Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"

Автор книги: Сара А. Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 48 страниц)

Поняв, что произнесла слова вслух, я отвожу взгляд, кончики пальцев так сильно зудят, что мне приходится сделать ровно то же самое, что и Каану.

Скрестить, мать их, руки на груди.

– Что ж, на моем веку ничьи головы на пики не насаживают, – Сихарна выпячивает подбородок в мою сторону. – И на ее, судя по всему, тоже. Вы все еще более чем желанные гости здесь, пока ждете Мунплюма.

Сердце екает, когда я понимаю, что она говорит о Лири… делая это место той самой деревней, о которой Каан упоминал в своем послании.

– Я расставлю дополнительные патрули, чтобы никто случайно не наткнулся на это место.

Каан склоняет голову в знак благодарности. – Мы будем рады занять несколько свободных комнат в домике смотрителя, чтобы не вызывать переполох.

Сихарна бледнеет, глядя на Каана так, будто он нанес ей смертельную рану. Или оскорбил ее, что в данном случае, думаю, может быть даже хуже.

В домике смотрителя?

Я вздрагиваю.

Она качает головой и разворачивается, направляясь к той самой тропе, по которой только что унесли ее дочь, с громогласным возмущением в походке. – Вы остановитесь с нами в семейном гнезде, либо на тропе в снегу! – бросает она через плечо. – Выбирайте сами!

Я решаю, что Каан прав. Мы здесь в безопасности.

Никто не пройдет мимо вождя, а если кто-то и рискнет – я уверена, он об этом пожалеет.

Я следую за Кааном по пятам, спускаясь по крутой лестнице,.

Я следую за Кааном по пятам, спускаясь по крутой лестнице, соединяющей норы. Слежу за каждым движением его широких плеч, за тем, как сжимаются его кулаки и как шоркают по камню сапоги, словно голодный зверь, выслеживающий добычу.

Понимаю, что его желание остановиться в домике смотрителя было продиктовано не столько нежеланием вызывать переполох, сколько близостью к норе, где приютился Райган. Это ничуть не успокаивает беспокойную энергию, вспыхнувшую с новой силой, словно поток драконьего пламени в груди. Как и кровавые дыры на спине его белой мантии из Руни. Дыры, которые я пересчитываю – снова и снова.

Пять.

Пять железных игл, предназначавшихся мне. Которые он принял на себя.

Мы на полпути, когда Каан начинает водить рукой по неровной стене, словно ищет опору. Я уверена, что он вот-вот пошатнется и рухнет со скалы, поэтому подхожу ближе, потянувшись к ремешку на его седельной сумке —

Он сжимает её так, что кожа скрипит, затем подхватывает и перекидывает через плечо. – Мне пришлось бы умереть, чтобы допустить такое, – рокочет он, даже не обернувшись. – Даже тогда тебе было бы трудно вырвать её из моей холодной, окоченевшей хватки.

Я ощетиниваюсь, втягивая воздух сквозь зубы.

Упрямый самец.

Мы забираем Роана и Пирока из нижней норы, где устроилась Маэль, а затем выходим в деревню. Лестница становится положе и вдвое шире, обрамленная узловатыми деревьями, припорошенными снегом и усыпанными светящимися сферами. Чуть в стороне от тропинок стоят яркие дома, похожие на крошечные каменные замки, с освещенными разноцветными окнами и дымящимися трубами, из которых валит пряный дым, наполняющий воздух ароматами аптекарской лавки.

Тропа расширяется. Сихарна останавливается, сгибается пополам и упирается рукой в отвесную стену слева, делая медленные вдохи – носом, выдохи – ртом.

От Каана исходит мгновенный всплеск жара, он выпрямляется. Он отпихивает Пирока в сторону и прорывается вперед, едва успевая схватить Сихарну за плечо —

– Всё в порядке, – цедит она сквозь зубы, поднимая руку. – Если ты можешь тащить свои седельные сумки, выглядя так, будто вот-вот отдашь концы, то я, черт возьми, вполне могу нести себя сама.

Этого почти достаточно, чтобы я преклонила колено.

Она откашливается и устремляется дальше, двигаясь с такой раскачивающейся походкой, что её коса ходит ходуном. – Рожать через семь циклов, а он уже дает о себе знать. Создатели знают, он еще помотает мне нервы.

Пирок усмехается, бросая косой взгляд на Каана. – На случай, если ты пропустил, это было адресовано тебе.

Каан ворчит, бросая на меня взгляд глазами, полными огненного шторма, прежде чем двинуться дальше.

Мы следуем за изгибом тропы, пока не выходим к каменной арке, вырезанной в виде ластящихся Молтенмау, нависающих над пересекающимися металлическими прутьями. Стражники по обе стороны ударяют тяжелыми деревянными посохами о землю. Прижав кулаки к груди, они ревут: – Hagh, aten dah!

Прутья скрежещут, поднимаясь медленными, подергивающимися рывками, словно разевающаяся пасть. Что-то, что напоминает мне о… других вещах.

Я разминаю шею, не в силах успокоить ту сломленную часть себя, которая наполовину уверена, что сейчас выйдет на арену для битвы в серном пекле. Вбить свою совесть в кровавое месиво из жженой плоти и раздробленных черепов.

Сихарна проходит внутрь, и Каан следует за ней. Желая собственными глазами увидеть, что это не какая-то ловушка, я проскальзываю следом.

Игнорируя изучающий взгляд Каана, я вхожу во внутренний двор, покрытый снегом, над которым нависают прижавшиеся друг к другу здания, словно яркая головоломка, где каждое крыло обладает своим неповторимым характером.

Прутья ворот с тяжелым стуком захлопываются, запирая нас внутри.

Я резко оборачиваюсь, рука дергается к рукояти клинка. И только когда Каан подходит достаточно близко, чтобы по коже побежали мурашки, понимаю, что рычу.

– Мы в безопасности, Лунный Свет. – Его горячие, хриплые слова ласкают ухо. – Я не шутил, когда говорил, что оружие не нужно. Это мирное место.

Уверенная в том, что стоит мне открыть рот, поток лишних слов вырвется из горла, я молчу. Но в знак уважения убираю руку с ножен, наблюдая, как Сихарна направляется к зданию желтого цвета, окна которого светятся теплым светом.

– Сюда, – зовет она, не оглядываясь.

Каан проходит мимо, задевая меня – огонь против льда. Это прикосновение я чувствую до самого костного мозга, стискивая зубы, пока снова изучаю эти чертовы дыры на его мантии.

– Можешь остановиться в зеленом крыле, – говорит Сихарна, указывая на небольшое здание, поросшее мхом, в северном конце – изящное, наполовину укрытое желтоватой лозой, с большими окнами, разбитыми на пудровые оттенки. – Моя сестра, пусть Создатели берегут её душу, не потерпела бы иного.

…Она говорит о матери Каана?

Когда я снова смотрю вперед, замечаю, что движения Каана стали более скованными. Словно что-то тяжелое опустилось на его плечи и вонзило когти глубоко в плоть.

– Синее тоже свободно, оно подойдет для Пирока и Роана, – продолжает она, поднимаясь по широкой лестнице к арочному входу, и её голос звучит напряженно. – Но там нет припасов, которые понадобятся вам, чтобы извлечь эти иглы и закрыть раны.

Стражник широко распахивает дверь, хмурясь, пока Сихарна проходит мимо. Нас окутывает аппетитный аромат овощного супа, и мы следуем за ней в просторную залу, напоминающую горное жилище, куда Каан приводил меня раньше, но с более строгими линиями и в теплых тонах. Хотя трудно сосредоточиться, когда стены отражают плач Кори. Звук, который дергает меня, словно кто-то перебирает струны прямо внутри груди, и каждое «ау» – как резкий рывок.

Я замираю, глядя на лестницу, ведущую на антресоли, наполовину скрытые балюстрадой из узловатого дерева и камня. Источник плача Кори.

Внезапно становится трудно двигаться, думать или дышать; все инстинкты на пределе, уши напряжены, улавливая, как нянька Кори пытается баюкать её – кажется, безрезультатно.

Сихарна направляется к деревянной двери под лестницей и распахивает её, указывая на то, что кажется кладовкой. – Роан, угощайся, – говорит она, глядя на антресоли, положив вторую руку под свой выпуклый живот. – Там есть вяленое мясо. И банки с фруктами в меду. Я пришлю другие припасы, как только вы устроитесь.

Роан ковыляет к кладовке, кивает и начинает там рыться.

Сихарна снимает с крючка корзину и протягивает её, оглядывая Пирока рядом со мной. – Помоги ему, не откажешься? Твой брат выглядит почти хуже, чем мой племянник, а ты выглядишь…

– Прискорбно трезвым, – тянет Пирок, подмигивая мне, и бредет вперед. Он берет корзину и заглядывает за дверь. – Есть там что-нибудь, чтобы починить меня?

– Если проявишь фантазию, – бормочет Сихарна, зажмуриваясь, когда плач Кори усиливается.

– Она в порядке?

От звука низкого, рокочущего голоса Каана я понимаю, что он не двигался с тех пор, как вошел в здание… всё ещё стоит у подножия лестницы с седельной сумкой на плече, глядя вверх. Выглядит он увереннее, чем с того момента, как оседлал Райгана и приказал сжечь город.

– К сожалению, это наша новая норма, – говорит Сихарна сквозь стиснутые зубы. Её слова напряжены. Словно занозы, извлеченные из чего-то глубокого и больного. – Её папи пел ей, чтобы она заснула, с самого дня рождения. Она не привыкла к его отсутствию.

Последние два слова бьют меня так сильно, что на мгновение сердце, кажется, останавливается.

Сихарна поправляет осанку, потирая бока своего живота. – Берта обращается с ней так же нежно, как Зиор. Ей лучше всего удается уложить Кори, но та всё равно сопротивляется до тех пор, пока не начинает задыхаться, а глаза не опухают от слез.

В комнате повисает тяжесть, от которой каждый вздох кажется непосильным.

Украденный.

– Какую песню?

– «Мелодия восходящей звезды» была её любимой. Он успевал спеть только до второго припева, как она засыпала. – Черты лица Сихарны немного смягчаются, она опускает подбородок, глядя на живот, и добавляет тише: – Что бы я отдала, чтобы запечатать её в бутыль…

Впервые с тех пор, как я увидела эту суровую вождя, я замечаю трещину нежной уязвимости. На это трудно смотреть, взгляд прикован к месту, где лежит её рука – я впервые по-настоящему осознаю её беременность.

По непонятным причинам на это смотреть еще тяжелее – дискомфортно, какая-то часть меня потрясена до глубины души.

Чувствуя себя так, словно я вторгаюсь в чужую жизнь одним своим присутствием и тем, что слушаю, я смотрю на грубый плетеный ковер на полу, внезапно обнаруживая интерес к его перекрученным волокнам.

Каан опускает сумку на пол. – Можно мне попробовать?

Дыхание перехватывает.

Три коротких слова, но они сотрясают меня. Сдирают с меня кожу, выворачивают наизнанку, пока моё сердце не оказывается выставлено напоказ.

Совершенно уязвимое.

Минута тишины, прежде чем Сихарна смахивает слезу со щеки. – Конечно. Просто… Погоди, я принесу кое-что. – Она проходит через арочный проем и возвращается с большим инструментом, похожим на тот, что у Каана был в Дхомме, но сделанным из белого дерева.

Смотреть на него… больно. Словно крюк вонзился в одно из рёбер и тянет. Я не знаю почему, и не могу понять, почему внезапно мне так отчаянно хочется увидеть, как пальцы Каана извлекут мелодию из этих темных струн.

– Лютня Зиора, – бормочет Каан, осторожно наблюдая за Сихарной.

– Да. Он играл ей. Я никогда не училась.

Каан медлит, его руки кажутся тяжелыми. – Кто-нибудь играл на ней с тех пор, как…

Кори издает новый крик – достаточно пронзительный, чтобы у меня похолодело внутри.

Сихарна прижимает инструмент к груди Каана и отпускает его, он подхватывает лютню за гриф, а она разворачивается и в мучительных порывах вылетает из комнаты.

Каан стоит, словно изваяние, глядя на лютню в своей испачканной кровью руке. Он открывает рот, словно собирается что-то сказать, затем прикусывает губу и поднимается по лестнице, сохраняя стоическое молчание – твёрдый, несмотря на боль.

Собранный, несмотря на разлад. Смерть.

Готовый петь маленькой девочке, чтобы та заснула, несмотря на то, что половина мира давит на его израненные плечи.

И я задаюсь вопросом, как я вообще могла верить, что не влюбляться в этого самца – вариант. Как я могла вообще верить, что способна вырваться из его орбиты.

Он добирается до антресолей и исчезает из поля зрения, пока Кори продолжает плакать. Пирок и Роан продолжают рыться в кладовке, тихо препираясь, а я стою у двери, глядя в пол, на стены. Не зная, куда деть руки, ноги… что угодно.

А потом Каан начинает играть. Медленная, нежная мелодия льется сверху, перебирая изношенные струны моего сердца, сотрясая меня до основания. Заставляя что-то внутри скрипеть, стонать и…

Меняться.

Ноги движутся сами по себе. Вверх по лестнице, через антресоли, мимо растрепанной няньки Кори, которая склоняет голову, когда мы проходим мимо.

Добравшись до потока теплого света, льющегося из открытого дверного проема, я кладу руку на косяк и заглядываю в заботливо обставленную комнату в желтых тонах, где с потолка свисают маленькие самодельные Молтенмау и связанные луны. Под величественным изголовьем кровати, среди сливочного одеяла, свернулась Кори, большой палец во рту, она всхлипывает сквозь сжатые губы, а кожа вокруг больших зеленых глаз покрыта красными пятнами от слез.

Я слегка сдвигаюсь, чтобы проследить за её взглядом. Вижу Каана на полу, с вытянутой ногой, нахмуренными бровями, свободными прядями волос, обрамляющими сильные черты лица, спиной к стене, несмотря на боль, которую он наверняка испытывает. Могучий воин, словно только что сошедший с кровавого поля битвы и помещенный в эту маленькую комнату мягких цветов и форм, баюкающий драгоценный инструмент так, будто у того есть собственное сердцебиение.

Странное чувство узнавания сжимает внутренности, поднимая всё к самому горлу. Словно я смотрю на картину, которую уже видела, но не помню, где и когда. Просто знаю, что видела.

Он поднимает взгляд.

Наши взоры сталкиваются с силой сталкивающихся звезд… затем он открывает рот и поет. Мощный баритон, не похожий ни на что, слышанное мной ранее. Обладающий глубиной и твёрдостью голоса Булдера, смягченный дождем печали, идущей из самой глубины души.

Сырой.

Мучительно красивый.

Кожа покрывается мурашками, глаза щиплет. Каждая мышца в теле ноет, желая свернуться в клубок вокруг распухающего сердца, как пергаментный жаворонок. Чувство, которое лишь усиливается, когда он разрывает зрительный контакт и смотрит на Кори со всей нежностью дракона, охраняющего кладку яиц.

Мой взгляд скользит к малышке, её дыхание выравнивается, веки тяжелеют. Печаль исчезла с её лица. И по какой-то неизвестной причине всё это просто…

Болит.

Вся эта картина болит.

Я отворачиваюсь, быстро и бесшумно спускаясь по лестнице, мимо хмурого Пирока, который теперь нянчится с корзиной подозрительных бутылок. Я вылетаю на улицу, прежде чем сделать следующий вдох, наполняя лёгкие глотком холодного воздуха, который ничуть не облегчает растущее давление в груди. Давление, которое ощущается как…

Моя Иная.

Черт.

Я несусь через двор. Приказываю стражникам выпустить меня, пока внутри всё начинает грохотать. Пока что-то… ослабевает.

Паника растет вместе с раздувающимся давлением того, что сейчас колотится внутри, пытаясь выбраться на поверхность.

– Создатели, – бормочу я, постукивая сапогом по земле и наблюдая, как прутья поднимаются медленнее, чем Аврора. Почти уверенная, что эти стражники вот-вот станут кормом для моей Другой.

Может, если я не буду заглядывать внутрь, она просто… останется там, где ей положено?

Я стискиваю зубы и меряю двор короткими, резкими шагами, пока прутья не скрежещут достаточно высоко, чтобы я могла нырнуть под них и выкатиться наружу. И я бегу, взлетая по лестнице через две ступени, вырываясь за пределы клетки из деревьев, как вдруг это давление взрывается треском и всплеском моего разбивающегося ледяного озера —

Но моя Иная не приходит.

Вместо этого меня накрывает моментом.

Воспоминанием.

Я провожу пальцами по простыням Каана, по его подушке. Слегка перебираю струны его прекрасной лютни, пораженная баритоновой мелодией, от которой я жажду его голоса, его присутствия…

Его самого.

Я сглатываю, сжимая дрожащей рукой бумажного жаворонка (lark). Он не рвется на свободу, несмотря на то, что я сама тщательно сложила каждый сгиб – верно. Бережно и точно, со всей той любовью, которой нет в самом послании.

Возможно, жаворонок знает, что я не хочу отпускать его на волю. Чтобы Каан не прочитал слова внутри.

Там должно быть написано «Я люблю тебя» больше раз, чем звезд на небе. Там должно быть сказано, что он собирается…

Нет.

Это единственный способ защитить его. Единственный способ сохранить ему жизнь.

Струны все еще вибрируют, издавая заунывный звук, когда я отрываю взгляд от лютни и вытагиваю из кармана мальмерКаана. Я не доверяю себе настолько, чтобы хотя бы в последний раз взглянуть на драгоценную резьбу, прежде чем положить её на подушку.

Я выпускаю жаворонка и отворачиваюсь, шум его бумажных крыльев топчет мое сердце. Вспышка боли, а затем… ничего. Будто орган просто сдался.

Возможно, я больше никогда ничего не почувствую.

Возможно, я этого не заслуживаю…

Я стону, дыхание становится тяжелым и быстрым, голова идет кругом.

Или это мир вращается?

Я оседаю на землю и с размаху ударяюсь спиной о каменный утес, впиваясь пальцами в снег, заставляя легкие работать в режиме более длинных и глубоких сокращений. Вдох носом, выдох ртом.

Повторить.

С каждым вдохом я стараюсь расширить грудную клетку, пытаясь освободить достаточно места, чтобы проглотить воспоминание и этот поток неустойчивых эмоций. Но каждый раз, когда я пытаюсь запихнуть их обратно, они ускользают. Как ил, утекающий сквозь пальцы.

Я виню этот гребаный слезный камень. Виню кусочки болезненного языка Рейн, которые отравляют мой организм, смягчая те мои части, что раньше были идеально твердыми. Идеально устойчивыми.

Идеально и надежно спрятанными.

Я виню свое озеро, которое теперь стало на несколько футов ниже, чем до этой очередной атаки из прошлого. Оно словно медленно пересыхает, обнажая всё больше… всего.

Я лезу в карман плаща, обхватываю пальцами мальмер Каана и сжимаю. Я мучительно осознаю, сколько еще взбудораженных грузов разбросано по логову моей Другой – это воспоминание лишь крошечная галька.

Единственная точка в усеянном звездами небе.

Воспоминания, которые я планировала игнорировать до конца своего существования, но, возможно, это было лишь выдаванием желаемого за действительное…

Возможно, величайшим ошибкам Эллюин суждено преследовать меня. Всплывать и бить меня до полусмерти, пока я не стану достаточно сильной и достойной для того самца, что захватил мое холодное, огрубевшее сердце.

Пирок и Роан плетутся за мной через двор, следуя за..

Пирок и Роан плетутся за мной через двор, следуя за моими глубокими следами в хрустящем снегу и обмениваясь колкостями, которые я едва слышу из-за шума падающего снега.

Я поднимаюсь по крутой лестнице зеленого крыла в прохладное сияние световой сферы, свисающей с резного карниза, бросаю сумку и приседаю, чтобы набрать снега. Использую его, чтобы смыть кровь и грязь, которые почти въелись в ладони, – не хочу пачкать дом Мах жизнями, которые я отнял.

Мои руки давно чисты, прежде чем я нахожу в себе силы подняться и взяться за ручку… дверь поддается с пронзительным скрипом петель. Сердце колотится в горле, я хватаю сумку и вхожу в прихожую, вдыхая спертый воздух, лишь слегка подслащенный далеким ароматом ягод люллберри, которыми пахла Маха.

Похоже, стены наконец забывают её. Это ранит сильнее, чем чертовы иглы в моей спине.

Я откашливаюсь и ставлю сумку на пол, оглядываясь. Планировка похожа на дом, который я попросил Булдера построить для Мах ближе к равнинам. Конечно, скопировал отсюда, ведь хотел, чтобы она чувствовала себя как дома, когда приезжала.

Как в её настоящем доме.

Я улыбаюсь, вспоминая, как она впервые переступила порог, обводя взглядом мою неуклюжую подделку. Вспоминая, как она рычала на меня, когда я умолял выровнять стены, как только перестал заикаться – словно хаггин (huggin – существо, чья единственная способность – задушить вас в объятиях до смерти) угрожал мне.

Она обожала тот дом. Но это не меняет того, что мой – просто дымящаяся куча драконьего дерьма по сравнению с этим; безупречно воспетым.

Я приседаю, пока пламя Райгана все еще ревет в моих венах, и провожу рукой по резным узорам на полу – панорама драконов, цветов и лоз. Идеальная ода нежному и любящему сердцу Мах, высеченная ею самой задолго до того, как она связала себя с монстром, породившим меня.

Улыбка гаснет, когда я провожу пальцем по контуру цветка, в котором укрылся саберсайт...

Её отсутствие звучит здесь громче, среди стен, пропитанных её наивностью. Нежная, заботливая душа, которая думала, что сможет сгладить острые углы Пах, – безоглядно тянулась к нему, несмотря на их моральные разногласия. Но мне интересно…

Знала бы она, какую резню учинят их отпрыски – включая меня самого, – выбрала бы она тот же путь? Отказала бы ему? Осталась бы здесь, среди гор, которые так любила?

Выжила бы?

Я отгоняю эти мысли, выпрямляюсь, опираюсь рукой о стену и начинаю стаскивать сапоги, как раз когда Пирок и Роан проталкиваются в дверной проем, словно боясь, что он захлопнется – локти в стороны, все еще препираясь вполголоса.

Наконец добравшись внутрь, Роан легко освобождает ноги из запасных сапог Пирока и проходит мимо низкого кресла к кухонной стойке. Он начинает выгружать припасы из складок мантии, выглядя напряженным, как сжатая пружина. – Ты, э-э… думаешь, она сбежала с книгой?

– Вероятно, – бурчит Пирок, слепо сбрасывая сапоги и роясь в содержимом своей корзины – бутылок с алкоголем хватило бы, чтобы уложить армию. Он бредет к креслу и валится в него, продолжая перебирать варианты. – У неё был такой взгляд, когда она спускалась по лестнице. Будто она от чего-то удирала.

Верно.

Даже самый опытный носитель синей бусины не может провернуть то, что Рейв сделала в логове анте, и не получить долю потрясения. Тот факт, что она так долго держалась – чертово чудо.

Однажды она позволит мне увидеть её трещины. А до тех пор я буду питаться её прерывистым дыханием и сжатыми бровями. Тем, как слегка расширяются её глаза, прежде чем она стирает эмоции с лица. Тяжелой тишиной, которая делает воздух густым всякий раз, когда её мысли устремляются не туда.

– Так что да, думаю, она ушла. Вместе с твоей драгоценной книгой, – продолжает Пирок, выбивает пробку из бутылки и опрокидывает глоток, с шипением добавляя: – Это тебе урок за то, что ты такой паршивый вор, который умудрился попасться.

Я подавляю вздох, пока Роан издает стиснутый стон. – В последний раз говорю, я не пытался её украсть. Только посмотреть. Сомневаюсь, что ты оценишь, ведь я даже не уверен, что ты умеешь читать.

– Я отлично читаю. Просто не вижу смысла строить свою жизнь на нацарапанных словах пыльных старых пердунов, которые проводят свободное время, пережевывая осколки драконьего камня, чтобы продлить свою жадную жизнь, – тянет Пирок, прежде чем сделать еще глоток. – И доверяю я тебе не больше, чем содержимому этой бутылки. – Он закрывает один глаз и смотрит в горлышко. – На вкус как драконья моча.

Твою мать, это будут долгие несколько деев.

– Она вернется, – бормочу я, вешая мантию на крючок. – С книгой. Она знает, как это важно, учитывая защиту, которую та может предложить от грядущих падений.

Тишина кипит, пока Роан возится со своим набором для врачевания, поглядывая на брата. Ему еще нужно прокалить тонкие щипцы, приготовить настойки и бальзамы, да дезинфицировать свои грязные руки.

Все это требует времени.

Нет чести в том, чтобы продолжать принимать силу Райгана теперь, когда я в безопасности, но если я закроюсь от него в ожидании, пока меня «ощипают» и «выжгут», то, боюсь, мне придется доверить Пироку тащить меня наверх, ко сну.

Я смотрю на него сейчас: он играет с огненным шаром, не переставая прикладываться к бутылке. Одно неверное слово – и он превратится в факел.

Избитый и израненный достаточно, я прохожу мимо братьев, хватаю сумку и направляюсь к лестнице, подавляя пламя Райгана, его стойкость и все остальное, чем он пичкал меня, – как только нога касается верхней площадки, я возвожу стену, тратя остатки сил на её укрепление.

Он ревет так громко, что дрожат окна, наполняя ущелье своей яростью, словно неподалеку извергся вулкан.

– Dath doon ah (Успокойся), – внушаю я, хотя теряю равновесие и роняю сумку, шатаясь так, что влетаю плечом в стену. – Dath doon ah, Райган.

Мы в порядке.

Тьма застилает края зрения, усталость наваливается, словно удар бревном по голове. Усталость, которая почему-то пересиливает болезненные проколы в теле, иглы, что скрежещут при каждом вздохе.

– Гребаные кровавые руны, – бормочу я, проходя по коридору в главные покои, залитые разноцветными осколками света из окна. Огромный лож-кровать у дальней стены манит меня, но стоит мне коснуться этих густых желтоватых мехов, как я, скорее всего, впаду в кому.

Райган снова ревет, его ярость бьет по моей внутренней стене, пока я спотыкаюсь к большому арочному окну. Каменный стол и стулья под ним выглядят столь декоративно, что я боюсь их сломать, и испытываю облегчение, когда один из стульев выдерживает мой вес, не рассыпаясь.

Время размывается вместе с угасающим зрением, тени тысяч снежинок вводят меня в бездумный транс.

Мой подбородок дважды ударяется о грудь, прежде чем Роан приковылял в комнату с корзиной Пирока, теперь наполненной медицинскими припасами. Пирок следует за ним с моей сумкой на плече, тремя бутылками в одной руке и кружкой в другой. – Переносим вечеринку сюда, а?

Я ворчу, с трудом удерживая глаза открытыми, пока он бросает мою сумку у ложа, падает в соседнее кресло и начинает заваливать стол своим барахлом.

– Выглядишь как задница.

Логично. Я и чувствую себя как задница.

Пирок достает кусок вяленого мяса из кармана и машет им у меня перед лицом. Я нахожу в себе силы отмахнуться – у меня нет никакого желания есть то, что там лежало.

– Твои проблемы, – говорит он, вгрызаясь в него зубами и одной рукой пытаясь вытащить пробку из бутылки.

– Позволю себе не согласиться.

Роан раскладывает припасы, затем идет в умывальную, наполняет чашу водой и ставит рядом со мной – слишком собран для того, кто сегодня получил огненные плети.

– Сначала разберись со своими ранами, Роан. Тебе понадобятся силы, если ты собираешься выжигать меня.

Он машет у меня перед носом полоской чего-то коричневого, плоского, сморщенного и слегка пушистого, что пахнет тухлыми яйцами и заставляет меня едва не подавиться, возвращая в сознание так же эффективно, как удар по носу. – Я избавляюсь от боли с тех пор, как оседлал Маэль, – говорит он, щурясь на меня сквозь треснувшие очки. Будто проверяет, узнаю ли я его. – Она неустойчива, как пергаментный жаворонок. Я чуть дважды не отрубился.

– Неблагодарный ублюдок, – бубнит Пирок с набитым ртом, наполняя кружку. – В следующий раз прокатишься в её пищеварительном тракте.

Роан откидывает волосы со лба и оглядывается через плечо, едва не тыча предметом в моем руке мне в рот. – Честное слово, это было бы приятнее. Может, если бы ты летал трезвым хоть иногда, ты мог бы задавать ей более плавный ритм.

Пирок грохает бутылкой об стол, закупоривает её и бьет кулаком сверху. – Может, тебе стоит взять свой совет, упаковать его, а потом запихнуть себе в задницу.

Я вздыхаю, отодвигая руку Роана. – Если вы двое собираетесь снова завестись, можете проваливать в синее крыло. Я найду кого-нибудь другого, чтобы вытащить иглы.

Или просто… поспать. Забыть – хоть на мгновение – что я только что развязал войну с Советом Трех. Забыть о лунных падениях, угрожающих королевству, которым я никогда не помышлял править, пока не оказался в кабинете Пах с его головой в руке. Забыть суровые истины, которые я должен вывалить на Рейв, надеясь, что они не подтолкнут её к краю кровавой жажды. А еще есть моя сестра. Кизари. Грим…

– Ешь. – Роан тычет мне в лицо чем-то, подозрительно похожим на помет грызуна.

– Нет.

Он закатывает глаза. – Ягода джитунг. Частично дегидрированная. Она даст тебе прилив энергии. Если только ты не хочешь отрубиться, пока я буду вытаскивать иглы. В таком случае – ложись на ложе, я приступлю.

Я выгибаю бровь.

Не худшее предложение…

Звук скрипящих петель заставляет каждую клетку моего тела замереть, порыв ветра доносит запах Рейв, словно подарок от самой Клод. Я не слышу, как закрывается дверь, не слышу шагов Рейв, но кожа покрывается мурашками от её близости. Я инстинктивно чувствую её присутствие – так же, как Райган чувствует невидимую черту, которую нельзя переступать в полете, иначе гравитация отпустит его.

Я беру дегидрированную-ягоду-джитунг-которая-выглядит-как-дерьмо и кидаю в рот, кусая. Кривлюсь от резкой кислинки, взрывающейся на языке, и пристально смотрю на пустой дверной проем, выискивая движение.

Все остальное растворяется в небытии.

Я краем сознания замечаю, как Пирок открывает крышку своего очага, приказывая Игносу пожирать дрова в резном камине, наполняя комнату теплым светом. Слышу, как Роан прокаливает щипцы, пока мне велят снять рубашку.

Я начинаю расстегивать пуговицы, добравшись до диафрагмы, когда Рейв проходит сквозь дверной проем, словно порыв ледяного ветра – все еще в черном плаще и сапогах, снег припорошил волосы, теперь ниспадающие вокруг нее, словно занавесь тени.

Мои руки замирают.

Я голодно изучаю её нежные черты, не в силах поймать её взгляд, который, кажется, прочесывает все вокруг, кроме меня… останавливаясь на пылающем камине.

Её губы сжимаются.

Она подходит к столу, останавливаясь так близко, что я мог бы податься вперед и опереться головой о её ребра, если бы только был достаточно храбр.

– Книга внизу, у двери, – говорит она, а затем берет одну из бутылок Пирока. Её рука все еще переплетена той странной серебряной нитью, которая вроде бы есть, но… её нет. Я уже собираюсь спросить об этом, как она поддевает пробку большим пальцем и прикладывается к бутылке. Делает глубокий глоток, прежде чем поморщиться – точно так же, как Кизари после того, как попробовала мой мед в Горе.

Мысль, которая сжимает мое сердце.

– Еще бы, – хохочет Пирок, осушая кружку и стукая ею о её бутылку, останавливаясь, чтобы с недоумением взглянуть на призрачный серебристый отросток.

Он указывает пальцем. – Что за херня это такое?

– Не знаю, мне плевать, – бормочет она со скрежетом на лице, направляясь к ложу с бутылкой в руке, хотя её содержимое явно отдает мочой.

Мы с Пироком обмениваемся взглядами.

– Ну, типа того. – Он грохает кружкой об стол, наполняя её снова. – Я думал, ты слиняла. Опять.

Он издает горловой звук, предполагающий, что Роан только что наступил ему на ногу. Это спасает меня от того, чтобы развернуться и пнуть его под столом.

Рейв садится на край ложа. Опираясь локтями на колени, подается вперед и позволяет бутылке повиснуть между ног. – У меня ремиссия, – говорит она, бросая ему полуулыбку, от которой мое чертово сердце загорается.

Затем она наконец встречается со мной взглядом.