Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"

Автор книги: Сара А. Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 48 страниц)

– Это дневник Эллюин Неван, – Аркин наклоняется над моим..

– Это дневник Эллюин Неван, – Аркин наклоняется над моим плечом, его дыхание отдаёт кислятиной, словно вонь гниющих фруктов. – Бывшей принцессы Тени.

Бывшей принцессы…

Тени…

Это заявление рассыпается в моей голове, как комок смятого пергамента, мешая что-либо понять. Предложение, лишённое формы; слова, уносимые давно забытым ветром.

– Ну, пока она не стала королевой, – мурлычет он, приподнимая переднюю обложку и открывая размашистую запись, написанную таким красивым, изящным почерком. Буквы, которые отзываются… внутри. Крошечные кусочки пазла, которые мне хочется сдёрнуть со страницы и прижать к самому сердцу.

Мои.

Эти слова – мои.

Комок подступает к горлу, и его больно сглатывать.

– Не то чтобы она хоть раз подписалась как-то иначе, чем Неван, – бурчит Аркин, переворачивая страницу небрежным взмахом, за который мне хочется его задушить. – Сколько интриги!

Мир вокруг нас размывается, когда я встречаюсь взглядом с Кааном сквозь языки пламени; западающий в душу груз в его глазах говорит мне обо всём, что нужно знать:

Он тоже понятия не имеет, что зажато между этими страницами.

Наверняка что-то ужасное, раз Аркин так ликует.

– Знаешь что, тут полно ненужной ахинеи. Я перескажу кратко.

Глаза Каана вспыхивают, его мышцы напрягаются против цепей, сжимающих его бугрящуюся силу, пока Аркин продолжает листать записи.

– Начинается всё довольно скучно, правда. Эллюин любила своего брата – бла-бла-бла. Чувствовала себя виноватой за травму, которая сделала его калекой.

Эти слова калечат – словно стая драконов камнем падает вниз, терзая меня.

– Она укрощает взрослого Мунплюма в девять фаз, ещё до того, как услышала песни Создателей. Должен сказать, это впечатляет, – продолжает Аркин, пролистывая ещё страницу вперед. – Затем она надевает Эфирный камень и становится объектом договорного связывания, после чего её отправляют в Пекло, когда всю её семью отравляют во сне, и вот тут начинается самое сочное.

– Замолчи.

Я выкрикиваю это. Ору во весь голос.

Слышу, как крик рикошетит от далёких стен.

Аркин наклоняется ниже, сжимает мой подбородок так сильно, что я чувствую, как наливается будущий синяк, и разворачивает меня к себе – его ответ звучит гладким шёпотом, брошенным мне в лицо:

– Нет.

Вопреки здравому смыслу, я удерживаю его беспощадный взгляд, словно наши мечи скрестились.

Он цыкает и отпускает.

Я судорожно вздыхаю, грудь ходит ходуном, когда он снова переключает внимание на дневник, пролистывает несколько страниц вперёд, а затем всаживает кончик своего изуродованного пальца в строчку текста.

– А-а-а, да, а потом она встречает его, – изрыгает он яд и цитирует прямо с пергамента: – «Каан Вейгор – старший сын Короля, только недавно вернувшийся с Болтанических равнин, чтобы присмотреть за Доммом, пока его Пах помогает Тироту укрепить позиции в Аритии». – Аркин поднимает голову, устремив всё внимание на Каана, который дёргается против своих цепей с новой силой, пока кровь капает оттуда, где они местами протёрли кожу до мяса. – Тут она ошибается. Ты не старший сын.

Каан замирает.

Аркин напевает под нос, смотрит вниз и отмахивается от страницы.

– Знаешь, если бы Пах не отрёкся от меня и не приказал своему дракону гнать меня через равнины за то, что я стал таким разочарованием, Эллюин влюбилась бы в меня. Не в тебя.

Каан дёргается настолько сильно, что его тяжёлое каменное кресло с содроганием скребёт по полу, а мерцающие цепи, кажется, сжимаются ещё сильнее. Не то чтобы Аркин хотя бы поднял взгляд – его внимание целиком поглощено страницей, на которой он только что остановился.

– А-а-а, да. Вот здесь ты подарил ей безделушку в знак своей любви. А потом она переспала с тобой, – он цокает языком трижды, качая головой. – Позорно, учитывая, что она была обещана нашему брату.

Слова звенят в моих ушах.

С тихим насилием детали начинают вставать на свои места. Собираясь во что-то слишком болезненное, чтобы на это смотреть.

Слишком разрушительное.

– Подумать только, он связал себя с ней, думая, что она нетронута.

Я вдрагиваю, выныривая из затонувших воспоминаний о самце, двигающемся внутри меня. Не о Каане.

О ком-то другом.

Где-то, где холодно. Знакомо. Величественно украшено, небо за окном тяжело от светившихся лун —

Звук вырывается из моего горла.

– Я знаю, – растягивает слова Аркин, качая головой. – Вот тебе и семейные ценности. – Он снова перелистывает страницу. – Веришь или нет, становится ещё интереснее. Здесь наш дорогой Пах прознал про ваш роман. – Его взгляд вонзается в Каана, который теперь бледнее пергамента, пока он смотрит в тень капюшона своего брата.

Это всё подтверждение, которое мне нужно, чтобы понять: для него это новость. Он не знал.

Аркин пожимает плечами, снова глядя вниз.

– Похоже, вы были недостаточно осторожны, брат.

Каан сидит, словно застывшая статуя, с преследующим его ужасом в глазах, которые не смеют встретиться с моими.

Никогда я так сильно не хотела, чтобы его взгляд был устремлён на меня. Не хотела рвануть вперёд, обвить его руками и сжать изо всех сил. Сказать ему, что мы в этом вместе. Что мы справимся с этим вместе. Потому что мы обязаны.

Потому что—

Что-то крошечное, мягкое и мокрое уютно прижато к моей груди, шевелится, уткнувшись носом в мою грудь.

Я опускаю голову и целую мокрый пучок белых волос. Белых, как…

Чьих-то.

Кого-то, кого я любила.

Вот только эта любовь иная. Любовь, затмевающая всё остальное, пылающая в моей груди, словно дикое пламя—

– Бла-бла, «он сказал мне, что Каан не годен править королевством и недостоин короны», – бубнит Аркин, вырывая меня из воспоминаний, словно выламывая кость из сустава. – На что Эллюин плюнула ему в лицо и выдала какую-то чушь о том, что сама выберет себе короля или не выберет ничего вовсе. Всё обострилось, он пытал её, угрожал нашей сестре. Угрожал тебе, то да сё. «Я ощутила страх, какого не ведала прежде…» А-а-а, да. Вот оно. – Аркин прокашливается, будто готовится произнести речь перед толпой.

Часть меня уже знает, что он скажет. Словно эти слова высечены на моём сердце и душе. Вплетены в самый мозг моих костей.

Были там уже очень долго – с тех пор как я очнулась в своей камере под этой горой столько фаз назад, – просто дожидаясь, пока пыль сдует прочь.

Моё лицо уже оседает, сердце рушится, пока Аркин декламирует прямо со страницы:

– «Он сказал, что если я уйду к следующему подъёму, чтобы подготовиться к церемонии связывания, он обеспечит Слатре безопасный путь обратно в Аритию. В противном случае он оставит её вольер без охраны, пока меня будут тащить через равнины, и я буду вынуждена смотреть, как она убьёт себя, пытаясь последовавть за мной домой. Затем он подошёл вплотную и посмотрел на меня так, будто видел сквозь мой череп. Сказал, что ему доложили, будто моё кровотечение задерживается – о чём я даже не задумывалась до этого самого момента».

Каан издаёт глухой звук, будто ему только что врезали под дых.

– «Он сказал, что это единственный способ дать моему детёнышу шанс на жизнь. Что если Тирот поверит, будто именно он посеял это маленькое семя, растущее в моём чреве, всё будет хорошо. В противном случае нам с Кааном не укрыться нигде, где бы нас не нашли. Они будут охотиться на нас за бесчестие, которым мы запятнали наши семьи».

Каан наконец встречается со мной взглядом, пока две слезы скатываются по его щекам. Пока мои собственные слёзы прорываются наружу.

Он смотрит на меня глазами, несущими невыносимую, сокрушительную боль, и груз, уже лежащий на моей груди, становится слишком тяжёлым, чтобы дышать под ним. Потому что я уже знаю исход. Уже знаю, чем всё закончится.

И Каан даже не знал, что у него есть дочь, запертая сейчас в той самой камере, где я прожила фазы. Прекрасная дочь – выращенная его младшим братом в украшенной столице Тени, – которую я обнимала и укачивала считанные мгновения назад, даже не догадываясь, что она моя.

Наша.

Дочь… рождённая нашей бессмертной любовью в мир, который оставил её избитой, сломленной, едва цепляющейся за жизнь. В мир, который подвёл её.

Так же, как и я подвела её, не слушая Каана. Не позволив ему рассказать мне те «важные истины», которых я так отчаянно пыталась избежать.

Прячась от своего прошлого —

– В следующей записи Эллюин оставляет записку в спальне своего возлюбленного, где говорит ему, что Тирот – более одарённый Отец. Что он лучше подходит для того, чтобы зачать с ней сильное потомство, – Аркин усмехается, бросая взгляд на Каана. – Тут не поспоришь.

Я чувствую, как холодный поток моей Иной шевелится.

Поднимается.

Прислушивается.

– Кизари у меня в старой камере Рейв, – продолжает он, поднимая руку и сжимая пальцы в кулак, – и она сломалась под моим кулаком, словно сухая ветка – без сомнения, потому что твоя слабая кровь разбавляет кровь моего Огненного Жаворонка. Прямо сейчас я не удивился бы, если бы она испускала свои последние вздохи.

Глухой рёв Каана сотрясает воздух. Скрежеща зубами, точно запертый в клетке зверь, он бьётся о цепи, и всё больше крови медленными, стекающими струями расписывает его кожу.

Я не рвусь. Не произношу ни единого слова.

Вместо этого я погружаюсь в гробовую тишину – точно река, которая только что пробила путь в Тень и застыла. Тихая свирепость вливается в мои вены… а может, она всегда была там. Ждала.

Знала.

Моя суть перестраивается вокруг неё, заостряется. Выковывает из меня нечто такое, что должно было бы испугать меня, учитывая порывы, бьющиеся сейчас о струны моего сердца и натягивающие их настолько туго, чтобы удержать этот колотящийся орган.

Но я не испугана. Всё, что я чувствую, – это хладнокровная ярость.

– Затем Эллюин отправляется в Аритию, обречённая сгинуть на своём родовом ложе спустя мгновения после того, как вытолкает Кизари из своего чрева, выплёвывая слова о своей бессмертной любви к тебе, – Аркин поднимает взгляд от страницы прямо на Каана, всё ещё сражающегося до крови с цепями, сжатыми настолько туго, что они оставляют глубокие борозды на его плоти, отчего его вены вот-вот готовы лопнуть. – Не волнуйся, брат. От меня она тоже пыталась сбежать. – Он цокает языком. – Я усматриваю здесь закономерность.

Хотя эти слова бьют, они притупляются. Они бессильны перед листами брони, смыкающимися над моим сердцем; моя собственная боль становится крошечной, молчаливой вещью на фоне мук Каана и знания о том, что наша дочь страдает в моей камере. Возможно, переживает свои последние мгновения без нас рядом, готовых крепко обнять её.

Утешить её.

– Последняя запись – и она отличная, – Аркин поднимает книгу, машет ей, а затем опускает взгляд, чтобы прочитать прямо со страницы: – «Я слышала от одного из его верных помощников, что в этот восход на драконе прибыла Кровавая Лента. Если она здесь для того, чтобы проверить кровь моего детёныша после моих родов, отцовская линия не потянется в сторону Тирота. Она потянется на север – к Каану».

Ещё один глухой рёв.

Ещё один скрежет, когда кресло Каана содрогается и скребёт по полу.

– Любопытно, – задумчиво произносит Аркин. – Наводит на мысль, что Тирот не так слеп, как вы оба думали. А теперь заткнись на этот последний кусочек. Он хорош. – Ещё одно драматичное прокашливание, прежде чем он продолжает: – «Я хочу свернуться калачиком подле Слаты – быть с ней, пока у меня идут схватки, – но я едва могу двигаться сама. Я почти прикована к этому ложу, где умерли Мах и Пах. Где я делала вид, будто зачинаю детёныша, который уже был посеян внутри меня…»

Звуки, издаваемые Кааном, становятся настолько оглушительными, что почти заглушают голос Аркина.

Аркин вздыхает, наклоняя голову набок, и смотрит на Каана глазами, зажжёнными огнём тысячи языков пламени.

– Ну почему ты обязан всё испортить?

За вопросом следует шипение голодных слов, выхватывающее струю пламени из джунглей подсвечников и привязывающее её к руке Аркина. А затем он начинает хлыст-хлыст-хлестать руки, грудь и плечи Каана; движения его становятся всё более свирепыми, удары наносятся с диким азартом.

Красивая кожа Каана сдирается после каждого кровожадного удара, наполняя пещеру запахом палёной плоти, а его рёв превращается в изувеченный крик – что-то в его глазах и искажении лица заставляет меня представить его куда более молодым. Ребёнком, которого рвут на части языки пламени Паха, у которого не было любви. Только боль.

Звук, который издаю я, принадлежит скорее зверю, чем фейри. Всемогущий вопль, вырванный из самой глубины моего болящего сердца, сливается с отблесками чего-то, напоминающего пламя древнего, ледяного зверя.

Аркин замирает, тяжело дыша, и смотрит на меня из-под капюшона; его зрачки настолько расширены, что вся краснота почти исчезла из его глаз.

– Ты никогда не издавала таких звуков ради меня.

– Ты прекратишь, – рычу я – зазубренный срез голоса звучит непривычно для моих ушей.

Он усмехается. Заносит руку назад—

– ТЫ. ПРЕКРАТИШЬ.

Вокруг нас гора содрогается. Даже плеть пламени в руке Аркина, кажется, извивается, когда он замирает, наблюдая за мной с кипящей интенсивностью.

– Ты прекратишь причинять ему боль, и я дам тебе всё что угодно.

Каан всхлипывает сквозь стон, каким-то образом ещё более мучительный, чем звуки, которые он издавал, когда плеть сдирала его плоть.

Я не позволяю этому проникнуть внутрь.

Он всегда будет ставить меня на первое место. И хотя я уважаю это всем сердцем, настала моя очередь быть сильной ради него.

Аркин сглатывает, пуская слюни, его любопытство становится острым и глубоко царапает.

– Ты знаешь, что есть лишь одна вещь, которой я жажду, Огненный Жаворонок…

Чтобы я сражалась ради него.

Горела ради него.

– Я знаю.

– Ты отдашься мне добровольно? Покажешь зрелище, затмевающее всё остальное?

И снова кресло Каана скребёт по полу, глухой звук моего имени долетает до меня снова и снова. Краем глаза я вижу, как он пытается привлечь моё внимание. Заставить меня посмотреть на него.

Я этого не делаю.

Есть только один способ выиграть время для того, чтобы сделать необходимое, не давая Аркину разорвать самуца, которого я люблю, – выплёскивая на него свою кровожадность, пока ничего не останется, – и этот способ: развлекать его. Занять его руки и занять его разум его другой одержимостью.

Я.

Я выравниваю выражение лица. Собираюсь с духом, прежде чем осмелиться заговорить снова.

– Да, Аркин. Я твоя. – Эти слова – пепел во рту, но они производят желаемый эффект: глаза Аркина расширяются от сладострастного ликования. – Бери всё, что тебе нужно, а потом я станцую для тебя в Ямах. Устрою им зрелище, какого они ещё никогда не видели.

Каан рвёт и мечет.

Запрокинув голову, Аркин с наслаждением втягивает воздух полными лёгкими через свой крючковатый, оплавленный нос, торчащий из темноты капюшона, а затем резко прижимает подбородок к груди. Когда он снова смотрит на меня, вся краснота исчезла из его глаз.

– Расчистите стол!

Я укрощаю дикий стук своего сердца, пока фигуры в мантиях и масках спешно высыпают из окружающей темноты, убирая с гигантской плиты наворованные вещи Аркина и остатки нашего нетронутого пира. Меня ссаживают с кресла со всеми мерами предосторожности, подобающими той, кто только что наполовину растерзала отряд конвоиров, и опутывают охапкой цепей, прежде чем перенести на стол, откинуть назад и уложить на него.

Взгляд Каана обжигает мой бок, его глухие звуки причиняют мне куда большую боль, чем я когда-либо позволю ему узнать.

Мне приходит в голову, что он, возможно, думает, будто сейчас увидит, как его брат овладеет мной. Но по сей деи Аркин не позволил себе в отношении меня никаких сексуальных вольностей, хотя и забрал почти всё остальное.

Нет. Для Короля-падальщика секс – это не близость.

Он жаждет совсем не этого.

Стражники заканчивают привязывать меня к столу и отступают обратно в тени, пока Аркин щёлкает крышкой своего медного вельда, высвобождая огненный шар, который он собирает в свою когтистую руку с несколькими шипящими, обжигающими словами. Ещё один щелчок – и он прячет инструмент в карман, бережно баюкая голодное пламя, которое бурлит в его руке, точно шар расплавленного камня, озаряя его лицо, иначе скрытое под капюшоном.

Озаряя его дикую улыбку, которая натягивает самые плотные участки его сплавленной щеки.

Он перекатывает голову, дышит глубоко и ровно, пока в его глазах выковывается ещё больше огня. Обжигающее обещание того, что грядёт.

Я закаляю своё сердце, прежде чем наконец повернуть голову вбок и встретиться с вулканическим взглядом Каана. Пытаюсь не взорваться под ним изнутри.

– Закрой глаза, – говорю я, и моё сердце сжимается. Затем громче, настойчивее, отчаянно пытаясь пробиться сквозь его ревущие метания: – Каан, пожалуйста.

Он замирает, издавая звук, так похожий на стон умирающего дракона, прежде чем зажмуриться; слёзы, соскальзывающие по его щекам, разрывают моё сердце пополам.

Я устремляю взгляд в тени наверху – туда, где, как я знаю, гнездится тварь Аркина, готовясь насладиться зрелищем. В темноту, в которой я раньше скрывалась.

Не в этот раз.

В этот раз я закрываю глаза и ухожу в себя.

Я высекаю гигантскую полынью в ледяной корке на поверхности моего озера – достаточно большую, чтобы поглотить комок связанного страха, который я отказываюсь признавать, но не раньше, чем первая полоса пламени проносится по моей руке, покрывая плоть волдырями так, словно это должно подготовить меня к пылающим ямам, в которые мне предстоит вернуться.

Чтобы сражаться посреди них.

Я каменею, смутно сознавая удушливый рёв Каана, пока сжимаюсь, дёргаюсь и содрогаюсь вслед за плавящимся следом – вонь палёного мяса становится всё гуще.

Всё тошнотворнее.

Всё это время я продолжаю запихивать, запихивать, запихивать свой страх подальше —

Сгинул.

Я следую за ним на расстоянии. Тихо плыву вниз, в самые глубокие, самые тёмные свои глубины – мимо рассекающей воду серебристой сущности, к которой я не смею повернуться, – и извлекаю морозное воспоминание, чтобы укрыться в нём. Воспоминание о крошечной снежной хижине, которую я выкопала для себя и Фэллон вскоре после того, как мы вырвались из этого места.

Вот только Фэллон там нет.

Там только я, одна, с ранами от моего побега с боем. Только я, свернувшаяся на боку и пытающаяся обнять себя, чтобы заснуть, мурлыкая свою успокаивающую мелодию снова и снова. И хотя я представляю, будто говорю с кем-то, кого обещала спасти – освободить, – я просто говорю сама с собой, давая обещание, что буду жить.

Потому что именно этого хотела бы Фэллон. О чём она попросила бы меня в этот миг, здесь, в этой снежной хижине, которую я построила достаточно большой для нас двоих… будь она на самом деле здесь. Если бы я не была вынуждена оставить её мёртвой и одинокой под фреской с нарисованными пальцами лунами, укутанной в плащ стражника, которого я забила ради железного ключа, использованного для побега.

Именно этого она бы хотела, если бы не умерла в одиночестве в той камере, пока я избивала себя до крови в бойцовой яме ради корыстных целей Аркина.

Но я больше не могу прятаться от своего прошлого; запихивать боль подальше и притворяться, будто всё закончилось иначе. Будто я оставила после себя пустую камеру и Фэллон успела увидеть одну из лун, которые она так любила, в последний раз перед смертью.

Не успела.

Я распутываю воспоминание с камня, вокруг которого я его связала, примотав так туго, что оно осталось бы навеки утопленным, не спустись я на глубину, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Я отпускаю его, позволяя ему заменить то, более мягкое, что я выстроила для себя сама. Чувствую, как боль вонзается глубоко.

Утрата.

Затем я плыву к месту, где в последний раз видела камень, похожий на кусок угля, зная, что это такое. Что он содержит в себе, стоит мне лишь дать ему пищу для насыщения. Нечто такое, от чего, как я верю, меня защищала моя Иная, выжидая, пока я стану готова встретиться с Создателем, который провёл столько времени, причиняя мне боль по указке Аркина. Нечто такое, без чего я могла бы прожить всю жизнь.

Вот только Каан обожжён и избит, прикован к креслу и стал добычей для своего жаждущего крови брата.

Вот только наша дочь лежит полумёртвая в той самой камере, которая забрала мою Фэллон.

Они – мои, я – их, и они снова увидят небо. Или, да услышат меня Создатели, мир расколется под моими пальцами.

Аркин проходит в свой покои, стены которых заслонены почти падающими..

Аркин проходит в свой покои, стены которых заслонены почти падающими кучами сокровищ, накопленных им за многие фазы. В основном это вещи, мимо которых другие жители даже не моргнули бы, наткнись они на них. Но Аркин лучше многих знает, что некоторые из самых драгоценных сокровищ мира – это зачастую то, что было потеряно или выброшено.

Забыто.

Он прячет в карман добытый медный вельд и останавливается перед приземистой клеткой, приседая, чтобы щелкнуть по металлическому пруту. Боггит, свернувшийся в глубине, вздрагивает, забиваясь ещё глубже и поворачивая голову с широкими серебряными глазами.

Несмотря на прутья, защищающие его от жаждущего крови самца, он дрожит.

Аркин тихо ухмыляется.

Он потирает руки. Ладони всё еще покалывает от удовлетворения после того, как он впервые за многие фазы облачил свою Огненную Жаворонку в броню. Он проходит через дверной проём в свой загромождённый кабинет, освещённый бушующим очагом. И замирает, видя Сериму, восседающую на бледном деревянном табурете перед его столом – спина прямая, как стрела, волосы уложены, пальто облегает тело, точно гладко выбритая шкура.

Заслышав его шаги, Серим встаёт, кружится и склоняется в низком реверансе:

– Феникс.

В течение долгого мгновения Аркин разглядывает пространство, отмечая, что пыли в воздухе стало меньше. Что на его столе прибрано, а одна из найденных им ваз теперь отполирована и демонстрирует фиолетовый букет сушёных цветов ажурного кружева – так чуждо смотрящийся в его приглушённой обстановке.

Перед его изысканным креслом стоит то, что он принимает за трапезу, накрытую блестящим серебряным колпаком, ещё один – на столе перед Серимой.

Очень самоуверенно.

Аркин обходит стол, точно пролитые чернила.

– Они не растут так далеко на юге, – мурлычет он, щелчком задевая один из цветков. Несколько лепестков отрываются, осыпая стол.

– Нет. Я сорвала их возле стены и высушила во время нашего путешествия сюда, – говорит Серим, садясь, и её тон богат слащавой преданностью. – Подарок из моего поста вашему.

Устроившись в кресле, Аркин наклоняется вперёд, чтобы пробежаться пальцами по острым зубцам своей короны, лежащей на столе, – вещи, которую он пришёл забрать по пути к бойцовым ямам. Теперь же у него чешутся руки от нежелательного присутствия восседающей перед ним самки.

– Учитывая, что это, по сути, мой пост, ты, похоже, весьма уютно устроилась.

Серим открывает рот, закрывает его. Прокашливается, наклоняясь ближе и снимая колпак с еды Аркина:

– Я думала, мы могли бы насладиться—

– Я поел.

Её щёки краснеют.

Медленно она опускает колпак обратно, складывая руки на коленях. Она переплетает пальцы, изо всех сил пытаясь не нервничать под темным взглядом Аркина:

– Простите меня, Феникс. Я предположила—

– Неверно.

Остаток предложения Серим гаснет за поджатыми губами, что-то зреет в её цепких серых глазах. Что-то, что Аркин узнаёт, – эмоция, которая часто зреет в его собственной груди, несмотря на все попытки её скрыть.

Неуверенность.

Она поднимает подбородок, сидя невероятно прямо:

– Я понимаю, что вы расстроены из-за—

– Твоего провала держать меня в курсе испытания моего Огненного Жаворонка? Её предполагаемой казни?

– Неправда, – быстро бросает она сквозь поджатые губы с горьким оттенком в голосе. – Я вычеркнула её имя из книги. Это вина других, что они не передали послание дальше.

– Вот как?

– Именно так, – огрызается Серим. – К тому же я знала, что она найдёт способ пробраться обратно. Она всегда находит.

– Любопытно, – глаза Аркина сужаются на трепещущей точке сонной артерии Серим, пока она сидит, точно статуя. – Мой Оруженосец Феникса прислал жаворонка, которого я получил совсем недавно. Доложил, что ты выглядела удивлённой, когда он лично доставил тебе мои последние приказы. Но, возможно, он ошибся? – спрашивает он, бросая ей кость, которую она жадно подхватывает – её лицо смягчается.

Осанка расслабляется.

Пусть лишь ненадолго.

– Действительно, – она издаёт сокрушённый вздох, тянясь вверх, чтобы поправить идеально уложенные волосы. – Несмотря на… обузистые замашки Рейв, это было тяжёлое время – функционировать без нашего самого острого Клинка Феникса, пока она наслаждалась своим творческим отпуском, учитывая те многочисленные приготовления, которыми вы нас заняли. – Едва заметный подъём подбородка. – Когда мы планируем начать вторжение?

Мы?

Аркин изогнул бровь, полез в карман и вытащил маленький наполненный смогом кувшинчик, который нашёл среди вещей Каана, ставя его на стол для последующего осмотра:

– После спадов лун, – мурлычет он, перебирая бусины, свисающие сбоку. Действие, которое привлекает пристальный взгляд Серим. – Как только пыль уляжется.

Спады, предсказанные на любой дей. Возможно, даже на этот дей.

Сгорая от желания закончить всё до главного события, Аркин машет рукой в сторону выхода:

– А теперь найди себе другое место. Я собираюсь устроить битву, о которой мир будет петь эонами.

Серим колеблется, её внимание мечется к другой двери. Той, что ведёт в спальню Аркина. Двери, к которой она, без сомнения, рассчитывала, что он направит её после того, как они закончат трапезу.

Кое-что, чего ей не следовало ожидать.

Как знает Аркин, ожидания часто становятся причиной великой боли и разочарования. Урок, который он усвоил, когда его Пах опустил сапог на самое драгоценное яйцо.

– А как же Рейв?

Наклон головы Аркина совпадает с тем, как огонь, извивающийся в очаге, кажется, вслушивается в разговор:

– Она будет главным номером программы, разумеется.

Глаза Серим твердеют:

– А после этого? Что вы сделаете с ней потом?

Аркин поднимает бровь и садится глубже в кресло, решая, что драка может подождать, поскольку этот разговор внезапно стал достаточно интригующим, чтобы подстегнуть его в остальном испарившийся интерес.

Он позволяет тишине говорить за себя, ожидая, пока Серим занервничает достаточно, чтобы заставить себя вдаться в подробности.

Это не занимает много времени.

– Вы получили то, что хотели, – огрызается она сквозь сжатые губы. – Я чувствую, что пришло время отпустить её, пока она не повернула свои клинки против нас.

И снова Аркин перебирает пальцами по зубцам своей короны:

– Твоё отношение изменилось с тех пор, как ты потеряла контроль над ней.

Серим усмехается:

– Слово «контроль» я бы использовала с осторожностью. Да, она была ценным ресурсом, но у всего есть срок годности. Она стала дерзкой из-за длинного поводка. Она сильна, непредсказуема, смею сказать, местами бешена.

Серим даже не догадывается, что именно это Аркин и любит в своей Огненном Жаворонке. Мгновения, когда её глаза наливаются тьмой и она высвобождает эту дикую кровожадность во всей её красе. Нечто такое, что всегда заставляет его чувствовать себя чуть менее одиноким в своём пороке.

Есть причина, по которой он заставляет своих последователей носить маски: чтобы не видеть эмоций, кипящих в их глазах, и того, как они вздрагивают, стоит ему открыть рот. Мнения других обжигают почти так же сильно, как фантомная гарь его шрамов, часто преследующая его во сне.

– Я знаю, что ты задумывал, Аркин. Но я боюсь, это только разозлит зверя, – Серим тянется через стол и прижимает к нему ладонь

– Пока Рейв здесь, мы оба в опасности.

Аркин наклоняет голову

– И чего бы ты хотела от меня?

– Убей её, – огрызается она, будто эти слова уже свернулись у неё на языке, готовые наброситься. – Как только она ступит в эту яму, больше не выпускай её. Продолжай призывать раза, пока от неё ничего не останется.

Аркин смотрит на изысканный флакон, висящий на цепи вокруг тонкой шеи Серим, гадая, скорбит ли она о потере связи. Как связующая Рейв, она была незаменима. Но теперь?

Она – не более чем лёгкая мишень, в которую его Огненный Жаворонок так и чешется вонзить когти. Серим, похоже, это осознала.

– Это тот самый миг, Аркин. Всё, к чему мы стремились эти долгие фазы. У тебя есть Король Пекла. Могущественная армия, готовая свергнуть столицу, которая теперь стоит без короны. Сундуки, полные кровавого камня и золота, – её вторая рука поднимается, чтобы сжать флакон. – У тебя есть твоя королева, готовая воссесть на престол подле тебя.

Пальцы Аркина замирают в своём тихом переборе.

Серим, кажется, не замечает, как темнеют его глаза. Если бы заметила, то сделала бы так, как он предлагал ранее, и ушла бы.

Быстро.

– Моя королева, говоришь?

Твёрдый кивок:

– Но на этом троне нет места для троих. Я не стану делить подлокотник с Рейв. Пришло время забрать то, что твоё по праву рождения, и держать монстров запертыми в темноте, где им и место.

Повелительный тон Серим ничуть не смягчает его взгляда. Напротив, он лишь углубляет яму, которую она себе копает.

Если она так презирает монстров, ей не следовало ложиться под одно одеяло с одним из них.

– Ты права, – слова звучат медленно. Задумчиво. – Место есть только для двоих. – Аркин поднимается на ноги. – Сними своё ожерелье и иди за мной.

Глаза Серим расширяются, прежде чем её брови сдвигаются:

– Зачем?

– Потому что я так сказал, – резко бросает он, проходит в свои покои для сна с наигранной беспечностью.

Короткое замешательство – и Серим следует за развевающимся рваным плащом Короля-падальщика, задерживаясь, чтобы поправить причёску перед потускневшим отражением древней бронзовой кирасы, по-видимому, ожидая, что он поведет её к своему устланному мехами ложу. Она замедляет шаг, когда он проходит прямо мимо него и шагает через дверной проём в задней части покоев, углубляясь в тёмный туннель.

Проходит слишком много времени, прежде чем она озвучивает вопрос, который, как чувствует Аркин, извивается за её губами:

– Аркин… куда мы идём?

– Увидишь.

Ответ проглатывается, точно оброненные бродячей собаке обрезки, их шаги отдаются эхом от близких стен. Его шаги – тяжёлые и бухающие; её – упорное цоканье каблуков, стучащих по камню.

Туннель наконец открывается во внешний мир – тоскливый простор густого белого снега, озарённый светящимися лунами Мунплюма, висящими над головой, и редкими лужами тумана, дрейфующими с ленивым ветерком.

Мягкое время сна, тихое, если не считать стаи читтерлингов, вздорящих вдалеке. И всё же Серим дрожит, потирая руки от лютого холода:

– Что мы здесь делаем?