Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"

Автор книги: Сара А. Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 48 страниц)

Воспоминание срывается. Будто кто-то только что вонзил кулак мне в..

Воспоминание срывается. Будто кто-то только что вонзил кулак мне в душу, ухватил горсть всего, во что смог вцепиться когтями, и рванул.

Сердце колотится, разум ломится от зазубренных осколков того, что я поглотила.

Это было…

Я была…

Пальцы судорожно сжимают саблю, я отталкиваюсь от ледяной колонны, рвясь к поверхности сквозь путаницу серебряных нитей, что обвивают ладони и руки. В горле спазм, я вдруг отчаянно нуждаюсь в воздухе. Несусь вверх, но все еще тону под грудой яйцевидных камней.

Добравшись до преграды, я с такой яростью вонзаю саблю вверх, что кончик глубоко уходит в лед. От места удара расползается паутина трещин, а я бью, бью, бью – пытаясь каждым диким ударом стереть след всего, что только что впитала.

Над головой шевелится что-то крупное и светящееся, его очертания смазаны трещинами во льду.

Я замираю, сердце подступает к горлу, время растягивается. Каждый волосок на руках и ногах встает дыбом.

Силуэт разрастается, будто приближается…

Ближе.

Черт.

Лед обрушивается с такой силой, что меня затягивает в водоворот осколков, серебряных нитей и хлюпающей воды, а пульс гремит, как рев.

Я карабкаюсь к поверхности, первобытно чувствуя ритмичное смещение воды. Глухой, мерный стук. Тук-тук. Тук-тук. Будто моя Иная движется по озеру подо мной под привычный ритм бьющихся кры…

Я гребу сильнее. Плыву быстрее. Не смею смотреть вниз, пробиваясь сквозь острые куски льда и устремляясь к каменистому берегу, спотыкаясь о неровные валуны. Взбираюсь так быстро, что начинает кружиться голова.

Я не праздную свободу, часть меня все еще заперта в том холодном, безмолвном «где-то». Все еще парит сквозь бесконечную черноту, связав пульс с другим существом:

Маленькой девочкой с большим сердцем, набитым до краев теплом.

Осознание карабкается вверх по ребрам и устраивается между лопаток, впиваясь когтями в кожу и позвоночник…

Тот серебряный Мунплюм выбрала синеглазого, черноволосого ребенка, потому что почувствовала доброту внутри нее. Потому что она яростно защищала тех, кого любила, а не бежала.

Не пряталась.

Ребенок с такой силой, мужеством и храбростью… который был бы так разочарован, узнав, каким трусом она стала.

Сердце бьется в такт стучащим зубам, пока я спешу по..

Сердце бьется в такт стучащим зубам, пока я спешу по крутым улицам Аритии. Ветер с колючим снегом бьет наотмашь, и мне кажется, что Клод и Рейн сейчас ведут между собой войну.

Чертовы стихии.

Я едва вижу дальше собственного носа – если бы не яркие сферы, парящие над головой, словно крошечные луны. Вероятно, они держатся на продвинутых рунах, каких я раньше не встречала.

В памяти всплывают давние слухи о том, что Тайрот продал Совету трех своего юного протеже в обмен на их вечное покровительство. Мальчишку ценили за уникальный дар: он плел руны так, как никто другой.

Похоже, это правда.

Оглядываюсь через плечо, проверяя, не преследуют ли меня, и сворачиваю за угол. Ледяной порыв впивается в лицо так глубоко, будто кожу сейчас сорвет.

– К-создатели, – клацаю зубами, глубже зарываясь в капюшон.

На улицах ни души – никто не осмеливается бросить вызов буре. Ни единого признака жизни, кроме редких окон, в которых мерцает свет, похожий на огонь голодного костра.

Дрожь пробирает до самых костей.

Здесь красиво. Место искусно «спето». Но оно кажется могилой.

Ускоряюсь, почти бегу вниз по лестнице, зажатой между высокими остроконечными зданиями из обсидиана. Каждому порыву ветра, что врывается в мои пересохшие легкие, я посылаю проклятия. Проклинаю размеры этого чертового города – декоративный лабиринт, который, кажется, вот-вот схлопнется и пережует меня, превратив все свои отточенные структуры в острые зубы разъяренного зверя.

Я не хочу здесь находиться, зажатая в тисках снежных вихрей. Хочу домой, на жаркий, влажный север, подальше от предстоящих тяжелых разговоров. Хочу напиваться крепким пойлом в каком-нибудь кривом игорном притоне, притворяясь, что мир не настолько прогнил, как я думала раньше.

Заворачиваю за угол и наконец упираюсь в высокую черную стену, опоясывающую Аритию. Почти валюсь с ног от холодной усталости и облегчения.

Шорох перьев заставляет меня едва не наложить в штаны. Чувство усиливается, когда я поднимаю глаза и вижу массивного Молтенмау на стене; передние когти подобраны.

Замираю.

Зверь стряхивает корку налипшего снега, открывая грудь, стянутую седлом, – это приносит крошечную долю облегчения.

Не дикий.

Хоть его голова и опущена в позе покоя, красные глаза нагло следят за мной, оценивая с некомфортным любопытством.

Перевожу взгляд на стену под его насестом, туда, где к камню прирос мертвый плачущий висп. Его сухие останки служат бледным стражем единственного неохраняемого выхода… который к тому же является секретом, доступным лишь при активации голодных рун, питающихся теплой кровью.

Наблюдая за зверем наверху, лезу в карман в поисках пузырька с кровью колка, который я припасла. Онемевшие кончики пальцев пронзает острая боль.

– Черт, – бормочу я, выуживая окровавленные осколки стекла и бросая их в снег. Остатки разбитого пузырька.

Неудача.

Высвобождаю клинок и провожу им по ладони. В ране скапливается тепло, и я сжимаю пальцы, стараясь не думать о боли.

Не сводя глаз с любопытного дракона, крадусь к стене, пытаясь игнорировать глубокий рокот, доносящийся из широкой груди Молтенмау. Это суровое напоминание: приблизиться к связанному дракону без всадника поблизости часто расценивается как угроза.

С моей точки зрения, я кровоточу. А кровоточащие существа менее опасны, чем те, что не кровоточат. По крайней мере, я убеждаю в этом саму себя, размазывая влажную ладонь по камню.

Моя кровь впитывается, проявляя очертания невидимых ранее рун, которые начинают шипеть и дымиться.

Стискиваю зубы, упираясь в стену. Надеюсь, гравировка не настолько голодна, чтобы сбить меня с ног и превратить в легкую добычу.

Кровавые знаки растворяются одновременно с моим тающим равновесием…

Три.

Два.

Один.

Часть стены втягивается в небытие, открывая арочный выход из этой прекрасной, бездушной гробницы. Идеальный проем, из которого открывается вид на широкую пропасть и лес плачущих виспов на другой стороне, разросшийся по крутому склону горы. Тонкие деревья швыряет бурей, словно водоросли в бурном потоке.

Спотыкаясь, прохожу сквозь проем.

Камень захлопывается так быстро, что меня едва не выталкивает обратно – будто стена пыталась столкнуть меня с крутого скалистого гребня, на котором построена Арития.

– Держись, Булдер!

Закидываю руку назад. Вцепляюсь в жесткую каменную ладонь, которая вырывается из стены и дергает меня, останавливая. Кажется, будто сердце сейчас вырвется из ребер, пролетит сквозь слепящий вихрь ветра и снега и насадится на скалу где-то далеко внизу.

Гладкая рука каменеет вокруг моих сжатых пальцев, пока я хватаю ртом воздух, пытаясь вернуть свое сердце обратно в чертову грудь.

Было близко.

Все еще наполовину свисая над обрывом, смотрю вверх на Молтенмау. Он изучает меня поверх припорошенного снегом крыла. И всё еще рычит. Наверное, надеется, что Булдер сбросит меня в пропасть, чтобы я стала легкой добычей.

Может, я и не самый преданный его адепт, но Богу земли я нравлюсь достаточно, чтобы не превращать меня намеренно в драконий перекус.

– Снова здесь, Булдер…

Медленно он подтягивает меня обратно, пока я не валюсь к стене, все еще ощущая, как мир качается под ногами.

Противные, паразитические руны.

Отрезаю полоску ткани от плаща и использую её, чтобы перевязать руку. С двоящимся зрением и нечувствительными от мороза пальцами это дается с трудом.

– В-верни меня н-на выжженные равнины дома, – выплевываю я, прячу клинок и поворачиваюсь к скрытой лестнице. Она зигзагом поднимается по гребню, уходит влево вдоль отвесного склона горы, а затем огибает лес. Тропа – реликт былых времен, окончательно стертый битвой снега и ветра.

Мир двоится, сходится, снова двоится…

Вздыхаю.

Если я не упаду и не сверну себе шею, это будет чудо.

Осторожными шагами начинаю опасный путь. Пересекаю склон утеса, когда Молтенмау издает визг такой силы, что он перекрывает завывание ветра.

Разворачиваюсь, щурясь.

Сквозь вихри снега вижу, как зверь расправляет массивные, покрытые перьями крылья. С несколькими яростными взмахами он отрывается от стены и устремляется к огромному шипастому силуэту, который венчает горный город, – окна дворца ярко контрастируют с мутной тьмой.

Дворец.

Сердце пропускает удар.

Меня шатает, когда земля содрогается, словно кто-то щелкнул меня снизу. Быстро. Точечно. Такой толчок бывает только тогда, когда Булдер пытается мне что-то сказать.

Хмурясь, открываюсь навстречу…

Его песня врывается в мои уши. Баритоновая колыбельная; меланхоличная мелодия почти напоминает…

Ту самую, которую он пел Слатре, когда она была в норе в Домме

Сожженной.

Сломанной.

Разворачиваюсь, вглядываясь сквозь бушующую бурю туда, где среди горных хребтов притаилась группа древних, заброшенных нор. В одной из них прячется мой милый возничий, ожидая с Молтенмау.

Ожидая, чтобы отвезти меня обратно в Забвение.

Неприятное чувство, похожее на удар стрелы, вонзается в грудь.

Холодный, голодный ужас.

Вскакиваю на ноги и бегу.

Мои ноющие ноги подкашиваются.

Я спотыкаюсь. Хватаюсь за острый камень и оседаю в его скудное укрытие.

Пытаясь выровнять дыхание, я сжимаю озябшие ладони у рта, чтобы согреть их горячим выдохом.

Наконец убедившись, что не собираюсь упасть в обморок, я смотрю на огромную пещеру впереди – ее едва можно разглядеть, если бы не случайный луч лунного света, прорезающий облака.

Я складываю ладони рупором и издаю жужжащий звук птицы-пучкохвостки. Звук усиливается, отражаясь от острых краев пещеры, прежде чем окончательно затихает.

И я начинаю считать.

Раз… Два… Три… Четыре… Пять…

Мир продолжает расплываться и качаться, пока я вглядываюсь в темноту, ожидая. С каждой секундой узлы внутри меня затягиваются все туже.

Мы договорились на шестидесяти счетах. Если нет ответа – что-то случилось.

Пятьдесят четыре… Пятьдесят пять…

Давай. Ну же. Давай…

Уху-ху-ху

Я едва не плачу от облегчения.

Прошептав тихую молитву Создателям, я откидываю крышку медной лампы Каана и с помощью маленького пламени пробираюсь в дрожащую нору, едва уворачиваясь от кусков падающей породы.

Нам нужно выбраться отсюда. Быстрее.

Я сворачиваю за угол и выхожу в большую гнездовую камеру.

– Раша? – шепчу я, переступая через бледные ветви и обломки обсидиана. Пещера снова гудит.

Трясется. Словно она в ярости.

Раздается резкий треск. Это единственное предупреждение: клин камня падает прямо передо мной, так близко, что чуть не раздавливает пальцы ног.

Я отступаю назад, спотыкаюсь о бревно и падаю на копчик. Боль пронзает позвоночник, лампа Каана отлетает в сторону, но пламя продолжает гореть.

Что за проблема у Булдера?

Я открываюсь навстречу…

Его песня обрушивается на меня с такой силой, что я судорожно вдыхаю воздух. Его тон плотный и гортанный. Тягучая смесь гнева и печали – так непохоже на этого стойкого бога.

Мелодия дробится у меня в черепе, многие слова незнакомы – резкие и зазубренные.

Я прижимаю ладони к голове, пытаясь унять эту трещину в черепе, похожую на разбитое яйцо, но замираю, почуяв запах крови. Она размазана по всей моей левой ладони.

Схватив лампу Каана, я провожу ею над глянцевой красной лужей на земле, поднимаясь, чтобы лучше рассмотреть ее масштаб.

Слишком большой.

– Раша?

Голос срывается.

Я ступаю прямо в кровь и прохожу глубже в логово. Вскрикиваю, когда огромная фигура предстает передо мной в своем ужасающем, опустошающем виде.

Ферн – желто-оранжевый молтенмау Раши – зависла в воздухе, пригвожденная к месту осколками обсидиана, пронзающими ее со всех сторон. Будто она пыталась взлететь при первом же запахе опасности, но была мгновенно пронзена в грудь.

Крылья.

Живот.

Шея.

Мое сердце разматывается, вены, артерии, плоть – все распадается на части, пока не кажется, что внутри ничего не осталось.

Я шатаюсь, глядя на ее голову, свесившуюся под неестественным углом. Глаза широко открыты, красные зрачки помутнели. Клюв приоткрыт, кровь капает с раздвоенного кончика языка: кап-кап-кап.

Зрение двоится, сходится снова. Я гадаю, не мерещится ли мне – не слишком ли сильно меня «взбодрил» этот слив – пока кто-то не произносит серию шипящих слов, от которых волосы на моей душе встают дыбом.

– Jisthh et aagh. Et zist fiyah ke!

Пламя лампы Каана вспыхивает, обжигая ладонь.

Я роняю ее, отпрянув от пожара. Огонь взметается ввысь, ударяясь в потолок, словно струя драконьего пламени. Камера освещается с такой яростной интенсивностью, что я вынуждена щуриться, прикрывая лицо рукой как скудным щитом от лучистого жара.

Горячий, жадный свет освещает всё.

По стенам выстроились многочисленные Шипы, длинные мечи направлены в землю между их ступнями, лица скрыты серебряными шлемами – глаза мерцают, как драгоценные камни, брошенные в свет огня. На мочках их ушей болтаются одинокие бусины, блестящие, как немые угрозы.

Новая команда шипит по пещере, произнесенная крупным мужчиной, более богато украшенным, чем остальные.

Я пронзена его кровожадным взглядом, пока огонь низвергается на прекрасную, сломленную Ферн. Она вспыхивает с такой силой, что камера превращается в печь, воздух портится от едкого дыма обгоревших перьев и драконьей плоти.

Не в силах смотреть, я отвожу взгляд и вижу Рашу: связанную, с кляпом во рту, зажатую между двумя здоровенными воинами, которые вдвое крупнее ее. Ее большие зеленые глаза так широко распахнуты от боли и страха, что из горла вырывается хриплый звук.

– Предательская шлюха, – шипит один из Шипов, толкая ее.

Она едва успевает издать приглушенный крик, прежде чем клинок пробивает ее горло сзади.

– РАША…

Она захлебывается, кровь пачкает кляп.

Мое лицо искажается, губы оттягиваются, мышцы шеи напрягаются, когда я вкладываю всю свою ярость в единственную рычащую команду:

– Gurn ed akin, ah…

Что-то ударяет меня по левой лодыжке.

Булдер исполняет мою волю: часть потолка обрушивается, раздавливая трех Шипов. В то же мгновение я падаю, его песня исчезает. Смытая железной стрелой, которая едва не задела мое ахиллово сухожилие. Эта боль ничто по сравнению с глубокой тоской в груди при виде Раши, которую бросили на землю, как куклу. Безжизненную.

Мертвую.

Окружение превращается в горящее пятно.

Шипы сходятся вплотную. Серебряная петля затягивается на судьбе драгоценного дневника, привязанного к моему животу. Реликвии, обладающей силой изменить… всё.

Я хватаюсь за рукоять кинжала, переводя взгляд с одного солдата в доспехах на другого, гадая, кто из них схватит меня первым. Кому из них мой клинок в итоге вонзится в глаз.

Я лучше умру, чем встречусь лицом к лицу с Тайротом. Лучше сгорю рядом с Ферн и Рашей, чтобы моя душа смогла передать послания Каану через его ручную беспризорницу.

Дыхание перехватывает, когда я замечаю узкую расщелину в стене, уходящую вправо. Ее определенно не было раньше. Вероятно, она ведет глубже в гору, но…

Лучше смерть, чем это.

Молча поблагодарив Булдера, я переставляю здоровую ногу и шарю в кармане плаща. Осматриваю приближающихся палачей. В последний раз смотрю на бедную Рашу, лежащую на земле у них за спинами – ее глаза широко открыты и так душераздирающе пусты. В последний раз смотрю на скелет Ферн, чьи остатки перьев и плоти пожирает Игнос.

– Вы все монстры, – рычу я, преодолевая комок в горле.

Напыщенный смех разражается отовсюду, кроме стоического командира. Насмешливый голос угрожает согнуть меня в три погибели о камень за то, что я подумала, будто смогу незамеченной пробраться в королевство моего брата.

Мои пальцы смыкаются вокруг банки с лунным светом, пока я выдерживаю пронзительный синий взгляд командира.

– Не могу дождаться того дня, когда вы будете вынуждены склониться перед законной королевой и ответить за свои чудовищные преступления.

Между его бледными бровями залегает складка.

Я бросаю банку. Она разбивается, морозный свет взрывается, я хватаю лампу Каана и бросаюсь вверх. И вслепую пробираюсь сквозь шум.

Я шагаю по лужам крови, усеянным ошметками плоти и осколками..

Я шагаю по лужам крови, усеянным ошметками плоти и осколками костей, вдыхая металлический воздух, пропитанный зловонием экскрементов. Один из драконьих клинков Каана вращается между моих окровавленных пальцев. С разворота я швыряю кинжал и смотрю, как он с глухим стуком вонзается в истерзанные остатки содранной грудной клетки Рекка Зароса.

Он висит там, растянутый, с привязанными к столбам руками, голова безвольно свесилась вперед – ни движения. Мертв.

Окончательно мертв.

Трудно быть живым, когда сердца больше нет в груди. Впрочем, я так и не нашла это самое сердце, и решила больше никогда об этом не думать. Если только моя Иная не бросила его в огонь или, может, не выкинула в окно, выходящее на лабиринт грязных улиц внизу – в чем я сомневаюсь, – то я не хочу знать.

Я также не хочу думать о… ней.

О моей Другой.

Не с теми воспоминаниями, которые я только что затолкнула под лед, где им и место, чтобы никогда больше не касаться их.

Я вздыхаю и склоняю голову набок. Оглядываю месиво, которое моя Иная устроила из Рекка, превратив его в нечто совершенно неузнаваемое. Снова сканирую доступные участки кожи, пытаясь найти хоть клочок, который не обгорел.

Безуспешно.

Что бы я отдала, чтобы увидеть, как она сворачивает его в узел и запихивает в камин? По крайней мере, я представляю, что именно так она нанесла такие повреждения, заставив его ощутить, как плавится плоть. Заставив пережить ту же шипящую пытку, которую терпела Лири, когда он подлетел с ней слишком близко к солнцу.

Мой взгляд мечется от одной кровавой рваной раны к другой; каждая, вероятно, нанесена его же сапогами, брошенными в углу, со шпорами, покрытыми падалью. Творческий порыв, который превзошел даже мои собственные садистские планы.

Отдам должное, когда это заслуженно.

Никогда я не видела такой зверской бойни. Она отомстила за Лири и Эсси так тщательно, что работать не с чем. Осталась лишь вспышка ярости из-за шрамов, которые Лири будет носить вечно, да ноющая боль от постоянного отсутствия Эсси.

Из-за него.

Я прочищаю горло и шагаю вперед. Поддеваю кончиком пальца подбородок Рекка, откидываю его голову назад и смотрю в пустые глазницы изувеченного черепа.

Понятия не имею, куда делись его глаза. Еще одна вещь, о которой я не хочу думать.

– По крайней мере, она заставила тебя страдать, – говорю я, преодолевая раздражающий ком в горле, и опускаю руку.

Его голова безвольно падает вперед.

Я вздыхаю, выдергиваю клинок, разворачиваюсь на каблуках, возвращаюсь к двери и швыряю его обратно.

Стук – прямо между его несуществующими глазами.

Я разминаю шею и делаю шаг вперед, когда кто-то стучит в дверь.

– Пароль, – бормочу я, пытаясь вытащить лезвие.

Долгая пауза, прочистка горла, а затем шепот-шипение:

– Рекк Зарос может сожрать банку конского дерьма

Я улыбаюсь, наконец высвобождаю клинок, вкладываю его в нагруженные ножны на бедре и собираюсь открыть дверь, как вдруг понимаю: я была настолько увлечена вымещением ярости на трупе Рекка, что все еще… покрыта им. И больше ничем.

– Секунду.

Иду в уборную, сбрасываю туфли, скидываю остатки кружевного белья и влажной тряпкой стираю большую часть крови Рекка. Одеваюсь в кожаные брюки и мягкую черную тунику, туго зашнурованную на талии, затем натягиваю сапоги, прячу в них кинжалы и снова застегиваю ремни.

Накинув плащ, я протираю плечо, подхватываю дверную ручку с раковины и хмурюсь, заметив серебристое мерцание, обвивающее мое запястье. Почти… бесплотное.

Странно.

Я все еще разглядываю это, направляясь к выходу, вставляю ручку на место и открываю дверь.

– Добро пожаловать, – бормочу я, тут же выхватываю клинок и швыряю его назад, слыша очередной стук.

Наступает пауза, прежде чем мой возничий снова прочищает горло.

– Могу зайти позже, если хочешь?

Я отрываю взгляд от странного свечения и смотрю на Утриса скрестившего руки на своей широкой груди.

Он ерошит густую черную бороду, идеально подходящую к его темной коже и кожаному наряду. Контраст его ярко-голубым глазам – перья Молтенмау, рыжие и коричневые, закрепленные на концах многочисленных косичек с бусинами. Игнос и Булдер.

Сердце сжимается.

Так же, как у Каана.

Я моргаю.

– А?

– Тот самец, – говорит он своим густым северным акцентом, приподнимая бровь. – Ты с ним закончила, или…

Я хватаю еще один клинок, который моя Иная, должно быть, вогнала в стену, и швыряю его в воздух. Он с глухим стуком входит в пустую грудную клетку Рекка, прямо туда, где должно быть сердце.

– К сожалению.

Все, чего я хотела – провести целый цикл, сдирая с Рекка кожу, кроша его ребра, а затем разматывая кишки, пока он не взмолится, чтобы я покончила с этим. Видимо, слишком много прошу.

– Ясно. – Утрис склоняет голову и делает шаг в номер.

Я пинком захлопываю дверь; бумажный жаворонок успевает проскочить в щель, едва не будучи раздавленным. Он порхает, пытаясь сориентироваться, прежде чем метнуться в мою сторону.

Я ловлю его на лету и сую в карман плаща, рядом с мальмером Каана

– Не нужно напоминать, что если ты расскажешь хоть слово, то останешься без лишнего мешка золота, который я припрятала в Домме.

Спрятанного – его местоположение указано на заранее сложенном жаворонке у меня в кармане, готовом улететь к нему, как только мы разойдемся. Не то чтобы он об этом знал.

– Наверное, я еще и прирежу тебя, – пожимаю плечами. – Концы в воду и все такое.

– Твой секрет в безопасности. – Утрис бросает одобрительный взгляд на номер, затем выхватывает кинжал. Он подходит ближе к подстилке, прикладывает лезвие к одной из веревок, удерживающих тело Рекка, и перерезает волокна. – Я видел, как этот кусок дерьма преследовал ту бедную Мунплюм по равнинам, – рычит он, перерезая путы. Правая сторона тела Рекка падает вниз, теперь он висит на левом запястье. – Знай я, как сильно ты собираешься заставить его заплатить, я бы предложил свои услуги бесплатно.

Ну что ж.

Утрис перерезает последнюю веревку, освобождая Рекка. Его изувеченное тело с глухим стуком падает на пол.

– Учту это.

Один за другим Утрис выдергивает мои клинки из тела Рекка и подталкивает их по полу. Я подхватываю их, вслепую протираю и прячу в ножны, снова сосредоточившись на странном мерцающем усике, обвившем мое запястье и запутавшемся в пальцах. Пытаюсь стереть его, но лишь размазываю больше крови по руке.

– Все еще хочешь скормить его анте?

Я поднимаю глаза и вижу, что Утрис уже завернул Рекка в черную ткань и теперь связывает его веревкой.

– Нет, – говорю я, добавляя в голос толику кипящей жажды крови. – По правде говоря, я хочу оставить его связанным посреди улицы на всеобщее обозрение, а потом пройтись парадом по городу, держа его сердце в кулаке.

Утрис открывает рот.

– Но, – перебиваю я, хватаю тряпку с плеча, чтобы вытереть кровь с рук, – сердца нигде не видно, – надеюсь, оно превратилось в кашу на земле, а не лежит пережеванным комком у меня в животе, – и, к сожалению, у меня слишком развит инстинкт самосохранения, чтобы пытаться сделать что-то столь глупое. Так что давай покончим с этим. Удалось найти саван?

– Да. – Утрис вытирает окровавленные руки о ткань. Он открывает сумку, запускает руку внутрь и вытаскивает то, что кажется пустотой. По крайней мере, до тех пор, пока он не встряхивает сверток, открывая серебристую изнанку савана.

Он пеленает Рекка в богато украшенный рунами материал, делая его невидимым, и плотно затягивает, чтобы сверток не развалился.

– Чудесно. Сколько я тебе должна?

– Торговец не заинтересовался кровавым камнем. – Он поднимает взгляд, в его глазах теплая печаль. – Или золотом. На самом деле, вполне возможно, что я встретил любовь всей своей жизни в этот дей. Либо она просто хотела быстро перепихнуться у книжной полки.

Оу.

– Рада за тебя, – произношу я, не желая думать о «людях всей жизни». О губах Каана, касающихся моего виска в норе в Домме, ни о последних словах, которые он мне передал.

«Возвращайся ко мне, Рейв. К нам».

Я комкаю тряпку и бросаю ее в стену, наблюдая, как она сползает в лужу крови.

Такой прекрасный, чудесный мужчина. Такой сомнительный вкус в выборе спутниц жизни. Уверена, если бы он мог видеть меня сейчас, он бы согласился.

Жаворонок в моем кармане выбирается наружу и тычется мне в нос – его крылья и тело в крови от моих предыдущих манипуляций.

Я морщусь и ловлю его.

– Прости. – Я разворачиваю беднягу, и сердце мое уходит в пятки при виде крошечного почерка. Знакомого. Прекрасного. Почерка Каана.

Лунный луч.

Я сглатываю, зажмуриваюсь. Открываю глаза, дыхание перехватывает от едва уловимого намека на его сливочный, терпкий аромат, все еще исходящий от пергамента.

Я читаю дальше, глаза расширяются с каждым колючим словом.

Лунопад приближается.

Моя мискунн предвидела катастрофическое событие. Многие падут, и все сразу.

Хотя она не уверена, когда именно это произойдет, она считает, что до этого еще немало циклов. Возможно, от семнадцати до двадцати, судя по тому, что она уловила в лентах Авроры.

Я открыл ворота Имперской крепости, чтобы мой народ мог найти убежище глубоко в горных норах, и отправил весть вождям деревень, чтобы они готовились.

Я приказал сопровождать Лири в наш самый южный аванпост (к западу от Ботайма) тремя нашими самыми компетентными синими бусинами. Если захочешь встретиться с ней там, деревни на карте не найдешь, но Утрис знает ее местоположение.

Рейв, безопаснее всего для тебя будет находиться под землей, когда луны падут – по крайней мере, пока все не утихнет, а это может занять время. У горного убежища Ма есть глубокий бункер, набитый провизией. Вход можно найти под большим ковром в жилой зоне.

Не упрямься. Пожалуйста, воспользуйся им.

Скоро и другие предвидят лунопады. Как только весть распространится, люди запаникуют. Все станет очень плохо. Никому ничего не говори и, пожалуйста, будь осторожна.

Я здесь, в Б…

Нажми на складку для ответа, если понадоблюсь.

Твой.

Какое-то время я могу только смотреть, дыхание сперто, кровь леденеет, пока я перечитываю одну и ту же строчку снова и снова…

Многие падут, и все сразу.

Создатели.

– Все в порядке?

Мой взгляд резко взлетает вверх, рука сжимается в кулак, как ракушка, пряча пугающее послание жаворонка.

«Никому ничего не говори».

Я делаю глубокий, медленный вдох, чтобы укротить бешеный ритм сердца, и заталкиваю все тревоги, вызванные сообщением, куда подальше, пока они не превращаются в жалкий клочок тумана, плавающий над моим ледяным озером.

Я поднимаю подбородок. Расправляю плечи.

– Все отлично, – лгу я, складывая окровавленный пергамент так, чтобы он не мог улететь из кармана. – Просто расплата за аренду всех комнат в «Сноге». Больше, чем я думала. – Я накидываю капюшон и направляюсь к двери, распахивая ее. – Пойдем?

Утрис кряхтит под весом Рекка, перекладывая его на плечи так, что я едва могу сказать, что он несет невидимый труп.

– Прошу.

Я вытираю каблуки сапог о коврик в пустом каменном коридоре, когда слышу щелчок открывающейся лампы.

Мои шаги ускоряются в такт моему бешено колотящемуся сердцу.

Утрис произносит серию до боли знакомых слов, которые опаляют мою душу и вызывают тошноту, превращая крошечное пламя в яростное пекло, призванное сожрать каждую каплю улик в номере. Именно так, как мы обсуждали перед кровавой бойней, за которую мне хотелось бы получить кредит доверия.

Несмотря на тепло, распространяющееся по коридору, мороз пробегает у меня по спине.

Я спешу, заворачивая за угол.

Прочь.

Хотя заманчиво позволить Игносу пировать Рекком, чтобы закончить с этим быстро, обычный огонь не пожирает… всё. Он насыщается плотью, а затем выплевывает кости и кричащую, дергающуюся душу, оставляя останки, непригодные почти ни для чего, кроме отчаянного бархатного трогга.

Что мне нравится в Ботайме так это то, что он стоит на множестве секретов, включая сеть подземных туннелей, прогрызенных давным-давно чем-то, что теперь стало домом для взрослой анты. Существо, которое пожирает плоть, да, но также проглатывает души, сводя их в небытие.

Рекк Зарос не заслуживает ничего иного.

Как только он будет как следует проглочен… что ж, тогда я займусь кровавым жаворонком в своем кармане.