Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"

Автор книги: Сара А. Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 48 страниц)

Лезвие холодит горло – уверенно. Наготове

Лезвие холодит горло – уверенно. Наготове.

Одно неверное движение, и я труп. В этом я не сомневаюсь.

Сидя на пятках среди мехов, я держу руки по бокам, вглядываясь в расширенные зрачки Рейв, но не вижу ни капли узнавания. Второй раз за два дея она бросается на меня с клинком. Только теперь все иначе.

Ее оборонительная поза… пропасть между нами… это пустое смирение, что застыло в ее глазах прямо перед тем, как она рванула ногу, выхватила нож из сапога и рванулась вперед с рыком на губах…

Она принимает меня за кого-то другого.

– Лунный свет. Это я.

Ее взгляд дрогнул.

Я медленно поднимаю руку и накрываю ее ладонь. Рейв вздрагивает, сканируя мои черты, словно судорожные мазки кисти.

– Это Каан.

Жесткость тает на ее лице. Она делает резкий, судорожный вдох, расширившимися глазами уставившись на лезвие, до сих пор сжатое в кулаке.

Краска отливает от ее щек.

Она отпрянула, швырнув оружие, будто оно из огня. Клинок зазвенел по полу, позабытый, пока она смотрит на меня – не мигая. Не дыша.

Я тянусь к ней…

Она вскакивает и устремляется в ванную, исчезая в ее глубине… оставляя дверь настежь.

Приглашение я принимаю.

Скрипит кран, шум льющейся воды заполняет комнату, пока я сползаю с лежака и направляюсь к ванной, нарочито громко ступая – не хочу пугать ее так, чтобы это закончилось моим безвременным убийством.

Я прислоняюсь плечом к косяку, скрестив руки на груди, и вижу ее согнувшейся над каменной чашей, руки упираются в края. Растрепанные волосы закрывают лицо, не давая даже мельком увидеть ее черты.

Тишина густеет. Я был бы рад переждать ее, пока она не будет готова говорить, если бы не одно «но»: она царапает и без того израненную кожу по бокам ногтей.

– Рейв…

– Когда мы были в Домме, ты сказал, что Эллюин связана с… другим. Верно?

Сердце замирает – будто слова развернулись и ударили меня в грудь.

Она вспомнила Тирота? Это тот самый момент, когда она посмотрит мне в глаза и повторит те же слова, что когда-то нацарапала на жаворонке? Слова, которые я и так ношу в сердце: я никогда не буду достаточно хорош для нее. Достаточно силен.

Достаточно.

– Верно.

Она молчит так долго, словно я лежу на дыбе, и мои конечности тянут до предела, а пульс колотит так сильно и быстро, что голова идет кругом.

– Лунный свет, поговори со мной. Пожалуйста.

Она убирает волосы за уши, зачерпывает воду и плещет себе в лицо. Капли все еще стекают по носу, когда она немного выпрямляется, встречаясь со мной взглядом в украшенном зеркале над туалетным столиком, словно черпая в нем силы. То, что я едва могу оценить, будучи опустошенным ее ледяными очами.

В этих глазах – целая бездна мучений.

– Она все еще любила тебя, Каан. – Голос срывается на конце. Будто цепляется за крючок, который одновременно проходит сквозь мою грудь, прокалывает сердце и вырывает его из грудной клетки. – Ты должен знать, – выдавливает она сквозь дрожащие губы, – она любила тебя всем сердцем.

Слова все еще эхом отдаются в ушах, пока я смотрю в пол и закрываю глаза, уверенный: ничто прежде не распарывало меня так чисто.

Ничто не обескровливало так чертовски сильно.

Я даю себе миг, чтобы успокоить бешеный ритм сердца и обрести вид, достойный ее признания. Только когда чувствую, что земля больше не уходит из-под ног, я прочищаю горло и снова встречаюсь с ее отражением.

– Ты… помнишь?

Между бровей ложится едва заметная складка, прежде чем она опускает взгляд на воду, кружащуюся в чаше.

– Не особо. Момент был мимолетным. Скорее чувство, чем что-то еще.

Ложь срывается с ее языка слишком легко, но то, как закрывается ее тело, противоречит словам – плечи подаются вперед, подбородок опускается. То, как она прерывает зрительный контакт, прежде чем преподнести эти слова, словно ложку сладкого сиропа.

Я не принимаю это на веру. Двигаюсь вперед, пока не встаю прямо за ее спиной, и тянусь, чтобы закрыть кран. Затем беру ее руку в свою.

Я тяну – она не двигается.

Тяну снова.

На этот раз она идет – возвращается со мной к лежаку, где ложится на бок, отвернувшись от окна. Странно, учитывая, как она любит снег.

Я снимаю с нее сапоги, укладываюсь позади, а затем притягиваю так близко к груди, что могу следить за каждым ее медленным вдохом, окутывая руками и всем телом. Хоть она и обмякает, переплетая свои ноги с моими, тяжелое молчание заполняет комнату.

– Хочешь поговорить о…

– Это уже ушло, – говорит она монотонно. Словно дерево, с которого содрали кору.

Ушло…

Утверждение впивается когтями глубоко внутрь.

Я снова закрываю глаза, даю себе минуту, чтобы совладать с собой, прежде чем поцеловать ее в макушку. Понимаю: говорить ей правду о прошлом бессмысленно, когда она, похоже, сама пытается откопать ее. Может, глотает по одной едва перевариваемой истине за раз, ровно столько, чтобы не захлебнуться.

Вместо этого я прижимаю ее крепче, чем когда-либо, и напеваю Песню Тихих Солнц, пока снег колотит в оконные стекла, а холодные тени в комнате кажутся гуще, чем прежде. Словно смыкаются вокруг нас.

Или, может, дело не в тенях, а в откровении, что она все еще любила меня. То, что жаворонок, оставленный в моем люксе, не удосужился повторить.

Она. Любила. Меня. И все же вернулась в Тень.

Связанная с моим братом.

Консумировав брак.

У этой загадки лишь один ответ, очевидный по тому, как она отвела взгляд, прежде чем солгать мне сейчас, превращая то, что выкопала, в нечто более приятное на вкус.

Жаворонок Эллюин был ложью, в которую я слишком легко поверил, – попыткой защитить меня от чего-то, что она явно сочла хуже разбитых сердец. Меньшее из двух зол.

Так что же это было?

Мучительная мысль завязывает внутренности узлом, пока истощение, наконец, пробивается сквозь действие ягод джитунга, которыми Роан меня напичкал, и утягивает в темноту.

Моя ржавая металлическая миска скользит между прутьями, еда расплескивается по..

Моя ржавая металлическая миска скользит между прутьями, еда расплескивается по сторонам, пока посудина с грохотом не останавливается – почти пустая, оставляя за собой лишь горстку серого мяса и крошки плесневелого хлеба.

Забившись в угол камеры, я широко улыбаюсь. Совсем не искренне.

– Спасибо! – щебечу я вслед мужчине в маске, который проносится по темному туннелю за решеткой моего заточения.

Хорошие манеры важны. Особенно когда очарование охраны может оказаться моим единственным шансом на свободу.

Неважно, что мне чертовски хотелось бы проклинать этого ублюдка до тех пор, пока у него кровь не закипит в жилах за всю ту дрянь, что мне приходилось жрать. Если мое счастливое маленькое спасибо заставит его хотя бы замедлиться, бросить взгляд, хотя бы разок вдохнуть воздух в мою сторону… это уже шанс.

Я наблюдаю за ним сквозь прутья своей камеры, затем следующей, еще одной, чувствуя, как надежда угасает, когда он скрывается из виду.

Черт.

Я начинаю считать – от одного до пятидесяти. Жду, чтобы убедиться: он ушел. Только когда я уверена, то приподнимаю обтрепанное одеяло, накинутое на плечи, и показываю маленького жаворонка, лежащего на боку в нише, созданной моими свернутыми ногами.

– Попробую еще раз в следующий обход, – шепчу я. – Но, черт возьми, ты должна нырять быстрее, когда слышишь его приближение. Он чуть не увидел тебя. Это был наш самый опасный момент.

Она виляет хвостом, словно говоря: ну… зато не увидел же, та-а-ак что…

Я вздыхаю, беру ее на ладонь и подношу к самому лицу, пока ее клюв почти не касается моего носа. – Если возникнет опасность, ты должна улетать так быстро, как сможешь. Понимаешь?

Она не двигается. Молчаливый протест, который впечатлил бы меня в других обстоятельствах. Но сейчас речь о ее безопасности.

– Я серьезно.

Ни малейшего движения.

– Ты слишком упряма для своего же блага.

Буквально.

Я подношу ее ближе, хмурясь, пока разглядываю ее разрывы, пятна, зазубрины на клюве. – Это ты так умудрилась стать такой побитой и окровавленной? Из-за упрямства?

Она шевелит крыльями.

По крайней мере, она честна с самой собой.

Она повторяет движение, на этот раз гораздо активнее, хлопая крыльями. Понимаю, что она совсем не была честна, а просто просилась поиграть.

– Ладно, ладно. Но только потому, что ты так мило просишь, – бормочу я, высоко поднимая ее, и замираю. – Вообще-то, сначала тебе нужно нормальное имя. – Я снова подношу ее к лицу. – Я не могу вечно называть тебя маленьким жаворонком. Ты больше, чем просто жаворонок. Ты —

Следующее слово застревает глубоко в горле.

Я прочищаю его, улыбаясь ей, лежащей на боку у меня на ладони.

– Особенная.

Она так долго не двигается, что я начинаю гадать, ответит ли она вообще. Но затем, одним взмахом крыльев, она разворачивается, демонстрируя буквы на боку своего плиссированного брюшка:

Ней

– Это ты? – Я поворачиваю руку так, чтобы она снова смотрела на меня. – Хочешь, чтобы я называла тебя Ней?

Она хлопает крыльями, всего один раз. Это похоже на кивок.

Ком в горле становится таким плотным, что трудно сглотнуть.

– Ну, хорошо, тогда. – Я прочищаю горло и поднимаю ее повыше. – Готова, Ней?

Снова подергивание.

Я набираю полные легкие воздуха и дую на нее с такой силой, что она слетает с ладони и кувыркается в воздухе. Наконец, она расправляет крылья, выравнивается и начинает кружиться в радостном полете, отчего мое сердце сжимается от боли.

– Ты такая чудесная крошка, – шепчу я, наблюдая, как она танцует среди лун, нацарапанных на потолке – большинство из них черным углем, лишь чуть темнее самого камня.

Но я их вижу. Могу различить созвездия давно погибших драконов.

Ней натыкается на рисунок Слатры (Slatra), и все связки в груди натягиваются так сильно, что, кажется, я сейчас лопну.

Закрыв глаза, я прикладываю руку ко лбу и касаюсь Эфирного камня.

– Hov ahka nuieljuak. Hov-at haquil. Nuieljuakui taf maruli.

Я люблю тебя. Я здесь. Ты не одна.

– Fuirten looik-whíle hov.

Я выживу.

Я смотрю вниз на еду, разбросанную по полу, и живот скручивает от боли.

Похоже, пора, черт возьми.

– О, посмотрите на это! – Я шаркаю вперед, чтобы осмотреть свое скудное подношение, которое за этот дей обзавелось еще парой пятен плесени. – Целый банкет! С чего бы начать? – Я подбираю твердый кусок теста, которым можно было бы ранить человека, если швырнуть посильнее. – Буханка луита? С… – я разламываю ее, обнажая внутри зеленые прожилки плесени, – кусочками фруктов нуи! Какое угощение. А еще жареные в сахаре корни канита на гарнир? – говорю я, размахивая палкой, которая подозрительно напоминает чей-то вареный палец. – Мое любимое.

Как всегда, Ней игнорирует меня, пока я играю в эту игру: «убеди себя, что не собираешься съесть что-то протухшее». Я ее не виню. Испанский стыд – тяжкое бремя.

Я уже почти убедила себя, что у меня текут слюнки, когда тянусь за куском мяса с пола —

Я замираю, взгляд цепляется за осколок кости, торчащий из серой плоти.

Смешок вырывается наружу, хотя я тут же прижимаю ладонь ко рту, чтобы подавить звук.

Надо было поблагодарить того дурака, который швырнул мне миску, с куда большим энтузиазмом.

Я хватаю мясо, зубами отрываю кусок, пережевываю дикий привкус и заставляю себя проглотить, отчего желудок скручивает. Уверена, Пах пришел бы в ужас, увидев, как я ем – с грацией дикого зверя.

Было время, я бы дрожала от одной мысли об этом, но сейчас? Это лишь подстегивает меня голодной яростью.

Если он решит проявить свой гиперопекающий характер и каким-то чудом выяснит, где я – пошлет армию на мое спасение – меня радует едкая мысль, что он увидит меня такой:

Замарашкой. Зверем. Совсем не по-принцессам.

Диким позором для имени Вейгор.

Я счищаю зубами последние остатки мяса с кости, пока Ней порхает над головой, словно чертит в воздухе контур короны. – Это поможет нам выбраться отсюда, Ней. – Я поднимаю добытое сокровище – чуть длиннее моего большого пальца, с отверстием посередине, полным костного мозга.

Идеально.

Я зажимаю ее губами и высасываю содержимое, сметая солому в сторону. Ползаю по полу, выискивая…

Вот оно.

Я провожу пальцем по тонкому каменному выступу, об который поранила ногу некоторое время назад, и кладу кость сверху – параллельно.

Ней пикирует, переворачивается на спину и парит над землей с открытым брюшком, пока я подтягиваю закованную в кандалы ногу. – Обещаю, я почитаю тебе чуть позже, – бормочу я, приподнимая ступню, пока кандалы не оказываются прямо над костью. Затем опускаю ногу.

Сильно.

Ней срывается в бешеный полет, словно ее напугали до смерти.

– Прости, – шепчу я со смешком, пока она трется о мою шею, ища утешения.

Я замираю, прижимая ее к себе, и прислушиваюсь – не идут ли шаги? Не слышно ли признаков того, что кто-то услышал звук и идет с проверкой?

Тишина.

Я отпускаю ее, делаю глубокий вдох и приподнимаю кандалы. Вздыхаю с облегчением: кость раскололась ровно посередине.

Две половинки. Длинные.

Идеально.

Я поднимаю их, вскидываю высоко… и улыбаюсь.

Теперь осталось только сточить их по бокам и на концах, пока они не станут достаточно острыми, чтобы вскрыть замки на двери и кандалах. А потом – выбраться из этого лабиринта страданий.

Я приподнимаю лежак, прячу один костяной осколок под собой и начинаю тереть другой о пол – мягкое, ритмичное скрежетание. Все это время Ней игриво порхает вокруг.

Возбужденно.

– Fuirten looik-whíle ou. – шепчу я снова и снова…

Мы выживем.

Несмотря на глубокую, до костей, усталость, сон борется со мной..

Несмотря на глубокую, до костей, усталость, сон борется со мной – позволяет подобраться почти вплотную, а потом отталкивает. Снова и снова.

Виню в этом тишину, запахи, новую обстановку. В глубине души я знаю: это липкие остатки воспоминания, которое я отбросила, использовав его, чтобы задушить камень, который больше никогда не хочу видеть.

Никогда.

И все же я не могу остановить шторм в своей голове, совсем как облака снаружи…

Теперь я уверена: Эллюин была оторвана от Каана против своей воли. Она приняла решение, основываясь на нехватке знаний или под принуждением, связав себя с самцом из своих воспоминаний.

Подкуп, возможно? Хотя трудно представить что-то достаточно важное, чтобы сделать то, что сделала она. Зайти так далеко, чтобы консумировать брак, когда ее сердце так всецело принадлежало Каану.

Его грудь поднимается и опускается под моей головой, сердце бьет тяжелый ритм, приносящий мне пугающе много спокойствия – ровного и утешительного.

Живой.

Я никогда не привыкну к этому звуку. Ощущение свежее, но… древнее. Прикованное к некоторым камням, зарытым глубоко в моем ледяном озере.

Если бы я могла отсеять хорошее, впитать его, я бы это сделала. Но после увиденного – после того, как я прочувствовала удушливую тишину, что забила рот Эллюин и заставила ее чувствовать себя безнадежно пойманной в ловушку, – я не уверена, что у меня когда-нибудь хватит духа проглотить эту правду. Что я смогу смотреть на это, не желая разорвать ткань времени и закричать ей, чтобы она дала отпор.

Чтобы сражалась за Каана так же, как он сражается за все, что любит.

Я шире распластываю ладонь по его груди. Такая сильная и твердая подо мной. Надежная.

Он принял мои слова так мягко. Не обрушил на меня разочарование и даже не предложил копнуть глубже и изучить остальную часть памяти, хотя я абсолютно заслуживала правды, с которой слишком труслива, чтобы встретиться лицом к лицу.

В очередной раз он отдал мне все, ничего не оставив себе.

Я никогда не буду достаточно хороша для этого самца, но я попытаюсь.

Создатели, я, черт возьми, попытаюсь.

Где-то вдалеке пронзительный визг прорезает атмосферу – едва слышный.

Что-то внутри меня меняется так резко, что волна тошноты чуть не выворачивает мне кишки, а холодок пробегает по позвоночнику. Я напряженно вслушиваюсь, но не слышу ничего, кроме уверенного «тук-тук» сердца Каана и его глубокого, ровного дыхания.

Может, показалось?

Я закрываю глаза, пытаюсь очистить разум – уснуть, – но что-то продолжает дергать меня. Словно чувствую смену погоды, но мне нужно увидеть перемены самой: наблюдать, как набухают облака, почувствовать, как сладеет воздух, и ощутить на лице первые снежные вихри.

Жаль только, что уже метет, так что это не погода.

Любопытство берет верх.

Я целую Каана в веки – по очереди, – моля Создателей, чтобы он спал долго и крепко. Медленно, с осторожной грацией, я сползаю с лежака и застегиваю штаны, снимая остатки своей растерзанной рубахи. Натягиваю его, стараясь не обращать внимания на пятна крови и прорехи, заправляю, застегиваю ножны, а затем надеваю плащ и сапоги.

Бесшумно, как шепот, я спускаюсь по лестнице и выхожу в кусачий холод. Накидываю капюшон, ступая во двор, уже покрытый пушистым слоем нетронутого снега, который быстро проминается под моими сапогами.

Я смотрю в небо. Жмурюсь от снежинок, что тут же оседают на ресницах, вглядываясь в плотные серые облака в поисках чего-то необычного. Хотя трудно разглядеть что-то, кроме холодного, бушующего вихря белого и серого.

Я направляюсь к воротам, жду, пока невозмутимые стражники с лязгом откроют их, и выскальзываю наружу, спускаясь по тропинке, петляющей между разноцветными зданиями и заснеженными деревьями.

Деревня спит, ни души. Никаких подростков-Молтенмау, прорезающих небо визгом. Только далекий шум воды и мягкий шорох снега, которые пытаются ослабить тугой узел напряжения в груди.

Мирная тишина, которая ощущается как угодно, только не как мирная.

Пытаясь растереть странное, слегка тревожащее серебристое свечение, все еще путающееся вокруг моего запястья и пальцев, я держу уши востро. Продолжаю сканировать небо сквозь просветы в листве, замечая странные клочья тумана, спускающиеся по склонам восточного хребта. Еще недостаточно густые, чтобы скрывать призраков, но вполне способные сбить с толку любого пергаментного жаворонка, которого ненароком проглотят Движущиеся Туманы.

Ужасно некстати, учитывая грядущие лунопады, хотя, будем надеяться, новости о выходках Райгана долетят на юг не скоро.

Тропа выводит меня к широкой лазурной реке, петляющей по оврагу. Сонные прибрежные постройки выглядят как лавки, закрытые на время сна, с вывесками «закрыто» на декоративных карнизах.

Я выхожу на покрытый мхом мост, который дугой перекинут через реку, касается ромбовидного островка, стойко противостоящего бурному потоку, и перепрыгивает на восточный берег. Остановившись, чтобы опереться на перила, я пользуюсь возможностью осмотреть затянутое облаками небо; снег оседает на поднятом к нему лице, пока я наблюдаю.

Слушаю.

Что-то внутри меня слушает внимательнее.

Далекий звук взмахов крыльев заставляет мое сердце замереть, а затем оно мечется при виде чего-то, что движется среди облаков, как пятно света. Еще один визг – и маленький Мунплюм пробивается сквозь облака, сверкнув светящимися крыльями. Ее изящное бледное тело на фоне серого неба перехватывает дыхание.

Лири.

Я улыбаюсь, откидывая капюшон назад, когда троица оседланных Молтенмау вытесняет ее из облаков, загоняя в овраг под окрики наездников.

Лири наклоняется, позволяя мне разглядеть ее пустое седло, где кожа до сих пор хранит дыры от шпор Рекка, еще не заштопанные.

Она, кажется, внимательно осматривает деревню, ноздри раздуваются. Принюхивается. Ее взгляд бьет по мне с такой силой, что я чувствую это нутром; холодная дрожь пробирает до костей.

Она разевает пасть и визжит – звук, словно по стеклу проводят кучей металлических лезвий.

Наездники Молтенмау кричат что-то неразборчивое, прежде чем Лири складывает крылья и ныряет так быстро, что кажется, вот-вот рухнет в воду. Она расправляет крылья как раз вовремя, чтобы пронестись параллельно реке… прямо на меня.

Я хмурюсь, наши взгляды сталкиваются сквозь кружащий снег.

Время замирает.

Все, что я вижу – ее осыпанные блестками глаза, бездонные сферы в тени опахала бледных ресниц. Все, что я чувствую – судорожный стук сердца и тяжесть в животе, говорящую: что-то здесь не так.

Пасть Лири начинает приоткрываться, обнажая свирепые сабли-клыки и синее свечение, зарождающееся в груди… поднимающееся по горлу…

Создатели, она собирается меня изжарить.

Время срывается с места – чертовски быстро.

Я едва успеваю нырнуть на островок, перекатиться за камень и спрятаться от уничтожающей мощи, что вырывается из ее пасти. Зажимаю уши руками, когда она визжит с такой пронзительной яростью, что, кажется, содрогается сам воздух.

Глухой рокот сотрясает землю, переходя в предупреждающий рык, который может принадлежать только одному дракону.

Я отстраняюсь, глядя вверх сквозь клубы каменной пыли и снега, и как раз успеваю увидеть, как Райган стартует со своего горного уступа далеко наверху. Он вытягивается, ловя воздух, размах его крыльев настолько широк, что сердце пропускает удар – его вытянутый силуэт нависает над небом, как зазубренное пятно.

Он снова рычит – короткие раскаты, которые словно отгоняют Молтенмау, рассеивая их в сторону нор. В духе: «Я разберусь». Все бы ничего, если бы Лири не развернулась, снова не прицелилась в меня, не сложила крылья и…

Атакует.

– Пиздец, – бормочу я, понимая, что спрятаться больше негде, а времени бежать нет.

Я собираюсь воззвать к Клод, хотя на девяносто процентов уверена, что она не выстоит против пламени Мунплюма, как вдруг Райган складывается и падает в овраг с силой падающей луны.

Он хлопает крыльями как раз вовремя, чтобы вырвать Лири из воздуха, хотя ее ответный визг звучит скорее как недовольство. Ее крылья складываются, как у пойманного совмота, пока Райган мощными взмахами поднимается из расщелины, сотрясая деревню и сдувая снег с деревьев. Только когда он приближается к вершинам, он ослабляет хватку.

Лири падает на миг, затем взмахивает крыльями и ловит поток, удерживаясь. Она оглядывается на Райгана, а затем, сложив тело, ныряет – идеально обтекаемая. Как шелковое копье, пущенное в меня.

Снова.

Я стону, выбрасывая руки вперед. – Серьезно?!

Райган с шумом выдыхает дым, а затем падает гораздо быстрее ее маленького тела, подрезая ее. Перекрывает мне обзор – хотя я слышу ее «хонк».

Рык.

Ворчание.

Наконец она попадает в поле зрения, взмывая к облакам в дерганых движениях, которые заставляют меня представить кого-то, кто топает от злости. Райган загоняет ее глубокими, дугообразными маневрами, уговаривая двигаться к норам; каждый взмах его крыльев – как мощный барабанный бой. А она продолжает нырять и пикировать, словно выискивая слабые места в его защите.

Или просто спорит с ним.

Он щелкает зубами у нее за хвостом. Она огрызается, выпуская струю синего пламени ему в лицо, хотя та испаряется, не успев коснуться цели.

Едва-едва.

Он рычит с яростью двух сталкивающихся миров – звук, который вибрирует в воздухе и сотрясает землю подо мной.

Даже Клод, кажется, ежится.

Лири не дрожит, но бросает ему укоризненный «хонк», который тянется и тянется, прежде чем она ныряет в нору – и исчезает.

Сердце продолжает колотиться, как барабан, пока Райган патрулирует небо глубокими, широкими дугами, отбрасывая могучую тень на деревню, которая уже не спит… Тропинки забиты людьми по щиколотку в снегу. Натянув плащи на плечи, они смотрят вверх на суматоху осоловелыми от сна глазами, многие глядят на меня, тычут пальцем, переговариваются.

Или, может, они тычут на сломанный мост?

Я поднимаюсь, отряхивая снег и обломки с плаща, и осматриваю тот самый мост, на котором стояла до атаки Лири. Теперь он – лишь зазубренные куски, разбросанные по реке, большей частью утонувшие в ее бурлящем могуществе. Словно она приготовила свое самое разрушительное пламя и бросила его целенаправленно.

В меня.

Неприятная тяжесть сжимает грудь, заставляя чувствовать себя нервной.

Беспокойной.

Может, я и завоевала доверие Лири в Ботайме – достаточно, чтобы она была рада мне, когда была наиболее уязвима, – но, похоже, теперь она предпочла бы стереть меня с лица земли. А это значит, что я абсолютно, на сто процентов, облажалась.