Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"
Автор книги: Сара А. Паркер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 41 (всего у книги 48 страниц)
Ещё один пронзительный крик врезается в мою камеру – одну..
Ещё один пронзительный крик врезается в мою камеру – одну из многих, расположенных по периметру арены.
Я с трудом приподнимаю подбородок с груди, глядя сквозь спутанные, пропитанные потом пряди волос. Струйка крови просачивается в глаз, искажая и без того размытый вид на покрытую волдырями яму для битв впереди.
Мой взгляд цепляется за раза – согбенного и скрюченного, похожего на обожжённого, покрытого коркой фейри без ушей, носа и волос, будто всё это отгорело. Его щелевидный рот распахнут, полный ещё более зазубренных зубов, чем у дракона, а бусинки глаз устремлены на спасающуюся бегством мишень: самку фейри с пылающими рубцами по всем ногам, в чьих широких глазах застыл горячий страх. Её длинные волосы кажутся бледной полосой, пока она мчится по арене, заставляя меня представить Кизари. Не мою племянницу, как меня заставляли верить, а мою собственную плоть и кровь.
Мою дочь.
Прекрасное доказательство того, что любовь, которую мы с её мах делили, была, сука, настоящей.
Это ещё не уложилось в голове, всё ещё дрейфуя на поверхности, словно подарок, который я слишком боюсь притянуть к себе из страха, что он рассыплется у меня в руках. Потому что именно это он и может сделать.
Именно это она всё ещё может сделать.
Убегающая фейри спотыкается, и от этого движения моё нутро едва не выворачивает наизнанку.
– Вставай! – выкрикиваю я, глухо сквозь кляп.
ВСТАВАЙ!
Раза делает бросок. Сбивает её с ног, быстро наклоняет голову и вырывает кусок мяса из её ноги.
Обездвиженная, она воет. З звук, который рвёт меня на части, выбивая всхлип из моего горла, пока она царапает дымящуюся землю. Её тащат назад по зазубренному ландшафту к вулканическому бурлению, которое поглощает их обоих под аккомпанемент моих глухих криков.
Не Кизари, – напоминаю я себе снова и снова.
Не Кизари—
Но она – чья-то чужая дочь. Возможно, чья-то чужая любовь или их смысл существования.
Чьё-то чужое всё, теперь сгинувшее.
Я рву толстые железные кандалы, удерживающие меня под потолком, активируя их руны. Почти приветствую гложущую боль, вспыхивающую в ответ, отчего холодные металлические оковы ощущаются точно зубастые челюсти, впивающиеся сквозь мою плоть и кости.
Жестокость, полагаю. Она меркнет по сравнению с жгучей болью в моей груди. Словно эти же оковы сжаты вокруг моего сердца, сдавливая его при каждом стуке.
Я изо всех сил пытаюсь заглушить неутолимую агонию; взять себя в руки, пока рвут других жертв. Внутренности вырывают наружу, и они шлёпаются на парящую землю. Их предсмертные крики заглушаются рёвом ненасытной толпы, которую я не могу видеть отсюда, снизу. Улюлюканье и вой, которые эхом отдаются ещё долго после того, как большинство зверей уже убрались обратно в свои огненные чрева с новой добычей в зубах.
Я дрожу, несмотря на жару, всё ещё преследуемый тем холодным потоком, онемевшим меня изнутри. Тем флаконом с жидкостью, которую Серим заставила меня проглотить, – второй и третьей дозой, позже влитыми в меня против моей воли.
Вполне возможно, что она оказывает то же действие и на Райгана, и он понятия не имеет о моих страданиях, но я не рискую, выковывая всё больше себя – своей сути – в чешую, которой уплотняю внутреннюю стену, отсекающую его. Стену, которую я укреплял и которая теперь стала настолько плотной, что удерживается даже в те мгновения, когда я терял сознание.
Райган могуч, но так далеко на юге холод отнял бы у него жизнь. Медленная смерть, но она возобладала бы.
Если он почувствует хоть на мгновение, что я в опасности, он выследит меня. Превратит это в ещё большую трагедию.
Я устанавливаю ещё одну прочную чешуйку на место—
Аркин проходит мимо с изысканной короной, свисающей из его руки. Он замирает перед решётчатыми воротами, его рваный плащ развевается в горячем серном выхлопе, доносящемся с арены, отчего его капюшон трепещет. Он сдёргивает его, обнажая затылок – мало чем отличающийся от затылка Паха, когда я срубил его с плеч. Покрытый клочьями тёмных, жиденьких волос, а в остальном – узловатый вихрь плоти, безошибочно изуродованной прикосновением пламени.
Твёрдое доказательство того, что Сейберсайт Паха гнал его через равнины и обуглил изнутри наружу.
Тишина виснет между нами, пока Аркин наблюдает, как последний фейри сходится в поединке с небольшим раза, роющим землю лапой…
– Мах рассказывала мне истории об этих зверях, когда я был мал, – бубнит он так тихо, что я представляю, будто он говорит в основном сам с собой. – Говорила, что это бешеные духи погибших фейри, их разумы изувечены кровожадностью, а тела отлиты из огня. Перекованы Игносом так, как никто до конца не понимает. Они никогда не устают от битвы. Если их уничтожают, угли поглощают их, только чтобы выплюнуть обратно целыми. Или же они пируют. Растут.
Раза делает бросок, успевает сбить молодого фейри на землю и вырывает ему трахею в смазанном движении – и всё это под нарастающий рев кровожадной толпы. Крики и улюлюканье, отдающиеся эхом еще долго после того, как последний зверь зарылся обратно в расплавленное бурление, породившее его.
– Эта орда стала куда больше и куда сильнее с тех пор, как мой Огненный Жаворонок сбежала от меня.
Мне хочется вырвать это имя из его рта; выковать из него оружие и содрать с него кожу. Разорвать его на части, сустав за суставом, за то, что он сделал с моей семьёй.
Я рву свои оковы, замирая, когда решётка на противоположной стороне арены начинает со скрежетом подниматься рывками. Медленно она открывает точёную фигуру кого-то, окутанного тьмой по ту сторону.
Моё сердце ёкает. Дыхание замирает.
Всё выше и выше скребёт решётка, пока не начинает напоминать широко распахнутую пасть.
Она делает шаг сквозь клубы дыма и пара, дразнящие меня лишь мгновенными проблесками. Сначала её ноги – обутые в кожаную обувь, способствующую движению. Определённо не защита от сурового ландшафта почти расплавленного камня, пылающего на арене.
Ещё один клубок дыма открывает почти всё от шеи и ниже: она облачена в потрёпанные пластины серебряной брони, прикрывающие лишь отдельные участки её тела – плечи, грудь и изгиб бёдер. Рваная белая ткань свисает под ней, точно коротко оборванная юбка, её руки сжаты вокруг парных кинжалов – и всё это искажено волнами жара и тумана, поднимающегося над вулканической ареной.
– Восхитительна, не правда ли?
Я игнорирую Аркина, когда мне открывается вид на её лицо, по большей части скрытое полосами и вихрями изысканного серебряного шлема, заключающего в клетку всё, кроме глаз, челюсти и губ. Её бледная кожа не имеет изъянов, на ней нет ожогов, съевших её в отдельных местах до костей, – без сомнения, они исцелились за то смазанное время с тех пор, как её унесли с того стола с таким пустым взглядом, что я уверен: она ушла куда-то глубоко в себя. Но я знаю, что это Рейв. Даже несмотря на то, что её движения скорее звериные, чем принадлежащие фейри, – гибкость, подобающая какому-то элегантному зверю.
Даже несмотря на то, что её глаза чёрные.
Я стискиваю зубы, впиваясь в кляп, в отчаянной попытке выкрикнуть её имя и ощутить её взгляд на себе. Чтобы она знала, что я здесь.
Что я с ней.
Пока она шествует к центру арены, вулканический камень пробуждается, пульсируя светящимся жаром под её шагами под вздохи и вопли шепчущейся толпы. Мой пульс бешено колотится, когда языки пламени устремляются вверх, собираясь между её лопатками и переходя от красного к жёлтому и к яркому, пылающему белому – словно рваные крылья Мунплюма, струящиеся в её следе.
Она переступает через смоговые холмы из красного и серого камня с грацией высшего хищника, пока толпа заходится в размеренном скандировании. Для неё.
– Огненный Жаворонок!
– Огненный Жаворонок!
– Огненный Жаворонок!
– Я всегда гадал, почему Игнос решил почтить её здесь, – источает патоку Аркин, вожделенно скалясь с одержимым любопытством и выглядя настолько упоённым её присутствием, что меня тошнит до глубины души. – Полагаю, теперь я начинаю понимать смысл, когда мне стало известно её наследие.
Мне хочется взреветь. Втоптать его в землю и сказать ему, что он ничего не понимает.
Он никогда не поймёт.
– Я вижу, как сильно ты её любишь. Я и сам знаю, каково это – потерять то, что любишь. Но посмотри на неё, – самодовольно произносит он, наблюдая, как Рейв останавливается на холмике тлеющей породы, опустив подбородок на грудь, пока эти пылающие крылья окутывают её, точно тонкий кокон. – Она слишком хороша для такого мягкосердечного дурака, как ты.
Слова режут. Куда глубже, чем я когда-либо позволю ему узнать.
– Огненный Жаворонок!
– Огненный Жаворонок!
– Огненный Жаворонок!
Аркин поднимает зубастую корону, водружает её себе на голову и разворачивается.
Дыхание застревает у меня в горле при полном виде его оплавленного лица. Выглядящего как какая-то тощая, узловатая версия Паха.
– Она научится терпеть меня в твоё отсутствие, – его лицо поддёргивается, пока я разглядываю его, словно он оценивает каждый взмах моих глаз. – Но сначала её нужно как следует сломать, как любого верного зверя.
Я рычу. Бьюсь в оковах.
И не замечаю тонкий карманный клинок в его руке до тех пор, пока он не полосует меня по груди, оставляя неглубокую рану, которая зияет при каждом судорожном рывке.
По пирующему ликованию в его глазах, когда он смотрит, как раскрывается моя кожа, по судорожному вдоху, когда он наносит ещё один срез, он верит, будто я страдаю от его клинка – не ведая, насколько я онемел.
Физически.
Насколько, сука, безнадёжно с его стороны думать, будто любая боль может отвлечь от кистозной раны в моём сердце. От знания того, что Рейв находится в бойцовой яме, став добычей монстра, который только что вскрыл всё её прошлое, а затем запихнул его труп ей в горло ради собственного садистского удовольствия. От знания того, что моя дочь прямо сейчас находится в камере неподалёку, избитая, возможно, сражающаяся за то, чтобы остаться в живых.
Кизари должна быть у меня на руках. Я должен прижимать её так крепко, чтобы она забыла о боли, заставляя её чувствовать себя в безопасности.
Любимой.
– Я бы с удовольствием прикончил тебя, брат… но я привязался к зуду на подушечках моих пальцев. – Аркин поднимает клинок и отступает на шаг, осматривает работу своих рук, затем приставляет его к моей грудине и начинает ещё один мучительный срез. – Расставаться со своей кровожадностью просто ради удовлетворения от того, что я заберу твой последний вдох, кажется пустой тратой. К тому же я предпочёл бы посмотреть, как это сделает она.
Мой взгляд резко взмывает вверх, пульс ревёт.
– Огненный Жаворонок!
– Огненный Жаворонок!
– Огненный Жаворонок!
– Учитывая, что ты поверил в её записку столько фаз назад – позволил ей порхнуть прочь с твоим потомком в её чреве, – она заслужила право прикончить самца, который подвёл её, когда она нуждалась в тебе больше всего. – Садистская улыбка натягивает уголки изуродованного рта Аркина, исчезая в мгновение ока. – Но сначала прощальный подарок. Чтобы каждый вдох, который ты сделаешь до своего последнего, ты думал обо мне.
Он вонзает маленький клинок между моими рёбрами, направив его к нижней доле моего правого лёгкого. Несмотря на острую вспышку боли, мой глухой рёв предназначается лишь ей – потому что он прав.
Я подвёл Эллюин. Подвёл Кизари.
Так же, как я подвожу Рейв.
Её заставят убить меня, и я знаю, что она никогда от этого не оправится. Это станет концом для нас обоих, так или иначе.
Аркин поворачивает тонкий клинок, будто просунул палец между моими рёбрами, раздвигая их ещё шире.
– Твоей смертью я докажу, что я сильнее тебя, даже если Пах был слишком слеп, чтобы это увидеть. И этим я буду пировать до конца своих деев.
Он выдёргивает клинок.
Я судорожно вдыхаю – слишком поверхностно. Воздуха катастрофически не хватает, чтобы удержать голову от кружения; мой следующий вдох – острый, сопровождаемый мучительным кашлем с металлическим вкусом, выплёвывающим кровь из свежей колотой раны.
Верный признак того, что он пробил мне лёгкое.
Моё зрение раздваивается, пока я смотрю мимо монстра, намеренного уничтожить мою семью. Сосредотачиваю всё своё внимание на Рейв, едва видимой сквозь вихрь дыма.
Я замечаю её глаза – открытые. Смотрящие сквозь решётку на меня; чёрные, мерцающие крупицами света, едва различимыми с этого расстояния. Подтверждение того, что она отдала себя Слатре.
Или, возможно, Слатр забрала её силой. Возможно, она знает о том, что приказано Рейв, и взяла на себя задачу прикончить меня. Защищая Рейв, как она делала это всегда.
Как, я надеюсь, она будет делать всегда.
– Огненный Жаворонок!
– Огненный Жаворонок!
Вид перекрывается тем, что Аркин отступает назад, кивая своим стражникам. Они подлетают, перетягивают мои раны полосой чёрной ткани, завязывая коричневую кожаную броню на моих плечах, груди и бёдрах, вполовину прикрывая мои обгоревшие и рваные штаны.
Кто-то выступает вперёд с бронзовой маской, но Аркин поднимает руку:
– Без маски.
Гладкий приказ пускает волну неловкости по камере, точно угрожающий взмах топора. Все замирают. Даже те, кто привязывает кусок кожи к моему правому бицепсу, прикрывая крупный рубец.
– Они должны видеть его лицо. Его смерть на арене станет платой за его военные преступления против Цитадели.
Я закипаю сквозь кляп.
Сделка, без сомнения. В обмен на поддержку Совета Трех в его восхождении к власти на севере.
Умно.
Я лишь надеюсь, что сделал достаточно для своего народа за то время, что восседал на престоле. Что я влил достаточно свободы в их вены, чтобы они не вложили свои руки обратно в кандалы, от которых я их освободил.
Что они будут сражаться за то добро, которое мы так усердно взращивали.
Стражники заканчивают привязывать броню и отступают, пока Аркин подбирается почти так близко, чтобы я мог пробить ему череп ударом своей головы.
– А теперь я скажу тебе то же, что сказал Рейв. – Его голова наклоняется набок. – Если ты хочешь, чтобы твоя дочь и наша сестра выжили, ты устроишь шоу для моей публики, чтобы отвлечь их от предстоящих спадов. Что-то такое, о чём они будут говорить эонами; акт мести, преподнесённый мной в это тёмное и полное испытаний время. Только когда я буду удовлетворён, когда я кивну со своего балкона, моя Огненный Жаворонок дарует тебе избавление казнью.
Вся жажда борьбы покидает моё тело, каждая мышца становится мягкой, точно моё сдувшееся лёгкое.
Он хочет, чтобы я сражался с мах моего ребёнка; с любовью всей моей жизни.
Он хочет, чтобы я убивал её – причинял ей боль ради моей сестры и дочери.
Больное.
Садистское.
Блядь.
– Ты понял, брат?
Мой кивок происходит не сразу. Он даётся мне нелегко. Но он происходит, потому что именно этого хотела бы она. Чего Рейв потребовала бы от меня.
Делай всё необходимое, чтобы гарантировать выживание Кизари и Вейи.
Аркин просовывает свой окровавленный клинок между кляпом и моей щекой и разрезает мокрую ткань.
– СКАЖИ ЭТО! – рявкает он сквозь сверкающие клыки, его глаза широки и налиты кровью, а виски испещрены вздувшимися венами.
– Я… понял.
Никогда ещё я не произносил слов, настолько гнилых, с трудом сглатывая обратно миллион других, которые мне хочется запихнуть ему в горло, пока он не задохнётся. Но мне не хватает дыхания. Не хватает ударов сердца, чтобы тратить их на него.
Всё, чего я хочу, – это чтобы он убрался с моей долбаной дороги, чтобы я мог снова видеть Рейв. Чтобы я мог любить её издалека то короткое время, что мне осталось.
– Хорошо. – Он поворачивается, чтобы уйти, затем останавливается, глядя на меня вдоль своего плеча. – Скажи мне, каково это было?
Возможно, он видит моё замешательство.
– Прикончить Паха. Снести ему голову. – Пауза, затем: – Скажи мне, каково это было. В деталях.
Трудно не заметить лихорадочное отчаяние в его глазах. Жадный голод до того, чтобы я уступил ему хоть каплю того удовольствия, которое, как он думает, я у него украл. Вот только месть не приносит никакого чувства покоя. Избавление от зуда мести лишь приподнимает завесу, обнажая, насколько пустым и одиноким ты стал в результате своего разгула.
Если бы не Райган, не сломанное королевство, которое нужно было выходить, не осколки Слатры, которые со временем пришлось бы выслеживать, и не обещание, которое я дал – сделать этот мир лучше для Кизари, пока голова Паха всё ещё свисала с моего кулака… я мог бы уйти на юг, ближе к месту, где Эллюин испустила свой последний вдох, и выкопать себе неглубокую могилу. А потом похоронить себя в ней.
Я прочищаю горло, забитое кровью, и отдаю Аркину свою правду, не то чтобы он её заслуживал:
– Не так… хорошо, как я… надеялся.
Разочарование затапливает его глаза чернью.
Он резко поворачивает голову и снова смотрит на Рейв, всё ещё стоящую на каменистом холмике, неплотно окутанную рваными крыльями белого цвета. Он втягивает воздух сквозь зубы, а затем уходит, оставляя меня наедине с кольцом стражников, готовых выгнать меня на арену.
Чтобы я был убит той, кого люблю.
– Она умирает! – Я с такой силой с размаху..
– Она умирает! – Я с такой силой с размаху бью поддоном для еды по решётке, что вибрация отдаётся прямо в костном мозге. Поддон гремит, словно бубен, пока я одариваю яростным взглядом стражника в маске, стоящего у дальней стены со сложенными на груди руками. Он ждёт, пока диадема Кизари расколется, чтобы доставить её Аркину.
Рейв.
– У тебя вообще есть долбаное сердце?
Мой единственный ответ – пронзительное эхо моего отчаяния, которое разворачивается и бьёт меня прямо по лицу.
Ни единого движения. Едва ли хоть признак того, что он вообще дышит.
Гнев поглощает меня.
Я заношу руку назад и луплю по решётке снова, и снова, и, сука, снова, пока орю и рычу:
– ОНА – удар – СУКА – удар – УМИРАЕТ!
Моё лицо сползает, hand вымётывает поддон вперёд в последний лязгающий раз. Зажмурив глаза, я прижимаюсь головой к решётке и позволяю своей груди провалиться. Глубокий, разрывающий грудь всхлип – и я сползаю в кучу.
Я подвела её. Дала Кизари дневник, чтобы подарить ей надежду, а он отнял у неё жизнь—
Шорох трепещущих крыльев шепчет по туннелю, и я поднимаю взгляд. Вижу крошечного пергаментного жаворонка, выныривающего из темноты и плавно закругляющегося к нашим с Кизари камерам. Он трепыхается всё быстрее, крылья хлопают всё сильнее по мере приближения.
Впервые с момента смены дежурства стражник подаёт признаки жизни и бросается к жаворонку.
– Не думаю, что это тебе, ублюдок.
Молча он продолжает рваться вперёд.
Я роняю поддон и подскакиваю, рыча, пока перемещаюсь в угол своей камеры, цепляясь за решётку сжатыми и дрожащими кулаками.
Стражник сгребает воздух, пытаясь сцапать жаворонка, но тот под аккомпанемент его шипящих проклятий лавирует боком сквозь прутья камеры через три двери от меня. Моё сердце бьётся в самом основании горла, пока он метается из камеры в камеру, пока наконец не залетает в мою… пролетая мимо меня.
Я всё равно ловлю его – бедняга настолько выветрился и потрепался, что я гадаю, не швыряло ли его в шторме-другом.
– Тебе не положено получать послания, – говорит стражник, его слова заглушены маской. – Отдай его. Живо.
Он подступает ближе.
Я отступаю назад, достаточно далеко, чтобы он не мог просунуть руку и сцапать меня.
– Не слышу тебя, – бубню я, и он рычит, пиная решётку, пока я расправляю складки, открывая послание внутри:
Кизари.
Прости за то, как закончился наш разговор. Ты пришла ко мне за помощью, и я подвёл тебя.
Пожалуйста, прости меня.
Где ты? Я приду, где бы ты ни была. Я понимаю, что ты, возможно, не хочешь меня видеть, и хотя я уважаю это, мне нужно кое-что с тобой обсудить. По крайней мере, пожалуйста, пришли ответ, чтобы я знал, что ты в безопасности.
Каан.
Я смахиваю непрошеные слёзы со щёк перед тем, как снова сложить жаворонка, гадая, дали ли ему уже понять, что Кизари – его дочь. Пытал ли его Аркин этой информацией; дал ли ему всё перед тем, как вырвать обратно. Перед тем, как похвастаться, что она избита почти до смерти, и всё из-за меня.
Я отняла Мах у Каана, а теперь отнимаю у него и дочь—
Короткий, дребезжащий вдох заставляет моё болящее сердце замереть.
Я разворачиваюсь, взгляд резко устремляется туда, где Кизари свернулась под белым плащом Рейв, прижавшись к решётке, разделяющей нас, – моё дыхание перехватывает. Каждое сухожилие натянуто достаточно туго, чтобы лопнуть.
Пожалуйста, нет. Пожалуйста, пусть это будет не то, о чём я думаю…
Её спина расширяется с ещё одним мокрым звуком, который пускает лёд по моим венам. Медленный хрип надвигающейся смерти.
Я сглатываю тяжелую боль в горле, покусывая нижнюю губу, чтобы укротить её дрожь. Зная, что прямо сейчас я могу сделать для неё только одно.
Обнять её. Облегчить её путь к концу с той нежностью, которой она так и не получила от этого мира.
Я игнорирую похотливые взгляды стражника, который снова прислоняется к стене, и устраиваюсь на куче грязной соломы возле прутьев, просовываю руки между ними, а затем притягиваю Кизари к себе – это оказывается сложнее, чем я представляла, её тело ощущается мёртвым грузом, которым трудно маневрировать. Я стараюсь не думать об этом слишком много, заталкивая жаворонка Каана в холодную ладонь его дочери – прямо поверх егомальмера, – а затем прижимаюсь так близко, как только позволяют прутья.
Я начинаю рассказывать истории о временах Эллюин в Домме.
Смеясь, я говорю о том дее, когда на нас напал рой жуков-мури; о том, как даже Клод отказалась помогать нам смахивать их. Хотя, возможно, это было потому, что Эллюин хихикала слишком сильно, чтобы правильно произнести слова.
Я рассказываю ей о том, как – несмотря на то, что на ней был Эфирный камень – Эллюин умела придавать языкам пламени форму бутонов, настолько горячих, что они становились белыми, точно цветы вурилло, рождённые в Тени. Те самые, что всё ещё растут в атриуме её покойной бабки.
В горле встаёт ком, когда я рассказываю ей о том, как однажды увидела Эллюин в глухую пору сна: она забилась в тёмный угол Императорской крепости в окружении этих бутонов. И плакала.
Единственный раз, когда я видела, как она дала трещину.
Я двигаюсь дальше, делясь историями о Каане. О том времени, когда я была молода и потеряна, и о том, как он любил меня всем, что у него было… раздавленная душу давящей виной, когда я осознаю, что получила от него куда больше, чем она когда-либо получит.
Её вдохи становятся поверхностными. Всё более редкими.
Я прижимаю её крепче, сжимаю её руки в своих. Умоляю каждый стук моего сердца подкрепить её сердце, хотя и знаю, что это бесполезно.
– Тебя так сильно любят, Кизари, – эти слова вырываются сквозь забитое горло. – Я здесь. Я с тобой.
Ты не одна.
Тяжёлый, грохочущий стук заставляет меня посмотреть в сторону стражника, который теперь лежит боком на полу. Неподвижный. Словно он только что повалился и заснул. Я бы поверила, что так и есть, если бы не кровавая лужа, разрастающаяся под ним.
Я хмурюсь, звук звенящего металла заставляет мою кожу чесаться.
Мой взгляд сужается на двух крошечных, похожих на когтистые, бледных розовых ручках, подталкивающих связку ключей к замку моей двери. Руках, которые не прикреплены ни к какому телу и парят сами по себе.
Похоже, Плетение Разума всё-таки искалечило меня.
Воздух содрогается, точно брошенная ткань, опадая и открывая бога-мискун, вытянувшуюся во весь рост, её хвост занесён, а большие розовые глаза сужены на задаче протолкнуть один из многочисленных ключей в мой замок – она кажется неведющей о том, что её скрывающий покров только что скомкался на полу.
– Кто ты?
Мискун замирает. Её глаза медленно перекатываются в мою сторону перед тем, как она моргает; хвост взмахивает один раз, увенчанный показательным кисточкой самки, её шерстяная туника испещрена множеством цветных карманов, которые выглядят отлично подходящими для того, чтобы прятать вещи.
– Уно…
– Что ж… что ты делаешь?
Она наклоняет голову набок и хмурится, глядя на меня, её хвост поддёргивается.
– Спасаю, разумеется.
Моё сердце пропускает удар.
Спасает…
– У меня галлюцинации? – спрашиваю я дрожащим голосом, предающим надежду, вспыхнувшую в моём пульсе.
Пожалуйста, пусть это будут не галлюцинации…
– Нет. Но мы должны двигаться быстро, иначе принцесса не успеет попасть туда вовремя, чтобы не умереть.
Оцепенев, всё, что я могу делать, – это смотреть, наблюдая, как Уно перебирает ключи.
Мне следовало бы ощутить большее облегчение, но один взгляд на Кизари – с губами, посиневшими от того, что она хрипит сквозь вдохи, становящиеся всё более поверхностными, – и я уверена, что из этого уже не вернуться.
Она умирает, будь то здесь или—
Где угодно, только не здесь, в этой камере, похожей на гробницу.
Я перехожу к действиям, осторожно распутываясь с Кизари, пока Уно отпирает замок моей камеры, толкает дверь настежь и вбегает на четвереньках со связкой ключей, болтающейся во рту. Она принимается за мои оковы, пока я впитываю грязное состояние её ног; мои глаза округляются при виде брызг крови в её гриве.
Мой взгляд переводится на стражника и разрастающуюся лужу багрянца, просачивающуюся теперь в мою камеру…
Создатели. Мне нельзя попадать к ней в немилость.
Окова спадает, открывая мокнущую стёртую рану.
– Спасибо, – шепчу я, подрываясь на ноги.
– Всегда рада помочь Вейе. – Уно выскакивает за дверь, перепрыгивает через лужу крови и принимается за дверь камеры Киызари, ловкими руками перебирая ключи.
Оказавшись в туннеле, я подбираю покров Уно и набрасываю его себе на плечо, не сводя глаз с окрестностей, несмотря на жуткую тишину.
Неуютное чувство щекочет мою кожу.
– Здесь так тихо…
– Да. Спады лун грядут. Многие.
Предложение звучит мягко, но оно бьёт настолько сильно, что я чувствую этот удар от самой груди и до отвисающей челюсти.
– Когда?
– Скоро.
Знающий надрыв в голосе Уно пускает мороз по моему позвоночнику.
– Мы будем в безопасности снаружи?
– Выбора нет.
Я открываю рот, резко закрываю его, когда замок со щелчком отпирается, затем вбегаю внутрь и падаю на колени рядом с Кизари. Уно принимается за работу, и я хмурюсь, замечая, что она не пытается снять самы оковы. Вместо этого она целит в замок, соединяющий лодыжечный браслет Кизари с цепью, прикованной к полу.
Я указываю туда, где толстый железный зажим уже протёр её кожу в отдельных местах.
– Если тебе всё равно, я бы предпочла, чтобы на ней этого не было, когда она—
– Должны оставить железные оковы. Если Вейя хочет жить, конечно.
Я только собираюсь спросить, что она имеет в виду, как замок со щелчком открывается.
Уно замирает насмерть, если не считать её хвоста, – он поддёргивается вперёд и ложится на лицо Кизари. Её глаза расширяются, бледный розовый цвет превращается в незрячий, переливчатый вихрь, от которого у меня мурашки бегут по коже, а её бледный цвет лица светлеет настолько, что она становится почти прозрачной. После долгого, сжимающего сердце мгновения она возвращает глаза в норму. Её хвост расслабляется, хотя её тон натянут достаточно туго, чтобы лопнуть.
– Мы должны спешить. Или умереть.
– Создатели.
– Ты понеси, – она сдёргивает ярко-розовую пуговицу со своей туники и бросает её на пол. – Уно слишком мала.
Решив не задавать вопросов насчёт пуговицы, я прячу жаворонка Каана в карман, затем подсовываю руки под Кизари. Поднимаюсь, пока она лежит обмякшая и влажная у меня на груди, и посылаю Уно натянутую улыбку:
– Мала, но очень храбра.
Её ответная ухмылка состоит сплошь из сверкающих игольчатых зубов, озаряющих её лицо. Пожалуй, самая жуткая улыбка, какую я только видела.
– Куда?
Уно семенит вперёд, смотрит налево и направо по мрачному проходу, подняв хвост:
– Я думать, сюда… – Она устремляется влево и замирает, поднося хрупкую ручку ко рту. – Я думать.
– Стоит попробовать.
Мы мчимся по сырому извилистому туннелю, который, кажется, тянется бесконечно, лишь скудно освещённому редкими фонарями или пылающими факелами. В тот миг, когда мы пробегаем мимо источника питьевой воды, струящейся по стене в грубо высеченный бассейн, Уно оживляется:
– Да-да. Это правильно.
Она устремляется вперёд.
Я следую за ритмичным покачиванием кисточки её хвоста, похожего на бледную кисть для рисования, порхающую в темноте. Притягиваю Кизари ближе, прислушиваясь к её медленным вдохам.
Если они станут слишком поверхностными, слишком редкими, я остановлюсь, сяду у стены и позволю ей уйти, отдавая всё своё внимание только ей. Без беготни.
Мы приходим к развилке туннеля. Уно всматривается во все три прохода, задирает нос и вынюхивает каждый вариант, её хвост поддёргивается, пока тревожное напряжение сгущается между нами.
– Есть зацепки?
– Уно не знать —
– Она резко разворачивается, ее позвоночник выгибается в защитную стойку, когда волоски у меня на затылке поднимаются.
Я поворачиваюсь якраз вовремя, чтобы увидеть, как гигантское серебристое существо крадется из мрачного туннеля, из которого мы только что пришли, двигаясь со всей играющей силой молодого Сейберсайта. Парные сабли торчат из его широкой пасти, ловя свет от пылающих бра, его грива – пучок лент, играющих с застоявшимся воздухом.
Моё сердце замирает.
Пастух Судеб…
Уно шипит, словно готова вступить в войну, возможно, забыв, что она достаточно мала, чтобы этот массивный величественный зверь использовал её вместо тряпки для пыли. Или вместо носка.
Его щелевидные глаза устремляются на Кизари, и каждая клетка в моём теле замирает.
Я прижимаю её к груди, уже собираясь присоединиться к Уно и, сука, зарычать на эту тварь, но тут зверь скулит, оседая низко на задние лапы, пока не оказывается почти на одном уровне с землёй – чуть ниже уровня моих глаз.
Шипение Уно теряет всю свою силу.
Зверь подбирается ближе, скуля так, что у меня щиплет в уголках глаз. Скулёж, заставляющий думать, что ему больно.
Несмотря на это, я отступаю назад. Задаю ему шаг за шагом, пока мои плечи не упираются в стену.
Я разворачиваюсь, прикрывая Кизари своим телом. Рычу, пока зверь обнюхивает меня, а затем подталкивает лёгким тычком, его тёплый, мокрый язык высушивается, чтобы лизнуть бок моей руки… прямо рядом с лицом Кизари.
Движение привлекает мой взгляд к Эфирному камню, словно что-то внутри него…
Блеснуло.
Хмурясь, я оглядываюсь через плечо, прямо в большие глаза Пастуха Судеб, его щелевидные зрачки становятся круглыми, точно парные луны. Его ленточная грива устремляется вперёд, чтобы баюкать Кизари, точно подушка…
Что, сука, происходит?
Ещё один скулёж – и я бубню проклятие перед тем, как наклонить тело и приоткрыть ограниченный доступ к щеке Кизари.
Пастух Судеб отталкивает меня дальше от стены, чтобы покрыть всё её лицо несколькими крупными лизками. Точно любящий питомец.
