Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"
Автор книги: Сара А. Паркер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 48 страниц)
Удар молнии был бы мягче. Ощущался бы менее монументально, чем то, как она смотрит на меня – непреклонно.
Я снова принимаюсь за пуговицы, распахиваю рубашку, когда добираюсь до последней. Она бросает быстрый взгляд на мою обнаженную грудь, затем поднимает бутылку и делает еще один глоток.
Приподняв бровь, я высвобождаю руки из рукавов. Хотя движение тянет ребро, в котором торчит чертова игла, я отказываюсь показать хоть намек на боль, сбрасывая рубашку на пол, пока Роан готовит рабочее место.
Я копирую позу Рейв, ягода, которую я разжевал, наполняет меня энергией. Или, возможно, это огонь, бушующий в моих венах.
Не Райгана.
То пламя, что вспыхнуло, когда Рейв разорвала водянистое логово анте, встала на фоне бурлящей воды и посмотрела назад, через плечо, на меня – со слезами на глазах, с необработанными эмоциями, говорящими вещи, в которых я наполовину уверен, что просто вообразил. Хотя надеюсь, что нет.
Когда Роан начинает протирать спину прохладным стерилизующим бальзамом, я поднимаю кулак.
Он замирает. – Все в поря…
– Сначала она.
Рейв замирает с бутылкой у губ, её взгляд становится жестче.
Напряжение растет.
– У нее игла в правом бедре, – поясняю я, не разрывая зрительного контакта. – Сначала она.
Секундная пауза, Рейв издает фыркающий звук, затем делает еще один глубокий глоток и грохает бутылку об пол. Она покачивается ко мне в три плавных шага, берет щипцы со стола, распахивает полы плаща и просовывает ногу в разрез, ставя ступню прямо между моих раздвинутых ног – сердце колотится так сильно и быстро, что я уверен: оно вот-вот лопнет.
Пока она не вонзает щипцы в кровавую дыру на бедре.
– Черт, Рейв.
Она роется внутри, сжимает инструмент крепче, а затем вырывает иглу, даже не вздрогнув, и бросает её на стол рядом с окровавленными щипцами. Вытирает окровавленные руки о плащ, а затем наклоняется ко мне так низко, что мне открывается не самый идеальный вид на её открытую рану – теперь сочащуюся медленной каплей крови.
Я отвожу взгляд.
Она хватает изогнутую иглу, моток ниток, разрывает их зубами. Отбрасывает лишнее, продевает нитку, возвращается к ложу и садится, разрывая дыру в штанах еще шире. Затем плещет на рану спирт. То, что это должно причинять боль, я знаю, но она остается стоической, делая еще глоток, прежде чем поставить бутылку на пол между ног.
Я бросаю на неё сухой взгляд, пока она проталкивает иглу сквозь кожу и начинает зашивать дыру, кровь чавкает при каждом плотском рывке, а та светящаяся прядь, запутавшаяся вокруг её руки и запястья, светится в тусклом свете.
– Итак, – говорит Роан, прочищая горло. – Это экономит мне работу…
– И напоминает, что мне нужно вернуть на место мои чертовы пирсинги, – бормочет Пирок, откидываясь назад, чтобы порыться в кармане.
Роан подталкивает меня. – Наклонись вперед.
Я делаю как велено, упираюсь локтями в колени и заставляю себя смотреть, как Рейв зашивает себя стежок за стежком. Почти уверен, что она пытается мне что-то сказать, хотя вряд ли сама это осознает.
Я едва замечаю, как Роан чистит щипцы и снова прокаливает их. Едва чувствую, как он вонзается в каждую рану, захватывает иглы и вырывает их. Слишком занят тем, как длинные ресницы Рейв отбрасывают тень, окрашивая её ледяные глаза в более темный оттенок.
Сжатый рот, изгиб челюсти, свирепая сосредоточенность на лице – все это жесткая внешняя оболочка, скрывающая то, что назревает внутри.
Она затягивает последний стежок и завязывает узел, используя один из своих клинков, чтобы отрезать нить, как раз когда последнюю иглу вырывают из моего ребра.
Песни Игноса и Булдера ударяют по мне с желанным напором, я вдыхаю воздух и отдаю негромкий приказ.
– Убирайтесь.
Рейв поднимает взгляд
Рейв поднимает взгляд.
Похоже, поняв, что мой приказ относился не к ней, она тянется между ног и сжимает бутылку.
Делает еще глоток.
– Не сочти за неуважение, но раны у тебя чертовски глубокие, – говорит Роан, вытирая тканью кровь, которую я чувствую, стекающей по спине. – Если я не прижгу их, или, по крайней мере, не зашью, ты можешь…
– Sishath, Ignos. Heith asha veh shiel zuisten juth-ah (Сжигай, Игнос. Оставь лишь то, что должно остаться).
Рейв напрягается, а затем отводит взгляд, когда из камина, словно распускающийся бутон, появляется огненная рука – Игнос шипит с алчным ликованием.
Готовый пировать.
– Zist av shún… (Прижги их…)
Роан отпрыгивает в сторону как раз вовремя, чтобы избежать руки, тянущейся ко мне, и пять обжигающих пальцев прижимаются к моим ранам.
По одному на каждую.
Я стискиваю зубы, терпя прижигающую боль и запах жареной плоти… обе эти вещи когда-то ставили меня на колени, преследуемые воспоминаниями о том, как Пах кромсал меня в клочья, приказывая взять под контроль.
Как только я окончательно запечатан, я уговариваю Игноса отступить обратно в камин и струйкой уйти в дымоход, высасывая из комнаты все тепло, пока оба брата эвакуируются, оставляя всё, кроме выпивки.
Холодный свет идет Рейв. Он заставляет её глаза выделяться, словно драгоценные камни, а суровые тени подчеркивают её яростно-величественные черты. Такая красота вскружит голову кому угодно и оставит после себя шлейф разбитых сердец, а она носит её так, словно даже не осознает.
– Ты ошеломительна, – говорю я.
Между её бровей пролегает едва заметная складка. В остальном она неподвижна.
– Я говорил тебе об этом недостаточно. Я жалел об этом каждый дей на протяжении более ста фаз.
Ответа нет.
Входная дверь щелкает, закрываясь, и, несмотря на ледяное молчание Рейв, что-то внутри меня отпускает, позволяя расслабиться в нашей общей атмосфере. Это чувство заставляет меня желать прислониться к ложу с ней, прижатой к моей груди, закрыть глаза и забыть обо всем, что не существует в этой комнате.
Только она выглядит скорее склонной к кровавой резне, чем к тому, чтобы позволить мне заключить её в объятия.
Вздохнув, я тянусь к глиняной чаше и переставляю её на пустой табурет рядом, окуная ткань в воду. Я начинаю протирать грудь и руки, наклоняясь, чтобы снова намочить ткань и выжать грязь.
Только когда Рейв опускается на колени между моих раздвинутых ног, одним быстрым движением лишая меня дыхания и перехватывая руку, я осознаю, что дрожу.
Я прочищаю горло, пока она высвобождает мои пальцы из ткани и забирает её у меня. Она замирает, когда проводит тканью по моей ключице, дугой по грудине – её глаза словно куски льда.
Движения… нежные.
Моя кожа покрывается мурашками от каждого медленного движения.
– Ты никогда не купала меня раньше… – Как и не видел, чтобы она двигалась так мягко и медленно; такой контраст с её взрывной энергией.
Что-то мелькает в её глазах.
Она снова погружает ткань в воду, прежде чем поднять её к моей правой грудной мышце. – Ты всё ещё хочешь нас, Каан?
Хотя её слова столь же непреклонны, как выражение лица, мой ответ тепл. Мгновенен.
– Всегда.
Её ресницы вздрагивают, рука замирает, когда наши взгляды сталкиваются, и мое сердце сжимается с такой силой, будто его только что пронзил клинок. – Ты и я. Не Эллюин. Я.
– Всегда, – повторяю я всей душой.
Она разрывает зрительный контакт и продолжает водить тканью по моей груди. – Тогда мне нужно прояснить одну вещь. – Она снова окунает ткань, глаза сосредоточены на деле. – Если ты умрешь, я не буду тихо утопать в скорби.
В груди, прямо под тканью, трущей левую мышцу, возникает давящее ощущение. – Лунный свет…
– Я не стану просто принимать твое отсутствие как залог привилегии обладания тобой, и не буду вести себя с той же милосердной выдержкой, которой обладаешь ты, – выпаливает она с царственной стойкостью, окуная ткань. Она выкручивает её с такой силой, что костяшки пальцев белеют. – Я разнесу этот мир, чтобы отомстить за твою смерть, Каан Вейгор.
Эгоистичная часть меня почти умоляет её повторить это, снова и снова, пока слова не станут реальностью.
Комната теряет всё тепло, заставляя волоски на моих руках встать дыбом, несмотря на скользящую по ним ткань.
– Мое имя станет проклятием, которое люди не осмелятся шептать, чтобы не навлечь меня на себя, словно бешеного зверя, охотящегося за местью, – рычит она с диким оттенком, от которого у меня встают дыбом волосы на загривке. – Я буду пировать на плоти любого, кто осмелится прошептать дурное слово в твой адрес…
Я перехватываю её запястье одной рукой, подбородок – другой, поворачивая голову так, чтобы видеть её глаза. Хмурюсь при виде её зрачков – частично расширенных и усыпанных искрами света. Но когда я смотрю, они сужаются, блеск поглощается так быстро, что я сомневаюсь, видел ли его вообще. – Я же говорил тебе, Лунный свет. Месть – самое одинокое божество из всех. – Мой голос смягчается, понижаясь. – Я думал, ты уже должна была это понять.
– Я медленно учусь, – парирует она, и я приподнимаю бровь. – К тому же, это предостережение, чтобы ты не делал ничего глупого. Например, не бросался под шквал игл, предназначенных для того, чтобы покалечить меня.
А.
Я смотрю на свои израненные руки, уверенный: если бы она знала, сколько жизней ими отнял – сколько шей сломал и перерезал, – она бы меньше беспокоилась о моем благополучии. По правде говоря, есть только две раны, которые я не переживу:
Потеря моего разозленного дракона, который сейчас топчет веса неба.
Или потеря её.
Её дыхание перехватывает, когда я беру её руку в свою, притягиваю ближе и целую её запястье. – С глубочайшим уважением, – шепчу я со сладостью колыбельной, глядя на неё, – тебе было бы легче заставить мир вращаться, чем убедить меня ставить свою жизнь выше твоей.
Её губы обнажают зубы, несомненно, готовясь выпустить в меня поток огненных слов. Но я не хочу её желчи. Не сейчас.
Я осторожно разжимаю её пальцы на ткани. Хотя её брови хмурятся, она ослабляет хватку. – Что ты…
– Ты говоришь, что медленно учишься, но я-то знаю другое. – Я окунаю ткань, отжимаю лишнее, затем стираю кровь, запекшуюся вокруг тонкого пореза на её щеке – всё её тело напрягается.
Она сглатывает, наблюдая за мной с яростной точностью, следующие слова звучат хрипло. – Просвети меня.
– Когда ты впервые прибыла в Домм, ты плохо владела языком Булдера, несмотря на то, что слышала его громко и четко. – Я снова окунаю ткань, отжимаю её, затем начинаю стирать сажу и брызги крови с её лба и носа. – Не имея причин ставить его в приоритет, ты тратила время на совершенствование других песен, которые считались более полезными, учитывая твое прежнее место жительства. – Я протираю кожу между её сдвинутыми бровями, разглаживая их, затем провожу тканью по её щеке. – Поэтому я давал тебе уроки.
Что-то мерцает в её глазах, направленных мимо меня, в окно. – Уроки…
– Да. Ты страдала от… состояния (бремя Эфирного камня), поэтому мы работали над командами малого масштаба, которые не утомляли бы тебя.
Я провожу тканью по изящной линии её шеи, стирая еще больше полос и пятен крови. И хотя она всё ещё бездумно смотрит за мою спину, она всё же наклоняет голову, открывая доступ к загрязнениям.
Монументальная победа, на которую я боюсь обратить внимание, чтобы она не сбежала.
– Несмотря на трудности, то, на что у меня уходили фазы, ты усваивала за считанные деи. Булдер был глиной в твоих руках.
Прямо как я.
Я снова окунаю ткань, затем начинаю протирать другую щеку. – Ты намного умнее, чем думаешь. Безусловно, достаточно умна, чтобы понять, что этот спор ни к чему не приведет.
Чтобы смягчить удар, я наклоняюсь вперед и осмеливаюсь едва коснуться губами её виска. Когда я отстраняюсь, чтобы заглянуть в глаза, я вижу, как её веки медленно опускаются.
Смягчение её жесткой внешней оболочки.
Не в силах сдержать маленькую улыбку, дергающую мои губы, я убираю её волосы с плеча, чтобы протереть шею сбоку…
– Ты ошибаешься.
Началось. – В чем же, Лунный свет?
– Ты называешь меня способной ученицей, но если бы это было так, я бы не делала этого. – Она тянется вверх, расстегивает плащ и сбрасывает его с плеч, обнажая тонкую черную рубашку, застегнутую до ключиц.
Мое сердце останавливается.
Легкий материал облегает её изгибы, грудь под ним явно лишена стягивающих элементов или поддержки.
Я бы упал на колени, если бы уже не сидел.
Она берет меня за запястье, забирает ткань и кладет мою руку себе на талию. Нежное приглашение, перед которым я не могу устоять, даже в своем ослабленном состоянии. Даже если бы я находился на пороге смерти.
– И почему ты так говоришь? – хриплю я, встречая её взгляд – зрачки-щелки яркого синего цвета, оттененные тяжелыми ресницами.
– Потому что твое прикосновение… распутывает меня. Заставляет с трудом думать. О чем я прекрасно осведомлена. – Она передвигает мою руку вверх, пока та не обхватывает её правую грудь, её соски затвердевают, образуя такие острые пики, что кажется, они пытаются прорезать ткань. – И всё же…
И всё же…
Я опускаю взгляд туда, где моя рука обхватывает её, а затем снова вверх.
Вижу вызов в её глазах.
– Мне показалось, ты сказала, что все твои белые флаги закончились?
Её верхняя губа подергивается, обнажая зубы. – К черту белые флаги.
– Тогда прикажи мне остановиться, – рычу я себе под нос, поднимая руку, пока большой палец не касается затвердевшего соска – едва уловимый стон слетает с её губ, раскаляя мою кровь. Словно она только что влила лаву в мои вены.
Её спина выгибается, тело – немой призыв действовать. Слишком тихо.
Недостаточно.
Я откидываю волосы с её лица, проводя губами по левой скуле. – Прикажи мне остановиться, Лунный свет. – Я подталкиваю её голову в сторону, рисуя следующее признание вдоль линии челюсти. – Ты можешь вернуть свою тишину, а я вернусь к любви на расстоянии, посвящая каждый удар сердца желанию, чтобы ты позволила мне проникнуть тебе под кожу…
Она хватает меня за лицо, вплетая пальцы в мою бороду.
И целует с силой лавины.
Звук, который он издает, – чистый животный рык
Звук, который он издает, – чистый животный рык.
Его руки обвивают меня, прижимая к себе с такой силой, что я чувствую каждое движение его грудной клетки. Слышу размеренный стук его сердца, а от его низкого рокота мой живот сжимается и покалывает.
Тяжесть внутри начинает отступать, сменяясь жаром, вспыхивающим под ребрами, и каждое нежное движение наших губ выдергивает меня из оков страха. Из той паники, что охватила меня при мысли, будто он умрет в этот дей. Что я подведу этого прекрасного самца, который отдает так много, получая взамен едва ли что.
Но он здесь. В безопасности.
Жив.
Он кладет руки мне на лицо, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза, – голодная преданность в его взгляде разрушает меня изнутри. Потому что этот взгляд… это яростное напоминание о том, что его слова чего-то стоят.
Что он ценит мою жизнь превыше собственной, и ничто из сказанного или сделанного мною не убедит его в обратном. Даже моя угроза разнести мир в его отсутствие.
– Создатели, ты меня бесишь.
– Потому что ты любишь меня, – шепчет он, и едва заметная улыбка трогает его губы, когда я не соглашаюсь.
Но и не спорю.
Он снова прижимает меня к себе, стонет мне в губы, пока я перебираю пальцами его бороду и целую его так, будто он – мой воздух. С болезненной ясностью осознаю, что с нашего последнего поцелуя я будто задыхалась. Изнуряла себя голодом, лишая его крепкого аромата, ощущения его грубых рук, движущихся по моей коже, разминающих мою мягкость. Словно он проверяет, реальна ли я до сих пор.
Он сжимает заднюю поверхность моих бедер с той уверенной хваткой, от которой сбивается мой пульс, разводит ноги и приподнимает меня. Наши тела остаются сплавленными, когда он шагает к ложу и садится, мои колени устраиваются по бокам от его бедер.
И я чувствую его… там. Каменная твердость против моей уязвимой сердцевины воспламеняет жар, распространяющийся по связкам, словно теплые корни дерева.
Прорастающий глубже.
Я вращаю бедрами, растирая наши тела глубокими движениями, которые ничуть не утоляют чувство, а лишь подстегивают его, превращая в расплавленное пламя. Ситуация накаляется, когда он берет меня за грудь и проводит большим пальцем по затвердевшему соску, посылая рой наслаждения по моим нервам.
Я стону, откидывая голову назад, выпячивая грудь.
Молчаливая мольба о большем.
Он опускает голову, осыпая поцелуями мою ключицу, ложбинку груди, и его горячее дыхание проходит сквозь тонкую ткань, прикрывающую меня.
Мучительная дразнящая игра.
– К черту эту рубашку, – стону я, срывая её с себя. Пуговицы отлетают, я освобождаюсь, снова подаваясь вперед.
Он издает глубокий горловой звук и берет мой сосок в рот, выкручивая его до предела. Мысли мутнеют, превращаясь в блаженный водоворот при каждом сладостном движении его языка.
– Наблюдать, как ты гребешь в той чертовой лодке навстречу этим звенящим колокольчикам, почти сломило меня, – выпаливаю я, слова срываются без всякой цензуры – сырые и безудержные. – Я не хочу больше никогда так себя чувствовать.
– Знаю, – рокочет он в мою грудь, оставляя дорожку поцелуев вверх по шее, за ухом. – Знаю, Лунный свет.
Не обещание.
Не грубая отповедь.
Лишь мягкое понимание, впитывающее мой гнев, – то, что наполняет меня яростной потребностью.
Мои мышцы напрягаются. Я подаюсь навстречу, целуя его со всей той яростью и страхом, что взрываются под кожей, и то место между ног пульсирует разрушительной болью. Словно пламя, готовое сжечь мир дотла, если его не погасить.
– И эта гребаная руна, – рычу я, просовывая руку между нами, чтобы сорвать застежки с брюк. Хватаю его за руку, увлекая вниз – приподнимаюсь ровно настолько, чтобы открыть ему путь сквозь белье.
Его ответный рык больше звериный, чем эльфийский.
– Эта гребаная руна, – эхом отзывается он, скользя пальцами по средоточию моих нервов. Разводя.
Раздвигая.
Когда он вновь касается меня, я настолько насквозь мокра от желания, что каждое медленное движение грозит опрокинуть меня в бездну, а связки внизу живота натянуты до предела.
– Раз уж мы заговорили об этом, – выдыхаю я, запуская руки в его волосы и выгибая бедра, чтобы ему было проще войти глубже. – Ты должен знать: пока тебя волокли из Цитадели, я сразилась с членом Совета Трех. И, к сожалению, мне не хватило времени, чтобы превратить его легкие в пыль.
Почти.
Он вздыхает.
Вместо того чтобы войти до конца, как я отчаянно жажду, он пульсирует пальцами у моего влажного, ноющего входа, дразня до исступления. – Они скоро развесят наши лица на всех плакатах о розыске…
– И это станет их погибелью.
Он рычит, второй рукой зарывается в мои волосы и слегка дергая так, чтобы мой взгляд устремился в потолок, давая ему свободу целовать мою шею.
Убийственная комбинация: удерживать меня в узле наслаждения, одновременно терзая мои пульсирующие нервы. Пока я не превращаюсь в извивающийся комок сдержанного напряжения, отчаянно желающий взорваться.
– Даже ты не можешь задушить их всех, – рычит он мне в кожу.
Черта с два. Попробуй помешай мне.
Охваченная бешеным желанием впиться зубами ему в горло и показать, насколько дикой я могу быть, я уже готова была выдрать клок волос из его руки, когда он входит в меня пальцами, стирая мою первобытную ярость одним плавным движением.
Я едва не сгибаюсь от облегчения, из горла вырывается глубокий стон, пока он двигается медленными, нежными толчками, наконец ослабляя хватку на моих волосах. Давая мне свободу целовать его.
Обожать его.
– К несчастью для… них и любого… другого, кто угрожает твоему существованию, – выдыхаю я ему в губы, двигаясь в такт его неспешному ритму и гоняясь за этой голодной пульсацией, – нет ничего, что… подстегивало бы меня больше, чем… когда меня недооценивают.
– Неужели?
Да.
– Они придут за… тобой… Я, черт возьми, … сотру их в порошок.
– О, Лунный свет. Я в этом не сомневаюсь.
Он звучит так же «радостно» от моего признания, как я – от поездки через Ботанические равнины в пасти Райгана.
Нулевой уровень восторга.
– Ты чертовски разговорчива для той, что так возбуждена и готова, – рокочет он, вынимая пальцы, чтобы нежно помассировать меня. Мои щеки пылают от его слов. – Может, мне стоит стараться сильнее?
– Не… перетрудись…
Он поднимается, приподнимая меня.
Мои ноги обвивают его талию лишь на мгновение, прежде чем он укладывает меня на спину, растягивая на мехах. Упирается одной рукой в ложе у моей головы и возвышается надо мной, словно могучий Создатель, обретший плоть, – мышцы играют, пока он доводит меня до состояния извивающегося, стонущего, бессвязного месива.
Его вид, его запах, ощущение его пальцев внутри меня… этого достаточно, чтобы превратить меня в расплавленную лужицу. Я абсолютно уверена, что это правильно. Что мы с ним были созданы, чтобы подойти друг другу.
Две части целого.
Эта мысль прорывает плотину реки, которая и так едва удерживала берега, моя сердцевина сжимается, когда по телу пробегает дикая пульсация. Я наклоняюсь вперед, вцепляясь в него. Срываюсь с вершины, разбивающей душу, которая грозит расколоть меня на миллион покорных кусочков.
И всё это время он целует меня с неистовой преданностью, впитывая мои всхлипы, пока наслаждение разрывает меня на части, стирая остатки экстаза с этого набухшего пучка нервов.
Мое тело превращается в растопленное масло, а его улыбка – это улыбка плотского удовлетворения.
Он отстраняется, оставаясь на коленях между моих разведенных ног. Воплощение грубой красоты, чьи глаза заливают меня новой, лихорадочной волной жара.
– Надеюсь, ты не думаешь, что на этом всё, Сир…
Ведь я почти видела, как ты умер сегодня. Не один раз. И ты нужен мне внутри больше, чем воздух.
Я не произношу эти слова вслух, но, судя по его хриплому звуку, он понимает суть по моим глазам.
Он подается вперед, чтобы поцеловать кончик носа… челюсть… колючую кожу вдоль шеи. – Ты узнаешь, когда я закончу, Лунный свет. – Его слова бегут по моей коже, вызывая мурашки. – Ты почувствуешь это до самых костей.
Мое тело волнуется в предвкушении, ненасытное.
Ноющее.
Он собирает мою порванную рубашку до талии. Оставляет поцелуй на бедренной кости, посылающий новый разряд в сердце, и сдвигает белье достаточно, чтобы уделить такое же щедрое внимание складке между бедром и ногой. И всё это время он возится с пряжкой на моих левых ножнах, ослабляя её, и они с глухим стуком падают в меха.
Все мое тело дрожит от предвкушения.
Я приподнимаю ногу, подталкивая её к нему, пока борюсь со вторыми ножнами. Тихая просьба начать расшнуровывать сапоги, чтобы я могла сбросить эти чертовы брюки.
Его низкий смех звучит как перекатывающиеся камни. – У тебя терпения как у наседки-дракона.
Я отбрасываю вторые ножны. – Даже близко нет, – выдавливаю я, пока он начинает ослаблять натяжение перекрестных шнурков, его пальцы работают так медленно, что мне хочется схватить клинок и разрезать их самой. Но это хорошие сапоги.
Удобные сапоги.
Я запускаю пальцы в волосы, дергая за корни, сердце пульсирует в пустоту. С разочарованным стоном я мотаю головой, наблюдая, как снег кружит за мозаичным стеклом окна.
Взгляд скользит к синему осколку стекла, пока очередной шнурок поддается, и шелестящий звук высвобождает что-то внутри меня. Чувство дежавю, от которого мне становится… не по себе.
Неправильно.
Внезапно я не могу отвести взгляд от этого синего осколка. От кружащего за окном снега, уверенная, что я распростерта вовсе не под тем самцом, которому доверяю и которого уважаю всем своим искалеченным сердцем. А где-то в холодном и темном месте, с черными стенами и жемчужным небом прямо за стеклом.
Где-то… знакомом.
Еще один рывок, и я…
Я…
Я считаю снежинки, падающие на балюстраду снаружи, отвлекаясь от мужчины, расшнуровывающего мои парадные сапоги. Хотя этого недостаточно, чтобы стереть ощущение его насмешливого взгляда на моей коже, и я впиваюсь зубами в язык с каждым ослабленным узлом.
Я хочу, чтобы это были его руки, ослабляющие шнуровку.
Каана.
Но так должно быть. Я должна быть маленькой. Тихой.
Держать свой разум… пустым.
Мои руки сжимаются в кулаки в мехах ложа. Все, что я могу – не давать себе сдирать кожу с костей. Не выбить дыру в груди, чтобы раздавить собственное ноющее сердце.
Это неправильно.
Неправильно.
НЕПРАВИЛЬНО…
