циклы, и подпрыгивает на сиденье, словно пружина. – Великий Канцлер не лгал, поврежденные страницы действительно есть. Но он не упомянул перед всем миром, что они показали лишь сжатую версию того, что на самом деле изображено на каждом развороте. Уверен, ты заметил: гравюры на этой странице кажутся бесконечными. И так на каждой. Я уже записал более шестнадцати тысяч рун, которых раньше никогда не видел, а ведь я едва успел поднять обложку.
– То есть ты хочешь сказать…
– Совет трех лишь поцарапал поверхность этой штуки. Да.
Кровь стынет в жилах.
– Могу ошибаться, – продолжает он, – но мне кажется, эта книга обладает бесконечной силой, вырезанной из волокон чего-то, что я никогда раньше не видел. Нигде. Как будто она не из нашего мира. Я… – он морщится, словно прожевывая следующую фразу. – Не смейся, но теперь я верю Совету трех каждой частицей своей души. Что Бог Эфира написал эту книгу.
Во мне не кипит ни капли юмора. Напротив, от этого утверждения по спине бегут мурашки.
Я использую осколок скрипи, чтобы захлопнуть книгу, затягиваю ремень поверх обложки и скольжу взглядом по темному, кожистому материалу, похожему на карман в далекие небеса.
В иное место.
– Не могу не согласиться, – бормочу я, хмурясь, глядя на серебряную саблю, прикрепленную к ремню и тускло поблескивающую в полумраке. – Думаешь, Тройной Совет изучал книгу, приберегая руны на потом? – Добавляю сквозь зубы: – Может, для грядущей войны?
– Трудно сказать. Расшифровка доказывает… ну, что это почти невозможно. Чтобы просто вывести руны, нужно уметь концентрироваться долгое время, не извергая содержимое желудка, не моргая и не теряя сознания. И даже тогда битва едва началась. Это как охота на согласные и гласные. Их еще нужно соединить в слово, не говоря уже о гравируемом предложении.
– Что ж, считай, мой запас способностей исчерпан, – бормочу я, отодвигая остатки рагу подальше из поля зрения. – Наверное, тебе не повезло найти закономерность, по которой защищена Цитадель?
Он морщится, глядя на меня поверх очков. – При таком ограниченном времени… нет.
Разочарование наваливается на грудь тяжелым камнем.
– Но…
Я вздыхаю. – Началось.
– …пока я был в темнице Цитадели, я встретил вейфа, которому было что сказать о молодом протеже, которого Тайрот обменял Совету трех ради их благосклонности. По-видимому, паренек проводил с книгой огромное количество времени и научился безопасно ее изучать. Уверен, именно он наложил руны на арки.
– Мы не вернемся в Ботайм, Роан. Ни за что.
– Он сейчас не в Ботайме. – Озорная ухмылка возвращается, подобно медленно поднимающейся авроре. – По словам Борга, он в Боггите.
Хм.
– Ты знаешь почему?
– Борг сказал, что пацан отказался переводить дальше. Нашел рычаг давления и потребовал позволить ему попытаться добыть яйцо Молтенмо в обмен на свои услуги.
На губах играет слабая улыбка. – Что за рычаг?
Роан пожимает плечами.
– Сколько ему лет?
– Чуть меньше девяти фаз.
Умный малый.
– Ну, Боггит огромный. – Я подхожу к пристенному столу и выдвигаю ящик, чтобы перебрать свитки карт, пока не нахожу нужную. – Ты знаешь, где он разбил лагерь?
– Это все, что я знаю. И, по-видимому, один из членов Тройного Совета нашел способ блокировать его от получения ларок, а значит, мы не можем даже отправить ему весточку и попробовать проследить ее. Но у меня есть план, как его выследить. Для этого требуется…
– Если ты хочешь что-то взорвать, то нет. – Он открывает рот, чтобы возразить, но я его перебиваю. – Особенно если тебе нужна моя чертова кровь.
– Никаких взрывов. Мне нужна только моя кровь, медные листы, припой, пергаментная ларка, чешуя эал, семенная коробочка растения дука, подкрылок жука карани, два помета от…
– Мы отправимся в путь, как только Рейв проснется.
Роан подскакивает в ту же секунду, хватает книгу и вылетает за дверь, пока я не успеваю даже расправить карту на доске скрипи, прижав углы пустыми кружками и бутылками. Я изучаю чернильные линии, взгляд останавливается на широкой полосе древнего леса к северу от Боггита, раскинувшегося между местами гнездования и горными хребтами, в которых мы укрылись.
Лес Хартор.
Последнее пристанище для многих, кто ступает под сень этих массивных деревьев по пути к гнездам Молтенмо, но в то же время – единственный возможный путь к местам нереста, если не приближаться слишком близко к стенам с любой из сторон.
– Раз уж мы направляемся в ту сторону… – Я вытягиваю клинок из ножен и изучаю скопление островов в болотах. – Там, по-видимому, находится лунный осколок прямо… здесь, – бормочу я, вонзая клинок в карту так глубоко в доску скрипи, что оружие остается стоять вертикально.
Я не замечаю, что Пирок навис надо мной, пока он не произносит: – Неудачно. Не уверен, что кто-то когда-либо успешно грабил гнездо так близко к центру.
Я складываю руки и упираюсь в них подбородком. – Я боялся, что так и есть.
Чтобы добраться до осколка, мне придется проложить каменную дорожку. Что вызовет вибрации, которые заметит каждый гнездящийся зверь в округе. Это при условии, что гнездящиеся самки не учуют мой и Райгана доминирующий запах в ту же секунду, как я ступлю на берег, и не начнут визжать, призывая самцов растерзать меня.
Я многое могу вынести, но гром из разъяренных территориальных Молтенмау станет моим концом.
– Постой… это ведь та самка со стерильным яйцом?
Я киваю. – Ее самец устроился на отдых прямо над ней. Если он сорвется во время грядущего спада, велика вероятность, что осколок будет уничтожен.
Кожа покрывается мурашками от приближения Рейв еще до того, как я слышу звук ее шагов.
Следующий вдох – весь состоит из нее.
Я оборачиваюсь, вскинув бровь: она спускается по лестнице, закутанная в жемчужный плащ, который я ей подарил; визор опущен, скрывая пол-лица.
То, как она носит этот спадающий каскадом материал… Напоминает крылья Мунплюма, волочащиеся следом, пока она направляется к кухне без единого признака узнавания. В ее движениях есть хищная плавность, от которой я выпрямляюсь.
Она осматривает рагу, приготовленное Пироком, хмыкает, что звучит как неодобрение, затем захлопывает крышку и принюхивается, пока рука не ложится на охладительный ящик. Она сдвигает каменную крышку и начинает там копаться.
– Похоже, кто-то жалеет о вчерашнем состязании в пьянстве, – шепчет Пирок себе под нос, затем поднимает бутылку в воздух и выкрикивает: – Готова к следующему раунду, Рейв? Или признаешь поражение?
Она издает низкий рокочущий звук, от которого внутри меня все дрожит.
Пирок усмехается, хотя я не свожу глаз с Рейв: она вытаскивает глиняную емкость, набитую сырой вырезкой колк, которую я планировал приготовить для пиршества.
Я ожидаю, что она попросит меня разогреть плиту. Вместо этого она направляется к нам, падает на место, освобожденное Роаном, и поднимает крышку, открывая несколько длинных кусков розового кровавого мяса, в которых начинает копаться голыми руками.
Улыбка сползает с лица Пирока.
Он садится, вскинув брови. – Это… – Он осекается, когда Рейв подносит кусок мяса ко рту и вгрызается в него зубами, жуя. Стон. – О-очень хорошее мясо, чтобы есть его… сырым. И руками, – заканчивает он, бросая на меня взгляд, который говорит об одном:
Какого черта.
Я склонен согласиться.
Рейв хмыкает, проглатывает, хватает второй кусок поменьше другой рукой и чередует их. Кровь стекает по подбородку, она пирует с первобытной свирепостью, которую я видел лишь однажды.
На лугу, сразу после того, как Лири прикончила того бара.
Может, у нее развился вкус к сырому мясу?
Я упираюсь локтями в колени и подаюсь вперед, сцепив руки, наблюдая, как она расправляется с целым куском, прежде чем вскинуть бровь: – Голодная, Лунный свет?
– Желудок Драгоценной зарычал, как зверь. Слишком много яда. Мало мяса. – Все еще сжимая другой кусок, она тыльной стороной ладони сбивает одну из пустых бутылок Пирока, и та катится по столу. – Голод порождает слабость. Я помогаю.
От ее тона по спине пробегает холодок, и я встречаюсь взглядом с Пироком.
Рейв бросает недоеденное в контейнер и подносит его к губам, делая глубокие шумные глотки собравшейся крови.
Пирок морщится. Он открывает рот, явно собираясь что-то сказать, но я останавливаю его жестом.
– Пойду выверну желудок в уборную, – бормочет он, затем подскакивает, оставляет бутылку на столе и направляется к умывальнику быстрее, чем я видел за последние несколько деев.
Ожидаю, что Рейв это прокомментирует.
Вместо этого она кладет контейнер на колени и возвращается к пережевыванию мяса, указывая окровавленным пальцем на мой вонзенный клинок. – Почему это крошечное оружие пытается зарезать стол?
– Я использовал клинок как маркер на карте.
Ее холодный взгляд охотится за мной из-под вуали, кровь все еще капает с ее губ, когда она произносит: – Что эта карта сделала тебе, спутник моей Драгоценной?
Спутник моей…
– На той возвышенности есть гнездо, в котором лежит стерильное яйцо, – говорю я, чувствуя, как нечто внутри побуждает использовать самый мягкий тон, на который я способен. – Согласно надежному источнику, там также лежит лунный осколок.
Рейв застывает, как изваяние. Остатки моего рагу покрываются инеем, мой следующий выдох – облачко пара.
– От какого павшего зверя этот лунный осколок?
Хотя я не вижу ее глаз, я чувствую холодный разрез ее взгляда. Будто клинок вонзился глубоко в душу, грозя перерезать что-то жизненно важное.
– Слатры…
Она вскакивает так резко, что контейнер гремит по столу, а куски мяса разлетаются, забрызгивая карту кровью. – Мы идем сейчас, – отрезает она с таким первобытным авторитетом, словно невидимый зверь оскалился, и клыки зависли над уязвимой кожей моей шеи.
Она пошатывается. Единственное предупреждение, прежде чем ее колени подгибаются.
Я облетаю стол и подхватываю ее, прежде чем она падает, прижимая к себе, пока она тяжело дышит. Будто она только что убежала от кого-то и только сейчас нашла момент, чтобы наполнить легкие воздухом.
– Рейв?
Она откидывает капюшон и визор, щурится на меня мгновение, прежде чем глаза расширяются, вся краска сходит с ее щек, и она лихорадочно осматривает меня. Она отстраняется и хватает меня за руки, пересчитывая пальцы, прежде чем выдохнуть с чем-то вроде… облегчения?
Странно.
– Все в порядке? – Я касаюсь ее щеки, проводя большим пальцем по брови —
Она высвобождается и встает, оставляя мои руки мучительно пустыми. – Я… ходила во сне. Иногда со мной такое бывает. Должна была предупредить.
Я хмурюсь.
На коленях рядом со столом я наблюдаю, как она щелкает языком о небо, ее взгляд опускается на беспорядок, который она устроила. Заметив кровь на руках, она закатывает глаза, затем хватает бутылку Пирока со стола и делает пять длинных глотков, не переводя дыхания.
– Рейв?
Она с грохотом ставит окровавленную бутылку на стол, вытирая рот тыльной стороной руки. – М?
Она отвечает, даже не взглянув в мою сторону.
– Что происходит?
– Ничего. – Она указывает на мой клинок. – Зачем маркер?
Я поднимаюсь, скрещиваю руки на груди и сканирую ее с головы до пят; каждый мускул, кажется, готов в любой момент сорваться с места. Словно она стоит на окраине деревни, ожидая первой стрелы от приближающейся армии, идущей через Туманы.
Я продолжаю смотреть, надеясь, что она встретится со мной взглядом, но она, кажется, намерена изучать карту, осматривая ее так, будто видит впервые.
Я медленно выдыхаю. – Он указывает на местоположение лунного осколка.
Она замирает, как и раньше. Когда наконец смотрит на меня, ее глаза светятся. – В Боггите?
Я киваю.
– Ты планируешь забрать его?
– Я никогда не прощу себе, если не попробую.
– До спада?
Еще один кивок. – Мой долг перед королевством и так тянет меня в ту сторону, что открывает отличную возможность. – Пара секунд напряженной тишины, прежде чем я произношу тихо и медленно: – Если я не смогу его достать… есть большая вероятность, что он будет потерян навсегда. И Слатра никогда не станет прежней.
