Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"
Автор книги: Сара А. Паркер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 48 страниц)
Точу
Точу.
Точу.
Точу.
– Знаешь что? – Я поднимаю заостренный кусочек кости, рассматривая его. – Мы почти закончили с этим.
Ней танцует рядом, касается кости, а затем стрелой взмывает к потолку и порхает вокруг закопченных лун. Одной, в особенности – с ее изящными изгибами, плавными склонами и серым пепельным пятном, придающим ей цвет.
Ее любимая.
И моя тоже.
Мягкая улыбка трогает губы, пока я наблюдаю за ней. То, что она так тянется к этому рисунку, наполняет меня теплым чувством покоя; словно она понимает связь между мной и той большой серебряной луной Мунплюм, что упала двадцать три фазы назад.
Я всем сердцем решила в это верить. Так же, как верю, что Калис никогда не станет прежним, пока я не выберусь из этой клетки, не найду оставшиеся осколки Слатры и…
Не сделаю то, что должна.
Я возвращаюсь к своей задаче, прижимая осколок к относительно ровному участку пола, каждым долгим движением снимая лишь тончайший слой кости.
Точу.
Точу…
По коридору раздается визг колес тележки.
Ней ныряет вниз – я едва успеваю подставить ладони, чтобы поймать ее и прижать к себе.
– У тебя это получается все лучше, – шепчу я, подталкивая кость под подстилку, прежде чем накрыть нас обоих одеялом.
Я закрываю глаза, замедляя дыхание до глубокого и ровного. Ней лежит на груди так тихо, словно ее душа только что ускользнула на свободу.
Сложно представить, что когда-то звук этих скрипучих колес вселял в меня надежду. Теперь он внушает лишь ужас. Я так чертовски близка к побегу без помощи этого стоического ублюдка.
Так.
Чертовски.
Близко.
Сердце колотится, колеса все ближе.
Ближе.
Слышится грохот: мою еду швыряют сквозь прутья, и что-то холодное и влажное плещется об мою босую ступню.
– Спасибо! – кричу я с излишним воодушевлением, полагая, что если не продолжу расхваливать эту заплесневелую бурду, он может догадаться, что я что-то затеяла.
В ответ – тишина.
Он увозит тележку, а я жду, трижды пересчитывая все луны на потолке, прежде чем выбраться из-под одеяла.
– Готова? – спрашиваю я, приподнимая Ней.
Она подрагивает крылышками.
Я раскрываю ладонь и дую на нее.
Ней кувыркается в воздухе, порхая обратно к лунам, пока я достаю свои костяные инструменты, осматривая оба. Почти идентичны.
Боги, я хороша.
Сделав успокаивающий вдох, я подтягиваю ногу и втискиваю обе отмычки в замок, закрываю глаза и использую острые кончики, чтобы нащупать внутренности механизма. Словно пытаюсь составить карту местности, паря между мощными крыльями Сури. Трудно представить это без видения эскорта Пах, летящего по обе стороны и зажимающего нас в тиски.
«Это для твоей же безопасности», – говорил Пах каждый раз, когда ловил нас при попытке улизнуть без них. – «Ты принцесса или дура?»
Моя верхняя губа дрожит, обнажая зубы.
Ненавижу то, что своим заточением подтверждаю его правоту. Искру ярости я использую, чтобы удвоить усилия.
Нахмурившись, я поворачиваю штифт, сдвигая металлическую пластинку…
Ней перестает порхать.
Я распахиваю глаза.
Я прячу отмычки, сгребаю Ней в ладонь и прижимаю к колотящемуся сердцу, подпихивая костяшки под подстилку, прежде чем свернуться калачиком и накинуть на нас обоих одеяло. Жду.
Считаю до ста, потом обратно до одного. Повторяю.
Ничего.
Сделав глубокий вдох, я отбрасываю одеяло и встаю на колени.
– Ложная тревога, – шепчу я, затем поднимаю руку и дую на крылья Ней.
Она падает с моей ладони и тут же порхает обратно к шее, зарываясь в мои волосы.
Странно…
– Ты в порядке, – шепчу я, обхватывая ее ладонью. Кладу ее к себе на колени вверх тормашками и потираю большим пальцем то место, где написано ее имя, улыбаясь. – Знаю, перемены пугают, но все будет хорошо. Обещаю. Я позабочусь о тебе, помнишь?
Я приподнимаю край подстилки и достаю обе отмычки, проверяя их на повреждения, когда глубокий, тягучий голос бьет меня под дых.
– С кем ты разговариваешь, принцесса?
Мое тело содрогается с такой силой, что когда конечности инстинктивно сжимаются вокруг моей драгоценной Ней – защищая ее, – это, вероятно, выглядит как самооборона.
Надеюсь.
– Со стеной, – хриплю я.
Мой тюремщик возникает из сгустка тени, подходя вплотную к прутьям; его лицо скрыто в темноте низко опущенного капюшона.
Король Падальщиков.
– Со стеной, говоришь?
Вопрос – словно поток магмы, хлынувший на меня.
Сжигающий.
– Да. – Я пытаюсь выровнять голос. – Думаю, одиночество берет свое.
– Ах. – Он лезет в карман своего потертого плаща, выстаскивает массивный ключ и с лязгом вставляет его в замок.
Черт.
Я подталкиваю отмычки под ягодицы, следя за каждым медленным движением его гибкого тела.
Он открывает дверь под визг ржавых петель, заполняя пространство запахом пыли и пепла; он движется вперед, словно растекающееся чернильное пятно, заставляя меня чувствовать себя слишком маленькой и скованной.
Слишком чертовски беспомощной.
Он опускается передо мной на корточки, и его горячее, зловонное дыхание портит воздух. Меня мутит.
Хотя лицо все еще в тени, пламя моего фонаря блестит в его глазах, делая их похожими на кровавый камень.
– Это тебе, – бормочет он.
Я смотрю мимо хрустящего белого пергамента в форме жаворонка, свисающего между его сжатыми пальцами, и задерживаю дыхание при виде изъеденной кожи по бокам от его ногтей. Словно он раз за разом грыз их зубами, оставляя кровавыми и воспаленными.
Он жаждет крови…
Мой взгляд падает на жаворонка, отчаянно машущего своими маленькими крылышками. Словно он пытается добраться до меня. Заметив мелкие черные пятнышки высушенного цветка маали, разбросанные по пергаменту, мое сердце замирает.
Па…
– Он каким-то образом миновал Движущиеся Туманы и был перехвачен одним из моих стражников.
– Полагаю, ты его читал? – спрашиваю я сквозь набухший в горле ком. Такой слабый всплеск отчаянных эмоций. Потраченный впустую, ведь я на девяносто процентов уверена, что в этом жаворонке нет ничего, что принесло бы мне хоть каплю покоя.
Хоть каплю надежды.
Хоть каплю любви.
Король Падальщиков медленно кивает.
Ладно.
Я прочищаю горло и беру жаворонка. Разворачиваю его.
Кизари.
Я заставил Мастера крови привязать благополучие твоего последнего жаворонка к одной из твоих служанок. Ты бы это поняла, если бы прочла сообщение. Поскольку Марси сгорела в огне, я могу лишь догадываться, что ты злишься на меня и намерена тянуть время.
Советую прекратить этот фарс и немедленно вернуться ко мне, иначе Сури начнет чувствовать боль с каждым прошедшим циклом, пока тебя нет там, где ты должна быть.
Пах.
Звук вырывается из горла непроизвольно – сырой и болезненный.
Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы остановить дрожь, перечитывая ту роковую строку:
«Поскольку Марси сгорела в огне…»
Дыхание вырывается сбивчиво.
Надо было знать, что он способен на такой коварный и жестокий поступок. Надо было быть осторожнее. Я не была, и теперь Марси мертва.
Я сглатываю слюну, собравшуюся под покалывающим языком.
Она была такой юной, милой и невинной. Ее мать и отец будут сломлены. Дочь, ради которой они так старались… ушла.
Из-за меня.
– Тяжелая любовь, принцесса?
Я игнорирую его вопрос, изо всех сил стараясь опустошить свои эмоции – запихиваю их глубоко внутрь, словно сгребаю мусор под подстилку. Но это не мешает моим рукам дрожать, пока я складываю жаворонка обратно точно по уже намеченным линиям. Стараюсь двигаться достаточно медленно, чтобы дрожь не порвала пергамент и не согнула его в ненужных местах.
Когда жаворонок становится плоским – всего пара движений до того состояния, в котором его нужно раскрыть, чтобы вдохнуть в него жизнь, – я протягиваю его.
– Можешь обращаться с ним бережно, пожалуйста?
Тишина длится долго, прежде чем Король Падальщиков берет его и прячет в карман.
Он не двигается и не подает признаков того, что собирается уходить, пока медленно не протягивает ко мне руку.
Сердце падает в пятки, взгляд падает на его открытую ладонь, кровь так быстро отливает от головы, что меня охватывает головокружение, грозящее погрузить в небытие.
Предположим, он не знает!
Я вкладываю свою руку в его.
Он сбрасывает ее. Снова щелкает ладонью вверх. Открыто.
Ждет.
Моя душа поникает вместе с плечами.
Вздохнув, я лезу под ягодицы, хватаю отмычки и отдаю их.
Он долго и пристально осматривает их, затем прячет.
– У тебя больше боевого духа, чем я считал возможным, – бормочет он, растягивая слова. Наклоняет голову набок. – Кажется, мы больше похожи, чем я думал.
Да иди ты к черту.
– Хотя я уважаю это, – продолжает он, – мой мискунн предвидел твой побег даже без отмычек. Прости, принцесса, но надежда – мощное оружие в неумелых руках. А я не могу позволить себе ошибки.
Я хмурюсь, гадая, о чем он говорит.
Снова он протягивает руку.
Каждая клетка моего тела замирает, а затем начинает дрожать так яростно, что я удивлена, как не слышу, как мои кости стучат друг о друга.
– Нет… – Я сжимаюсь. Инстинктивно сворачиваюсь вокруг извивающейся Ней, словно она чувствует мой нарастающий ужас. – Пожалуйста, не забирай ее. Пожалуйста. Она никому не причиняет вреда. Ее возвратный сгиб уже истрачен. Умоляю…
– Или я уничтожу того, что у меня в кармане.
Осколки льда пронзают мои вены, дыхание становится тяжелым и быстрым, несмотря на ощущение, что чья-то рука обхватила мое горло и сжимает его.
Душит.
Я почти просовываю Ней сквозь прутья и кричу ей, чтобы она улетала. Чтобы летела. Чтобы забыла обо мне и вспорхнула прочь из этого гребаного места. Но существует огромная вероятность, что жизнь еще одной моей служанки или благополучие моей прекрасной Сури привязаны к тому жаворонку, что лежит в кармане Короля Падальщиков.
Я опускаю взгляд на его руку, затем снова вверх. Упираюсь взглядом в эти глаза-кровавики.
– А если я…
– Ответ «нет».
Я всхлипываю, сжимаясь.
Ней каким-то образом выбирается из захвата, летит прямо к моей шее и зарывается в волосы.
Судорожно вдохнув, я поднимаю руки и сгребаю ее в охапку. Ее крылья бьются о мои ладони, как пойманный мотылек-совка. Мое лицо искажается, глаза жжет от слез, которые я не могу сдержать.
– Ты ведь не причинишь ей боли, правда? Пожалуйста. Она – все, что у меня осталось от моей матери…
– Сейчас, Кизари.
Его голос пугающе холоден. Непоколебим. Голос того, кто кажется более мертвым, чем живым.
Я осознаю с раздирающей грудь окончательностью, что ничего из того, что я скажу, не заставит его передумать.
Что я должна отпустить ее.
– Прежде чем я прикажу пламени фонаря сжечь ее в твоих руках.
Тихий всхлип, прежде чем я заставляю свое лицо принять спокойное выражение, хотя слова звучат дрожаще:
– Можно… Можно мне попрощаться? Быстро? Пожалуйста?
На мгновение он просто смотрит на меня, затем один раз кивает головой.
Делая все возможное, чтобы остановить дрожь подбородка, я шепчу тихое «спасибо», затем прижимаюсь губами к своим сжатым пальцам, запершим мою маленькую Ней. То, что я никогда себе не прощу.
Но я не думаю об этом сейчас, пока она бьется в своей клетке – вероятно, сбитая с толку. Пытаясь протиснуться между моими пальцами, чтобы вернуться в безопасность моей шеи.
Ее любимого места.
Вместо этого я смягчаю свое опухшее горло и пою ей, слова звучат медленно и нежно. Песня, которая была со мной так долго, что я не помню, где впервые услышала ее. Все, что я знаю, – по какой-то неведомой причине она значит для меня больше всего на свете. Колыбельная, которую я напевала только себе, не боясь, что другие услышат.
Петь ее перед тем, как этот монстр разобьет мне сердце, – больно, но пою я не для него.
Я пою для моей маленькой Ней. Прощальная песня, чтобы ее не забрали, не зная, как сильно ее любят.
Liu ath na, juu ta ne guile no…
Too la too. Too la too.
Liu ath na, juu ta ne guile no.
Eeah to ail. Eeah to ail…
Ней прекращает порхать и расслабляется в моем захвате. Доверяя мне.
Мой следующий вдох обжигает.
Медленно я подношу руки вперед, затем опускаю их, чтобы они коснулись его ладоней… пытаясь заставить себя разжать пальцы.
Отпустить ее.
Но все, что я вижу, – эти три маленькие буквы. Кровавое пятно. Ее изогнутый клюв, который я так отчаянно хочу разгладить.
Все, что я чувствую, – это физические и ментальные трещины, разрывающие меня, разрушающие в замедленной съемке.
Han dui garl, igath da se se marth.
Eeah to ail. Eeah to ail…
Король Падальщиков вздыхает, затем резко разводит мои руки.
Он встает, держа Ней между своими изъеденными пальцами; она извивается сильнее, чем когда-либо, крылья бьются в такт моему разбитому сердцу. Она рассекает ладонь своего похитителя до крови, которая капает на землю.
– Пожалуйста, будь с ней нежнее. Она не любит, когда ее держат так…
Звук рвущегося пергамента разрывает меня на части, когда он разрывает ее пополам, лишая жизни одним плавным, бесстрастным движением. Я чувствую, как этот же разрыв проходит сквозь волокна моего сердца, раскалывая обе части.
Гортанный стон вырывается из моего горла, искажая лицо в порыве к свободе.
Он бросает ее безжизненные половинки и разворачивается, вылетая из клетки еще до того, как они касаются пола.
Я падаю на то, что осталось от моей прекрасной маленькой Ней, касаясь ее рваных краев, кровавого пятна, изгиба клюва. Я прижимаю ее к груди, прижимаю к самому сердцу – раскачиваясь.
Крича.
Я не слышу, как закрывается дверь клетки.
Не слышу, как он уходит.
Не слышу никаких других звуков, кроме бесконечного воя, который раздирает мне горло и заставляет ребра казаться слованными.
Пока не остается ничего.
Я прижимаюсь ладонью к стене, позволяя ей принять на себя..
Я прижимаюсь ладонью к стене, позволяя ей принять на себя мой вес, и делаю полный вдох – здесь, глубоко под землей, воздух такой холодный и свежий, будто пьешь воду из древнего колодца.
– Hugth att, aht mahn uhn-ah.
Слова скрежещут, проходя через иссушенное горло, и стена откликается на них, послушная мягкому ответу Булдера. В ней как раз достаточно места, чтобы вогнать факел – деревянное древко, покрытое серебряными рунами, которые так отчетливо сияют в тусклом, пыльном свете. Рунами, увековечивающими его горючесть.
Я щелкаю крышкой своего огнива и наклоняю пламя так, чтобы оно вцепилось в веревку, обмотанную вокруг факела. Игнос распознает подношение, закипает в алчном восторге и обвивает его своей пастью.
Теплое сияние озаряет небольшую спальную нишу. Без солнечного света, да, но так глубоко под поверхностью – это будет одно из немногих безопасных мест для сна, когда наступит время лунных падений. Я отталкиваюсь от стены, покачиваясь. Не смею отойти, пока голова не перестанет кружиться.
Медленно прохожу через небольшую общую зону – она только что высечена и отчаянно нуждается в уборке. Простая, но практичная, с выдолбленным в земле очагом и ярусами сидений по краям.
Пара подушек – и все изменится. Так всегда говорила Мах. Я смахиваю каменную пыль с волос и бороды, двигаясь по короткому входному туннелю на звук текущей воды. Выходя на мрачный берег подземной реки, чувствую новый приступ головокружения и опускаюсь на корточки.
– Черт побери, – бормочу я, глядя в землю.
Стараюсь дышать ровно, краем глаза замечая деревенских жителей: они движутся по тропе вдоль реки, перетаскивая мягкую мебель, личные вещи и урны с припасами в жилища, которые я обтесывал последние несколько деев.
Их здесь под сотню вдоль берегов глубокой подземной реки, а арочные мосты, соединяющие стороны, надеюсь, вселят чувство общности и помогут сохранить рассудок.
Несмотря на подготовку, я с тяжелым сердцем осознаю, что многие выйдут из бункеров не такими, какими вошли. Особенно выходцы из моего королевства, привыкшие к солнцу.
Я кручу головой, сцепляю руки на затылке и закрываю ноющие глаза. Перед взором сразу встает Рейв, какой я видел ее в отражении зеркала. Когда она сказала, что Эллюин все еще любит меня…
Глаза распахиваются.
Рыча, я поднимаюсь, переполненный новой решимостью продолжать.
Двигаться.
Быть чертовски занятым.
Визг колес заставляет меня повернуться влево: крупный фейри толкает тележку с факелами. Он кивает и сваливает груз на тропу с грохотом, который разносится по высоким стенам туннеля. Куча достаточно большая, чтобы я мог осветить следующие несколько жилищ.
– Спасибо, – говорю я, и он прижимает кулак к груди.
Я только собираюсь нагнуться, чтобы поднять два факела, как он прочищает горло и отходит в сторону, открывая…
– Дерьмо, – цежу я, качая головой при виде Сихарны – живот выпирает под свободной туникой, на руке висит нагруженная корзина. Сихарна, более тысячи ступеней под землей, в бункере, куда ей запрещено соваться до самых родов!
Я открываю рот, чтобы высказаться…
– Только попробуй, – отрезает она, глядя глазами, похожими на твердые мшистые камни. Несмотря на разницу в цвете, они слишком напоминают Вейю, когда та берет меня в свой безапелляционный оборот. – Попробуй сама походить, когда череп ребенка заклинило в тазу так, что едва можешь выдавить смешок, не обмочившись.
Создатели.
– Чем скорее я убежу его явиться в мир, тем лучше. – Она ковыляет вперед, откидывая за плечо косу с перьями, и проходит мимо фейри, который уже пятится с пустой тачкой. – Ходьба помогает.
Хоть мне и хочется поспорить, я дорожу своей жизнью.
Она сует корзину мне в грудь.
Я заглядываю внутрь: несколько небольших буханок хлеба с семенами и что-то, завернутое в провощенную ткань. Вероятно, мясо и сыр, судя по аромату, от которого воротит, – одна мысль о еде заставляет бороться с тошнотой.
– Хоть я и ценю этот жест…
– Каан Вейгор, не смей отказывать мне в моем состоянии, – рычит она – такое отчитывание я слышал только до того, как мы потеряли Мах. – Я прошагала тысячу ступеней, чтобы накормить твою жалкую задницу. Сама заворачивала мясо и сыр. Это самое близкое к домашней еде, что я могу приготовить. Мог бы хоть булку со мной разделить.
– Создатели, Сихарна. Ты победила. – Я ставлю корзину на тропу, оглядывая свои запыленные тунику и штаны. Впрочем, руки и плечи не лучше: покрыты потом и грязью так, что едва вижу собственные шрамы. – Только… дай немного прийти в себя.
Я прошу Булдера высечь у реки скамью со спинкой; голос мой звучит как изнуренный хрип, отчего Сихарна складывает руки на груди, глядя на меня так, будто собирается оттащить за ухо на поверхность.
– Присядь, прежде чем отправишь меня в могилу раньше времени, – рокочу я, получая в ответ неразборчивое бурчание – она направляется вниз по лестнице, к берегу реки, где я сам недавно пил.
Вдали от теплого света факелов атмосфера холодная и жуткая, от нее по спине бегут мурашки. Вода несется мимо, словно жидкие чернила, пока я опускаюсь на корточки, чтобы сполоснуть руки в ледяном потоке, наблюдая за жителями на ближайшем мосту. Плещу водой в лицо, страдая от далекого скрежета и стона Булдера, смещающего породы вокруг нас; его подталкивают другие бусины стихий, работающие в других частях бункера, хотя он и выражает недовольство их небрежным диалектом.
Пью из сложенных ладоней, холодная вода успокаивает горло, пока я подавляю его песню – тон напоминает времена, когда я был маленьким и напуганным, запертым в темной норе, из которой, как ожидалось, я должен был вырваться. Или умереть при попытке.
Тогда я не понимал, почему он казался таким отчужденным. Мало я знал, что поначалу он таков со всеми.
Булдер чтит преданность. Те, кто не тратит время и усилия, чтобы правильно сформировать его слова, получают в ответ такое же отношение. Будто он взвешивает характер с каждым грубо отесанным словом.
Плещу еще воды на лицо, смывая грязь, и думаю о фазе, когда впервые посетил эту деревню. Когда узнал секреты, вложенные в родословную Мах, и нашел ритм сердца Булдера.
Понял, что формирование – это искусство.
В ту же фазу я вскрыл каменную душу Булдера и обнаружил там ворох слов, слишком мощных, чтобы их созерцать. Словно схватил древний сундук, полный лирических сокровищ, что давили на меня с тех пор.
Никто не должен обладать такой силой.
Встряхнув руками, прочищаю горло и поднимаюсь по лестнице туда, где на скамье сидит Сихарна. Подняв брови, она опустошает корзину, разворачивая свертки с мясом и сыром.
Я только устраиваюсь рядом, как она достает большой сверток в сарже и протягивает мне.
– Что это?
– Что бы ты ни заказывал у Луика. – Она хмурится, глядя на живот, и разминает основание ладонью, отчего кожа вокруг глаз собирается в складки напряжения. – Кори приглядывала за ним, ждала твоего возвращения на поверхность, чтобы отдать. Подумала, это послужит напоминанием, что поверхность еще существует.
Меня пронзает жалость.
– Извини. – Я откладываю сверток. – Время здесь летит незаметно.
– Ты пашешь уже деи, Каан. – Ее взгляд клеймит меня. – Тебе нужен отдых. У нас полно циклов, чтобы закончить это. Простая задача, раз уж нам так повезло с твоей помощью.
Не говорю ей, что пытался отдыхать. Крал моменты между формированием комнат, туннелей и инфраструктуры, чтобы просто лечь на землю и закрыть глаза. Но видел только Рейв, смотрящую на меня из отражения, говорящую, что Эллюин все еще любит меня.
Это выбивает почву из-под ног.
Добавить к этому, что она сейчас укрощает Мунплюм, – я не могу позволить себе больше пары минут покоя. Уж точно не ради подъема на поверхность, чтобы поспать на подстилке, которая сделает только хуже, ведь она пропитана запахом Рейв. Тот самый аромат, что держался на подушке еще долго после того, как Эллюин вывалила на нее мой мальмер и унеслась обратно в Аритию с моим кровоточащим сердцем, зажатым в кулаке. Только для того, чтобы связаться с моим братом.
Забеременеть.
Умереть при родах.
И все это время она
все еще
любила
меня.
Зная, что не вытрясу ответы из этого конкретного камня, не рискнув превратить его в крошку – или, может, закалить давлением, – я отталкиваю мысли, хватаю буханку и разрываю пополам.
– Бункер будет полностью функционален через два дея, со всем, что нужно вашим людям, пока поверхность не успокоится. – Я машу куском мяса. – Хотя вам понадобится больше такого для тех, кто не переваривает здешнюю жирную речную рыбу. Знаю, у вас есть охотники, запасающие дичь впрок. Когда закончу с жильем, помогу им. – Я кладу мясо в булку, покрывая ломтиком сыра. – В зависимости от того, как долго всем придется сидеть внизу, солнечный голод станет большой проблемой для северян, привыкших к лучам. Думаю, полфазы – и выходцы из Пекла начнут слабеть, а рожденные в Тени – вдвое дольше. Я нашел жилу кровавого камня, это поможет предотвратить упадок. Указал на нее Хурилду.
– Спасибо, Каан. Правда. Я просто хочу, чтобы…
Сихарна замолкает на полуслове.
Я искоса смотрю на нее, на мрачную фрустрацию в глазах; она смотрит на живот, нежно потирая его.
Не притворяюсь, что не понимаю.
Она не может рисковать в своем положении, чтобы не отдать слишком много сил в такой деликатный момент. Но для большинства в нашей семье это горькая пилюля. Формирование течет в нашей крови, как ил, как и наша защитная натура, переданная, говорят, от какого-то древнего могущественного секрета.
Потеряв так много в эту фазу, сидеть в стороне, пока другие трудятся ради защиты ее народа и семьи, – для нее отдельный вид пытки.
– Твои силы лучше потратить на сына, Сихарна.
– Знаю. – Она задирает подбородок и с шумом выдыхает. – Давай быстрее ешь, а то, боюсь, тебе придется принимать этого сына.
– Не говори так, – бормочу я, и она улыбается, пока я откусываю булку – уверен, она вкусная, но из-за нервного напряжения я едва чувствую вкус.
– А что с остальным королевством? Они готовятся?
Глотаю, и сытость в животе заставляет чувствовать себя… лучше.
– Жаворонки разлетелись по всему Пеклу, как только я получил известие – и кланам тоже, а также представителям столицы и моим самым сильным бусинам стихий. – Набиваю булку мясом. – Мы формируем подобные бункеры под каждой деревней или поселением, которые принимают помощь и еще не имеют своего, и предлагаем запастись провизией на фазу. Тем, у кого малые резервы, велено направлять семьи на север. Я накапливал нескоропортящиеся припасы фазами, готовясь к раздорам, и хранил их в бункере, который высек под Доммом сразу после коронации. – Отщипываю сыр, добавляя в булку, и думаю о падении Слатры. О том, как подземные падальщики первыми осмелились выйти в густой, удушливый смог, затянувший небо, – те, кому нечего было терять.
И все можно было приобрести.
Лунные падения выявляют в обществе худшее, превращая дома и деревни в трупы, которые люди рвут на части, обдирая до костей. А в нашей известной истории мы теряли только по одной луне за раз.
Никогда – множество.
– Наш мир изменится после падения. – Делаю большой укус, Сихарна кивает, напряжение нарастает.
– Наши семейные корни глубоки здесь, Каан. Я надеялась передать эту деревню Кори однажды. Чтобы она сформировала свое жилище, может, рядом с домом твоей Мах. Или ее бабушки.
Опускаю взгляд и заставляю себя проглотить кусок.
– Мысль о том, что выйдешь наверх и найдешь все сровненным с землей… – Она качает головой. – Создатели, это буквально выворачивает меня.
Ее слова сыплют соль на раны, которые я еще не позволял себе осознать. Страх выйти и найти место Мах разрушенным, или то, что я построил для нее. Или дом, который я формировал для нас с Эллюин – древнюю реликвию нашей любви.
Мысли уносятся к Роану, который, вероятно, все еще в синем крыле, где я видел его в последний раз, сгорбившись над Книгой Пустоты. Несомненно, изматываясь с каждым деем, работая сутками в поисках рун для защиты нашей драгоценной инфраструктуры. Хотя Сихарне я об этом не говорю. Не даю надежды, которая может оказаться напрасной. Если я чему и научился, так это тому, что большие ожидания часто равны большому разочарованию.
Вместо этого кладу руку ей на плечо и слегка сжимаю, хотя знаю, что она ненавидит, когда ее утешают. Или, может, именно поэтому.
Она смеется и сбрасывает мою руку, глядя искоса.
– Твоя Мах так гордилась бы королем, которым ты стал… – Какая-то чуждая нежность смягчает ее черты. – Надеюсь, ты это знаешь.
Я отвожу взгляд. Заталкиваю в рот еще кусок, глотаю и говорю:
– У меня в прошлом скелеты, Сихарна. Много.
– Она бы гордилась, – настаивает она. И хоть я ценю чувства, Сихарны не было там, когда я снес голову Паху.
Она не видела монстра, жаждущего крови, которым я стал. Не слышала моих мыслей и не чувствовала яростных позывов, пульсирующих в крови, когда я боролся с желанием осквернить нашу культуру. Использовать язык Булдера, чтобы сломать… все.
Каждый кусочек мира, который она любит. Мир, который обожала Мах. Он почти превратился в пыль после моей ярости. И превратился бы, если бы Райган не удержал меня. Не вернул с края.
Я почти доел, когда наконец набираюсь смелости задать вопрос, жгущий кончик языка.
– Рейв…
– Все еще рядом. Похоже, они рыщут в округе, прямо за периметром моих часовых. Были замечены и охотящимися неподалеку. Рейв ездит без седла.
– Я так и ожидал.
Напряженный момент тянется.
– Они не выказывали знаков возвращения в норы, Каан. Или общения с часовыми. Если она не выйдет на связь в ближайшее время… – Пауза звучит громче слов. – Ты знаешь, как бывает с некоторыми.
Они не возвращаются.
Никогда.
– Она вернется, – обещаю я, набивая рот, и вытираю руки. Но слова эхом отдаются в огромном туннеле, насмехаясь правдой.
Что они были не такими крепкими, как я думал.
Рейв укрощала Мунплюма раньше, да… но она была моложе. Выводок в глазах дракона.
Теперь она взрослая фейри, прячущаяся от мира боли.
Убеждать себя, что она пройдет через это, не одичав, – пожалуй, самая глупая вещь из всех, что я делал.
