Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"

Автор книги: Сара А. Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 48 страниц)

Свернувшись калачиком на соломенном тюфяке, смотрю через грязный пол своей..

Свернувшись калачиком на соломенном тюфяке, смотрю через грязный пол своей тесной, давящей камеры на прутья, едва различимые в тусклом свете фонаря. Наблюдаю, как лужица плесени подвергается атаке – медленные капли... капли... капли, срывающиеся со сталактита, снова и снова прокручиваю в голове встречу с Королем Сборщиков.

Что я натворила?

Надо было послать его к чертям, а не мчаться прятать призыв к оружию среди завитков собственной подписи. Если жаворонок попадет туда, куда я думаю, я подставила того, кого люблю. И ради чего?

Ради себя?

Я погрязаю в собственной ошибке, задавленная немыслимым весом горы, осознавая, кто я такая.

Приманка.

Жирная добыча, нашедшая убежище в ловушке. Другого ответа быть не может.

Может, жаворонок не долетит до Каана? Может, он попадет к Па, и моего дядю не втянут в это?

Эта мысль приносит мало облегчения. Определенно недостаточно, чтобы поднять меня с пола и возродить желание выбраться из этого ужасного места.

Сражаться.

Но тишина еще никогда не была такой оглушительной.

Стены – такими близкими.

Кандалы – такими тугими.

Может, мискунн Па уже выяснил, где я. Может, армия идет за мной, готовая вырвать меня из заточения и утащить обратно в Иссорию.

В клетку побольше и покрасивее, где я смогу задохнуться.

Я стону и кошусь на ржавую миску с похлебкой у решетки – последняя трапеза, которую мне подали. Субпродукты и черствый хлеб, украшенные жирными личинками.

Может, я заболею и умру раньше, чем кто-нибудь доберется сюда?

Я зажмуриваюсь, прокручивая этот сценарий. Представляю себя мертвой в этой камере, диадему, трескающуюся и соскакивающую, словно клещ, жаждущий нового хозяина, достаточно сильного, чтобы удержать Эфирный камень.

Только вот такого нет.

Без хозяина, питающего алчные руны, Калис освободится. Станет целым, да, но, увидев меня мертвой в этой камере, он придет в ярость. В глубине души я знаю: он разорвет каждого, кто…

Слабый звук порхающих крыльев, прежде чем что-то опускается мне на ладонь.

Я открываю глаза.

«Ней»

Я хмурюсь так сильно, что кожа вокруг диадемы натягивается, и изучаю три написанные буквы на брюшке маленького жаворонка – безупречно соединенные. Почерк гладкий и изящный.

Идеальный.

Как и должно быть, учитывая, что мне били тростью по костяшкам каждый раз, когда перо хоть немного отклонялось от линии. Королевский титул ничего не значит, если твой Па считает, что с тобой можно обращаться как с монетой, которую никогда не начищают до блеска.

Глядя на эти буквы, трудно игнорировать тяжелый ком в груди. Что-то, похожее на осознание того, что она снова умирает. Что она истекла кровью, рожая меня. Что я никогда не узнаю, чем она пахла. Каким был ее голос.

Как он понижался и повышался, когда она говорила, что любит меня.

Может, я впала в болезненное безумие и просто воображаю присутствие жаворонка?

Я цепляюсь за эту мысль, как кровожадный паразит, пожирая ее, зажмуриваюсь так сильно, что глаза болят. Решив, что жаворонок, которому я шептала для Маэрин много фаз назад, сейчас не лежит кверху брюхом у меня в руке.

Открываю глаза —

«Ней»

Черт.

Может, я сплю? Может, я и подпись выдумала?

Снова закрываю глаза, бормоча обращение к Калису. Пустая песня, от которой губы леденеют, пока я не проваливаюсь в полусон, уносясь куда-то в холодные выси среди звезд. Где мы можем слышать друг друга. Безопасно петь друг другу.

Любить друг друга.

Где Калис цел и не перемолот в труху внутри камня, вживленного мне в лоб.

Сури здесь, а не заперта в королевских норах Мунплюм, спрятанных под Иссорией. Это всегда мешало нам исследовать небеса как одно целое и создать прочную связь.

Впервые я чувствую ее присутствие у себя в груди. Чувствую ее яркую радость от того, как ее крылья режут атмосферу, ее жемчужная шкура холодная, как воздух, целующий мои щеки. Никаких назойливых эскортов, запирающих ее, как они делают, когда мы летаем вместе.

Мы бродим по бесконечному горизонту под сверкающим ковром звезд, какими нам всегда суждено было быть.

Свободными.

Маэрин тоже здесь... кажется.

Может, мне просто хочется, чтобы так было. Чтобы она могла заключить меня в объятия и сказать, что все будет хорошо…

Что-то трется о мою шею, возвращая в ужасную, сырую, зловонную реальность. К кислой вони, которая никогда не теряет своей гнилостной остроты.

Сердце сжимается, когда я вспоминаю о жаворонке.

Открываю глаза, видя, что моя ладонь пуста.

Сон.

Все тело расслабляется вместе с судорожным вздохом облегчения.

Хотя это мило, что некоторые любят собирать призрачных жаворонков и отщипывать их обратные сгибы – молчаливый способ сообщить отправителю, что сообщение не доставлено – я не хочу в это верить.

Что мое сообщение не получили.

Вместо этого я хочу верить, что тот жаворонок добрался до Маэрин. Что она получила записку, но еще не смогла ответить.

Что она услышала меня.

Тело ноет от этой мысли, и я обхватываю себя руками, крепко сжимаясь, шепчу Калису:

– Hov ahka nuieljuak. Hov-at haquil.

Я люблю тебя. Я здесь.

Ответа нет.

Следующие слова срываются:

– Nuieljuakui taf maruli…

Ты не одинок...

Но я одна.

Будь у меня что-то острое, я бы отрезала себе ногу и выскользнула из железных кандалов, только бы снова услышать его голос. Я не думала об этом до этого самого момента.

Похоже, я нарушаю собственное обещание. Превращаюсь в бездумную развалину.

Я стону, бросаю руки на пол и бью кандалами по земле – снова и снова. Звенящий барабан, эхо которого разносится по тесному пространству.

БАМ.

БАМ.

БАМ.

Как был бы разочарован Па моей внезапной несдержанностью. О, как бы он нахмурился. Один из тех взглядов, от которых я раньше пачкала штаны, пока не стала достаточно мудрой, чтобы держать рот на замке и вести себя прилично.

В основном.

БАМ.

БАМ.

БАМ.

Желудок урчит.

Снова смотрю на несъеденную еду, пытаясь выскрести из себя волю доползти туда и съесть эту гадость.

Я не дура. Если я собираюсь найти способ выбраться из этого места, мне нужны силы, неважно откуда они придут. Но после моей нацарапанной подписи и скрытого сообщения внутри, трудно смотреть на ту ржавую миску и шевелящуюся еду и не хотеть выблевать все содержимое желудка прямо на камни.

Вместо этого я смотрю за прутья, в темный туннель, гадая, сколько Деев прошло с тех пор, как я слишком охотно вошла в эту ловушку.

Слишком много.

БАМ.

БАМ.

БАМ.

Я перекатываюсь на бок и сворачиваюсь в узел, как окостеневающий дракон, руки заведены за спину, словно сложенные крылья. Представляю, что это не мои объятия, а чужие – достаточно крепкие, чтобы выбить из меня дух.

– Nuieljuakui taf maruli…

Что-то снова порхает у моей шеи.

Я вздыхаю.

Наверное, еще какая-то тварь пробралась сюда, ища что-то теплое, к чему можно прижаться. Если мне придется убить еще одну моль, чтобы она не отложила яйца в мои волосы, я закричу.

Я тянусь вверх и хватаю порхающую штуку, оттягивая ее в сторону —

«Ней»

Сердце подскакивает. Боль, которую я пытаюсь игнорировать.

… Не сон.

Жаворонок шевелит хвостом, я стряхиваю его с руки, быстро садясь.

Обычно они так не делают.

Я смотрю на лежащую на боку на камне тварь... испачканная, в крови, немного помятая. Последний раз я видела ее, когда нашептала на крылья имя со всей той глупой надеждой, на которую способен человек, цепляющийся за веру в то, что магия существует.

Та самая магия, которая дарует чудеса.

Что я могла просто пожелать Маэрин обратно в этот мир, в свои объятия, если бы только достаточно сильно постаралась. А теперь вот она, обратный сгиб потрачен, выглядит такой же побитой и безнадежной, как и я сама. Как зеркало, в которое не хочется смотреть, разочарованное отражением, которое смотрит в ответ.

Я вздыхаю, откладываю жаворонка в сторону и накрываю небольшой горкой соломы.

Вот так.

Морозный бриз просачивается в камеру, посылая озноб по моей коже. Словно Элара дразнит меня дыханием внешнего мира.

Подавив желание выругаться на нее, я собираю вокруг ног рваный грязный халат, хватаюсь за диадему и тяну. Знакомая тошнота ворочается в животе, голова раскалывается от кричащей боли, будто я пытаюсь вырвать толстые корни из собственного черепа.

Проглотив слюну, собравшуюся под языком, я пытаюсь поддеть ногтями края диадемы, уверенная, что там должна быть печать, которую я могу сломать... несмотря на то, что не нашла ее за бесчисленные попытки в прошлом. И с помощью инструментов куда более острых, чем мои обломанные ногти.

Теплая кровь течет по носу, капая на складки платья, пока я ковыряю, царапаю и поддеваю, а взгляд мой мечется от одной нацарапанной буквы на темно-серой стене к другой. Буквам, которые, кажется, вывел малыш, только учащийся писать.

В этом месте.

Я отвожу взгляд от этой мысли, глядя на потолок, покрытый выгравированными углем лунами. Лунами, которые напоминают мне...

Я зажмуриваюсь и обнимаю свой урчащий живот.

Раздается звук порхающих крыльев, и я хмурюсь, глядя на маленького жаворонка, взмывающего ввысь и стряхивающего стебли соломы, от которых он каким-то образом освободился.

Упорный, ничего не скажешь.

Он отскакивает от закопченных лун, пока не оказывается прямо над моей головой, наклоняется вперед и пикирует, ударяя меня прямо между глаз, прежде чем кубарем покатиться мне на колени.

– Ой, – бормочу я, потирая голову и глядя на жаворонка – неподвижного, с помятым клювом. Это беспокоит меня слишком сильно.

Взяв его маленькую мордочку пальцами, я придаю ей прежнюю форму и замечаю небольшой разрыв на крыле. Словно он прорывался сюда с боем.

Лучше бы он этого не делал. Лучше бы оставался там, бесцельно порхая. Свободным, а не здесь, в этой безнадежной, одинокой дыре вместе со мной.

Я кладу его на колено и прислоняюсь головой к стене, наблюдая. Вздыхаю, когда он переворачивается на спину и снова обнажает брюшко.

«Ней»

Мой взгляд падает на его хвост, обратный сгиб прижат так сильно, что на нем остался слабый след кровавого отпечатка пальца. Я поворачиваю жаворонка другой стороной, и дыхание перехватывает, когда замечаю черную закорючку, исчезающую под складками. Словно кто-то ответил, прежде чем вернуть его.

Я смотрю, сглатывая.

Что мог сказать незнакомец такого, чего нельзя было передать самим фактом возврата? Что-то вроде: «Эй, прости. Этот жаворонок летал без дела какое-то время. Полагаю, получатель скончался. Приношу извинения за вашу утрату».

Хочу ли я это читать?

Определенно нет.

Я кладу жаворонка на пол и закрываю глаза, пытаясь уснуть. Получаю клювом по лицу трижды, точно между глаз. После четвертого раза сворачиваюсь в клубок на боку, стиснув зубы, слушаю, как жаворонок порхает под потолком, и думаю: не стоит ли просто махнуть рукой и прихлопнуть его так, чтобы он навсегда перестал двигаться?

Почему он дразнит меня? Хотелось бы, чтобы он прекратил.

– ХВАТИТ!

Мягкий стук: он падает на пол у меня за спиной.

Оглянувшись через плечо, вижу, что он лежит на боку, неподвижно, клюв вдавлен в мордочку так сильно, что его, кажется, вовсе нет.

Рой вины жалит со всех сторон.

Он просто хочет, чтобы его прочитали, Кузари. Просто прочти чертову записку, и он успокоится.

– Создатели, проклятье.

Медленно распрямляюсь... переворачиваюсь... сажусь и убираю растрепанные волосы за уши. Поднимаю маленького жаворонка, сжимаю его помятый клюв, пока он не встанет на место, а затем разворачиваю его, сегмент за сегментом, пока он не ложится ровно у меня на ладони.

Ого.

Я сворачиваю жаворонка, пока не оказываюсь лицом к лицу с его клювастой мордой. – Это твоя идея подбадривающего разговора?

Он ерзает, переворачиваясь на спину, словно хочет, чтобы его прочитали снова.

Я улыбаюсь впервые за… долгое время, качая головой. – Откуда в тебе столько характера, а?

Еще одно подергивание.

– Ладно, – бормочу я, разворачивая жаворонка и читая послание —

Знакомые черты бьют по лицу, словно пощечина.

Мой взгляд скользит мимо пергамента, вверх по грубой стене камеры – словно я смотрю с неба на темные песчаные дюны. В гладких впадинах между прожилками камня я выискиваю небрежные буквы, глубоко выцарапанные в стене, метаюсь взглядом между жаворонком и стеной, находя неоспоримое сходство в «y»… «а»… «т»…

Кровь стынет в жилах.

Неужели этот ответ написал ребенок? Тот самый, которого держали в этой камере?

Он выбрался?

Глаза жжет, а вместе с тем разгорается пламя надежды за ребрами, когда я читаю послание снова.

Нет, не нужна

На этот раз оно отзывается в груди иначе. Меньше похоже на занозу, больше – на глоток свежего, чистого воздуха.

Они правы. Мне никто не нужен.

Я прожила в клетке всю жизнь. Всякий раз, когда достигала дна, я находила способ вырваться и вдохнуть. Отчаяние кует ключи из самых неприметных вещей.

Да, я облажалась, подписав тот клочок пергамента, который, вероятно, уже летит к Каану, но ничего страшного не случится, если я выберусь и возьму ответственность за свои ошибки.

И если верить этому… это возможно.

Я сворачиваю жаворонка, обхватываю его обеими ладонями и подношу к самому лицу. – Прости, что накричала на тебя, – шепчу я, а затем прячу его в складках у шеи. Раскачиваюсь, косясь на извивающуюся еду, пока прилив решимости разжигает в груди пожар. – Я найду способ выбраться отсюда. Обещаю.

Даже если для этого придется начать жрать ту дрянь.

Бегу по винтовой лестнице, шаги вторят испуганному колочению сердца. Мысли..

Бегу по винтовой лестнице, шаги вторят испуганному колочению сердца. Мысли все еще зажаты между страниц дневника Эллюин, прижатого к моим ребрам. Я спрятала его под украденным лифом платья, примотав полоской ткани, оторваной от нижнего слоя такой же украденной юбки.

Сегодня на рассвете на драконьей спине прибыла Мастер крови. Если она здесь, чтобы проверить кровь моего ребенка, когда я рожу, отцовская линия не потянется к Тироту.

Она потянется на север – к Каану.

Сглатываю стон, стараясь не думать о том, как сильно хочется перегнуться через витиеватые перила из обсидиана и выпустить содержимое желудка с седьмого этажа на сияющий пол внизу.

Никогда прежде не ощущала такой гнетущей ответственности, зная, что мои следующие действия могут привести к войне, способной разрушить мир. Но я не могу оставить дневник себе. Нет.

Каан заслуживает знать правду. Как и Эллу – Рейв.

А Кизари заслуживает этого больше всех.

Решимость делает мой подбородок твердым.

Добраться до кладовой. Переодеться. Выбраться из дворца через потайную дверь в стене, обогнуть Лес плачущих огоньков, подняться по горной тропе и войти в заброшенную нору, где прячется мой возчик вместе с Фёрн – ее эскортом Молтенмау. Вернуться домой, к Каану.

Разбить ему чертово сердце.

– Создатели, – бормочу я, успокаивая пульс.

Расправляю плечи, замедляя шаг, пока спускаюсь по лестнице, пересекающей атриум. Окна демонстрируют всю ярость шторма, обрушившегося на город. Садовники в широких юбках присели над клумбами светящихся цветов, срезая стебли или высаживая новые луковицы, пока Клод швыряет пригоршни снега в стекла.

Сжимаю кулаки, чтобы не сорваться на бег – не привлечь внимания, – и вдыхаю воздух, пропитанный пикантным ароматом цветов, рожденных в Тени.

Прекрасный запах, который, однако, не мешает этому месту казаться лишь красивой, эфирной темницей, в которой мне очень не хочется умереть.

Спускаюсь по тесной лестнице и вылетаю в крыло для слуг, глубоко под землей. Мой путь через бесконечный Уоррен из холодных обсидиановых коридоров постоянно прерывают Терны и невозмутимые дворцовые работники, из-за чего приходится идти медленно. Мимо проплывают причесанные и напомаженные самки, словно величественные взмахи метлы; у каждой подрезано ухо, что отмечает их как «нулевых». Обычай, который ввел Тайрот, когда вонзил свои когти в Тень, – как самец дракона, метящий территорию.

От этого здесь воняет.

Наконец подхожу к закрытой дверце кладовой, обрамленной горящими факелами. Оглядываюсь по сторонам и достаю из кармана маленький флакон. Вынимаю пробку и тут же морщусь от мускусного запаха того пойла, что варит Роан. Судя по едкому аромату, это какие-то экскременты. Стараюсь об этом не думать, выливаю коричневую лужицу на ладонь и размазываю по выпуклой дверной ручке.

Руна слияния, которую я нарисовала ранее, шипит, издает злобный свист, а затем дымится и исчезает.

Ручка щелкает, затем поворачивается – дверь открыта.

Прячу флакон в карман, влетаю внутрь и захлопываю дверь за спиной. Прислоняюсь к ней и выдыхаю с дрожью.

– Твою мать, – бормочу я, срывая браслет с желанием швырнуть его в стену. Вместо этого выуживаю из кармана флакон лунного света, освещая тесную кладовку. Мой облик начинает зудеть, затем слезает, словно обрывки бумаги, и распадается, не долетев до пола.

Смотрю сквозь бледные пальцы на браслет, зажатый в дрожащем кулаке…

Надо было позволить троггу его сожрать.

Прячу эту дурацкую вещь в карман.

Мой взгляд падает на Айду, все еще без сознания лежащую на полу. Под ее головой свернут мой белый плащ, черты лица расслаблены, рот заклеен.

Оглядываю ее скромное серое исподнее, которое выглядит куда удобнее, чем удушающая мерзость, в которую мне предстоит ее переодеть. Особенно учитывая ее… состояние, о котором Тайрот заставил меня узнать.

Вздыхаю, изучая едва заметный округлившийся живот. Все равно злюсь на себя за невнимательность. Качаю головой, присаживаясь рядом.

Я хорошо знаю своего брата. Знаю, на что он способен. Это не то место, где у Айды и ее малыша есть светлое будущее.

Это место, где змеи душат счастье, пока оно спит. Где юных принцесс вырывают из постелей посреди ночи, тащат на спинах чужеземных зверей и увозят в далекий город. Обращаются как с куском кровавика.

Как с валютой.

Это место, где новые мамы умирают на окровавленных простынях в родах. Где секреты гниют до тех пор, пока не становятся достаточно ядовитыми, чтобы отравить мир.

Стиснув зубы, подаюсь вперед, ставлю флакон лунного света на полку между стопками полировочных тряпок и принимаюсь за свой лиф, срывая его с себя с тяжелым вздохом. Впервые с тех пор, как затянула эту проклятую Создателями вещь, я могу полноценно наполнить легкие воздухом.

Натягиваю кожаную одежду, а затем осторожно развязываю, освобождаю от кляпа и переодеваю Айду. Уже собираюсь вытянуть свой плащ из-под ее головы, как вдруг волосы на руках встают дыбом.

Мой взгляд падает на ее лицо – прямо в дерзкие голубые глаза, которые смотрят на меня.

Сердце падает так быстро, что я едва не забываю дышать, ожидая, что она откроет рот и закричит. Обрушит чертов мир одним лишь звуком.

Но она не кричит.

В ее широко раскрытых глазах нет страха. Ни паники, ни гнева. Никакой растерянности. Только два изучающих зрачка за пеленой слез, заставляющих гадать: неужели мы разделили нечто большее, чем просто сходство, пока я носила ее облик?

Неужели частица ее души тоже путешествовала со мной в том душераздирающем путешествии?

Ее взгляд опускается на дневник Эллуин, прижатый к моим ребрам, и моя кровь превращается в лед.

Похоже, ответ найден.

Она закрывает глаза, по щеке катится слеза, а рука ложится на живот, словно щит.

– Ты не должна убивать меня, – шепчет она, поднимая ресницы. – Я ничего не скажу.

Я знаю, что она не скажет.

Ни один здравомыслящий человек не смог бы прочесть слова в этом дневнике и не встать на сторону морали. Тайрот может быть отцом ее нерожденного ребенка, но Эллуин была законной королевой Тени, рожденной по праву крови. История гласит, что послеродовое кровотечение – причина, по которой она не увидела, как растет Кизари, но я в это не верю.

Сомневаюсь, что Айда верит тоже.

Вся эта проклятая ситуация имеет душок, который липнет к мужчине, занимающему сейчас обсидиановый трон.

– Я бы никогда, – отвечаю я, залезая в карман плаща и выуживая увесистый мешочек с кровавиками. Достаточно, чтобы купить небольшую таверну в этой части мира. – Но я должна настоять, чтобы ты ушла, – умоляю я, берет ее холодную руку и заставляя пальцы сжаться вокруг мешочка. – Убирайся из Аритии. Найди безопасное место, подальше от Тайрота Ваэ…

– Не могу, – она высвобождает руку из моей. Из мешочка.

Хмурюсь.

– Не можешь… или не хочешь?

Долгая тишина, новые слезы.

– Тебе пора идти, – наконец шепчет она, отчего по спине пробегает дрожь.

Верно.

Встаю, накидываю плащ, натягиваю капюшон и плотно застегиваю пуговицы, чтобы кожаное одеяние не было заметно.

– Тогда ты, скорее всего, в итоге умрешь, совсем как Эллуин, – бормочу я, бросая мешочек с кровавиками.

Он падает на пол с тяжелым стуком, от которого Айда вздрагивает. А может, это мои слова до нее дошли.

Хорошо.

– Этот мир не добр к женщинам, бастардам или тем, кто не носит бусин, – продолжаю я, бросая выразительный взгляд на клипсу в ее ухе. Хватаю флакон лунного света с полки, засовываю в карман и погружаю нас во тьму. – Помни об этом.

Открываю дверь и ухожу.