Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"

Автор книги: Сара А. Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 48 страниц)

Сара А. Паркер
Баллада о павших драконах

Друзья, важная информация!

Этот перевод создан с любовью к книге исключительно для ознакомления и обсуждения в кругу совершеннолетних читателей (18+).

Все права на оригинальное произведение принадлежат его законному владельцу. Если вы являетесь обладателем этих прав и возражаете против публикации, напишите нам (в сообщения сообщества), и мы сразу же всё уберем.

Наши скромные просьбы:

Пожалуйста, не копируйте руссифицированные обложки и текст в социальные сети (TikTok, Pinterest, Facebook, Instagram и др.).

Нам важно ваше мнение!

Будем рады почитать ваши мысли о книге в обсуждениях. А лучшей благодарностью автору произведения будет ваш честный отзыв на сайтах вроде Goodreads (только, пожалуйста, без упоминания того, что это был любительский перевод).

!!!ОЧЕНЬ ВАЖНО!!!

Данный перевод размещён в телеграм-канале с платным доступом. Распространение полученного файла после оформления подписки влечёт за собой блокировку пользователя.

С любовью, команда ЧК

В тот Дей стояла неестественная тишина. Лофф напоминал лист закаленного..

В тот Дей стояла неестественная тишина. Лофф напоминал лист закаленного стекла, в котором отражалось все до мельчайших подробностей. Ни дуновение ветра не колыхало траву, ни один свист не прорывался сквозь острые углы, а вулканы, покрывавшие Гондраг впервые за многие фазы уняли свой рокот. Ни единый камень не двигался с места, если не получал приказа, – движение происходило быстро и без усилий. Даже облака отказывались пролиться дождем, словно искаженное лицо, затаившее дыхание перед мучительным рыданием.

Казалось, Игнос, Булдер, Клод и Рейн объединили свое сознание… где-то в другом месте. Будто они наблюдали.

Слушали.

Люди размышляли над странным явлением, и те, кто мог слышать песни Создателей, позже назовут это дурным предзнаменованием, учитывая, что должно было произойти в тот Дей. О том, что большая серебристая луна Мунплюм, зависшая в небе над Тенью, вот-вот сорвется со своего высокого насеста.

Сначала раздался крик из уст кого-то, согнувшегося от боли и одиночества. Словно лопнул шов, который прошили слишком туго. Затем последовали слова – вырвавшиеся из жаждущего сердца, без долгих раздумий, лишь с надеждой облегчить боль в груди этой самки.

То, что произошло следом, заставило Создателей закричать с той же силой, их голоса дрожали от предчувствия беды.

Затем…

Слатра сорвалась с неба, подобно светящемуся яйцу, падая с такой скоростью, что огненный шлейф тянулся за ней по каменному следу. Те, кто был свидетелем события и выжил, чтобы рассказать о нем, позже говорили, что земля вокруг словно испустила вздох смирения – прямо перед тем, как луна ударила с такой силой, что весь мир содрогнулся, словно в судороге. И это было закономерно, ведь событие впоследствии приведет к расплате, которая давно назрела.

Создатели наблюдали, как самка вылупилась из той луны, выбралась из прекрасных светящихся обломков, пошатываясь. Глаза ее были полны блесток и чернил, а из глубокой раны на голове сочилась кровь. Она рванула в сторону Аритии с яростным намерением… прежде чем ее схватили. Укротили. Бросили в темницу под горой, где обитал самец, брызжущий яростью.

Наблюдали, как ее пытали. Закаляли.

Оттачивали.

Они знали, что конец начался здесь, среди этого эха событий, случившихся так много фаз назад. Что самец, которого когда-то любила эта упавшая с луны фейри, бродил по равнинам с сердцем, полным боли, и устами, полными слов, способных превратить мир в пыль. Что он мог закончить все быстрее и яростнее, чем любое падение луны.

Что судьба действовала против них, пытаясь все исправить, загоняя в угол – слишком тесный и удушающий.

Они не сражались, ибо знали, что неправы. Знали: если начнут борьбу, то проиграют. Ибо в тот Дей, когда они расставили свою маленькую ловушку и разорвали Калиса в клочья, вбив его в клетку, которая превратила его в кричащее месиво, была лишь одна вещь, которую они не учли. Нечто, обладающее такой мощной силой, которой никогда не будет равных.

Любовь.

Я обвожу пальцами холодные, известковые грани рваного отверстия в боку..

Я обвожу пальцами холодные, известковые грани рваного отверстия в боку Слатры. Особенно острый край царапает кончик пальца. Боль едва ощутима, это чувство сродни песне потерянного друга. Почти драгоценное; многие шрамы на руках оставлены этой прекрасной серебряной луной.

Ею.

Медленными шагами двигаюсь дальше вокруг свернувшейся Мунплюм к другому отверстию – настолько глубокому, что, просунув туда руку до самого плеча, едва достаю до задней стенки. Проверяю в тысячный раз, убеждаясь, что форма ясна, прежде чем перейти к следующему. Представляю, как недостающие части оказываются в руках, и возвращаю их на место.

Это не прихоть.

Не простое желание закончить работу, словно собираешь сложный пазл.

Это порыв самой души, движущий мною с тех пор, как она сорвалась с неба. Он пронизывает сны и каждый вдох, даже после того, как я нашел Рейв – избитую и окровавленную в той камере.

Прижимаю ладонь к закрытым глазам Слатра.

– Ты снова станешь целой, – хриплю я, сжимая горло, которое приходится прочищать.

Прислоняюсь головой к ее голове, несмотря на жуткий холод, жалящий кожу.

– Клянусь своим существованием, не успокоюсь, пока не найду последний кусок и не верну его тебе.

Она не двигается. Не открывает глаз и не раскрывает своих тайн. И, конечно, не заполняет зияющую дыру в моей собственной груди, словно что-то встало не на свое место. Чувство, ставшее слишком привычным за многие фазы после ухода Эллюин.

Смотрю вниз, в гладкую впадину, в которой она покоилась, прежде чем вылупилась как Рейв, и иного рода боль вспыхивает в моем слишком мягком сердце… игнорировать ее невозможно.

Мысли уносятся к тому, где она сейчас. К тому, как Лири выла и выла, когда, казалось, осознала, что Раэв ушла. Что Рейв оставила ее здесь, в Выжженных землях, решив в одиночку гнаться за местью.

Отойти от любви.

Я чувствовал каждый пронзительный вой всем своим существом. Чувствую до сих пор, всякий раз, когда захожу в ту пещеру или позволяю мыслям Райгана просачиваться сквозь меня оттуда, где он гнездится у входа… Хотя маленькая Мунплюм, кажется, воет теперь меньше. Словно сдается.

Почему-то это хуже.

Целую Слатру между глаз и направляюсь к лестнице, стряхивая иней с бороды, выбираясь из ледяного отлива ее серебряного света навстречу реальности. Продираясь сквозь густые лианы, выхожу в теплый воздух, ставший тяжелым от шторма, что рокочет вдалеке, мимо промокших цветов, роняющих капли в лужи.

Когда дохожу до двери своего номера, хлопанье пергаментных крыльев заставляет поднять взгляд к небу.

Подставляю руку, чтобы подлетевший жаворонок опустился на нее, и сердце подпрыгивает от осознания: весточка может быть от Рейв. Возможно, записка, где говорится, что она небезразлична ко мне, но не вернется. То, что она не смогла сказать в лицо.

Задерживаю дыхание, пока не разворачиваю послание, написанное на родном языке кланов.

Не от Рейв.

Облегчение заливает меня, словно глоток ледяной воды.

Перечитываю письмо от Терроса, оценивая новости о его пути в Ботайм вместе с Рекком, привязанным позади, которого везут навстречу неминуемой гибели.

Радуясь их успехам, сворачиваю «жаворонка» и прячу в карман. Если погода позволит, через два или три цикла они приземлятся в Ботайме.

Рейв будет ждать, несомненно. Готовая содрать с Рекка кожу живьем. Надеюсь, заставит его молить о смерти перед концом.

Надеюсь, вымоет жажду крови из своих вен.

Отгоняя эту мысль, с силой распахиваю дверь и прохожу сквозь занавеси. Убеждаюсь, что они плотно сомкнуты, прежде чем углубиться в покои, проводя пальцами по лютне. Хмурюсь, снимаю ее со стойки, прижимаю к бедру и провожу большим пальцем по истрепанным струнам…

Тенор, вырвавшийся на свободу, бьет под дых – напряженный и резкий. Эхо боли, пронизывающей меня с тех пор, как Эллюин ушла так много фаз назад.

Мелодия моего горя. Моей любви и печали.

Следовало сменить струны давным-давно, но это изменило бы звук. А это ощущалось неправильно. Особенно учитывая, что она – единственная, для кого я играл с тех пор, как Слатра унесла ее в небо. Личная мелодия для ее духа в надежде, что она вернет ее сердце мне.

Возможно, следовало играть усерднее.

Прочистив горло, ставлю инструмент на место, откупориваю чашу со жженым бренди и наливаю выпить. Делаю глоток, спирт обжигает путь в желудок пока открываю ящик столика и достаю стеклянный флакон, который засунул туда более тридцати циклов назад.

Укол вины пронзает при виде клубящихся внутри туманов, словно флакон запирает крошечный ураган.

Упс.

Опускаюсь в кожаное кресло, делаю еще глоток, отставляю чашу, ставлю флакон на стол и вынимаю пробку.

Борг вырывается наружу потоком ворчливого тумана, кружась и расширяясь. Он сворачивается, затем растягивается шире, чем накидка для лежака – почти полностью прозрачный – прежде чем сжаться в плотную колеблющуюся массу, чуть больше меня, черные глаза которой светятся…

Яростью? Нет. Разочарованием.

Это хуже.

– Отсутствующий король вернулся, – бормочет недовольный дух, паря передо мной, словно бледная грозовая туча, привязанная к своему флакону.

– Борг. Я тоже скучал по тебе.

– Твои действия противоречат словам. – Он вытягивает рот в длинную щель, выглядящую как грязная рана. – В следующий раз, когда вздумаешь запихнуть меня в ящик – не делай этого.

Опускаю подбородок, сжимая кулак на груди.

– Ты прав, друг мой. Это было необдуманно. Прошу, прими мои нижайшие извинения.

– Зависит от обстоятельств. – Снова растягивает рот, на этот раз вбок. – Нашел мне банку покрасивее?

Черт.

– Я все еще работаю над этим…

– Ложь. – Он рвется вперед так быстро, что волосы на моих руках встают дыбом. – Больше ста фаз, а я все в той же уродливой штуке, затыкаемый пробкой.

Выгибаю бровь.

– У нее большое окно…

– Бесполезно, если меня кидают в ящик, как ненужную вещь.

Легкая улыбка трогает губы.

– Справедливо.

Борг долго и глубоко принюхивается, приближаясь вплотную к моему рту, словно собирается ввинтиться внутрь и захватить мои органы. Это никогда не перестанет вызывать дрожь, бегущую по позвоночнику.

– Чувствую запах выпивки у тебя в дыхании.

– Действительно.

– Пришел покормить меня?

Тянусь к чаше и подношу к губам, заставляя его отступить ровно настолько, чтобы сделать еще один обжигающий глоток.

– Зависит от обстоятельств, – шиплю я сквозь сжатые зубы, играя в привычную игру.

Он одаривает меня широкой ухмылкой, затем отлетает назад, делая вид, что вычищает туман из-под призрачных ногтей.

– Я до сих пор не слышал ничего от твоей Эллюин, как и остальные. Хотя один сытый брат в Горе недавно наткнулся на фейри, к которой взывали духи, жаждущие поговорить. Любопытно, что некоторые из них были членами падшего рода Неванов.

Сердце едва не выпрыгивает из моей чертовой грудной клетки.

– За солидный кусочек, – продолжает Борг, пока моя кровь закипает, а взгляд его все еще прикован к ногтям, – я мог бы попросить брата разузнать о посланиях, которые они надеялись передать…

– Ты велишь своим братьям немедленно прекратить поиски духа Эллуин, – рычу я с такой силой, что комната дрожит, а пальцы сжимаются так сильно, что по стеклу чаши проходит трещина. – Или кого бы то ни было, связанного с ней.

Борг прижимает призрачную ладонь к тому месту, где, как я полагаю, находится его грудная клетка, словно я только что его ранил.

– Но ты поклялся кормить меня эон, если мне удастся связаться с духом Эллюин…

– Или я выплесну тебя обратно в Туманы.

Съежившись до размера вуто, он смотрит на меня снизу вверх, глаза кажутся огромными на фоне дрожащего тела.

Он не хочет возвращаться туда. Со мной он кормится гораздо лучше.

– А когда мы найдем остальные твои драгоценные лунные осколки? – язвит он, раздуваясь до прежних размеров и вставая в позу надо мной. – Что будет со мной тогда? Снова выплеснешь в Туманы? Или, может, оставишь в ящике, пока не состаришься и не впадешь в маразм, забыв, что я вообще существую?

Его слова колют, смягчая мой настрой. Я знаю, каково это – быть заткнутым пробкой и засунутым в ящик, скрытым от глаз.

– Ты все еще нужен мне, Борг. И у меня полно болезненных воспоминаний, чтобы ты был так же сыт, как все последние сто фаз. Хотя, будь я мудрее, – бормочу я, опрокидывая еще один глоток, – я бы обменял тебя на брата с более приятным аппетитом.

На этот раз обе его туманные руки ложатся на грудь.

– Ты бы не посмел. Я был смиренным слугой.

Голодным, садистским слугой. Но, как бы жутко это ни было, этот дух знает меня почти так же хорошо, как Райган.

Он отведал большую часть моей агонии, моей утраты. Каждый раз, когда он вытаскивает наружу что-то болезненное, я вспоминаю, что нужно проживать каждое мгновение осознанно. Чтить и любить всем сердцем, чтобы сдерживать гниение сожалений.

По большей части.

– Не посмел бы, – подтверждаю я, отвечая за каждое слово. – Ты – верный союзник и очень ценный друг.

Борг сдувается – все, кроме раздутой груди – и возвращается к вычищению тумана из-под призрачных ногтей.

– Какой бы ценной я ни был, у меня есть плохие новости для нас обоих, учитывая мое нынешнее состояние почти полного голодания.

Приподнимаю бровь. Решаю не напоминать ему, что на самом деле он не может голодать.

– К сожалению, мне нечего сообщить о местонахождении остальных твоих любимых осколков, хотя Движущиеся Туманы мигрируют дальше на север, чем за последние сто с лишним фаз. – Он растопыривает пальцы, осматривая плоды своих трудов. – Надеюсь, кто-то из братьев внутри скоро что-то заметит.

Киваю, подавляя укол разочарования.

– Приятно знать.

Он принимается за другую руку, кокетливо произнося:

– Возможно, есть что-то еще, что ты хочешь узнать?

Трудно игнорировать жадную нотку, охрипшую в его голосе.

– На самом деле, есть. Ищу информацию о трех людях.

Он бросается вперед так быстро, что я хватаю ртом воздух, почти скашивая глаза, чтобы удержать его мрачный зрительный контакт.

– Говори…

Делаю еще глоток, чтобы создать хоть какое-то личное пространство, и следующую фразу цежу сквозь зубы:

– Вейя, моя сестра. Кизари, моя племянница. И Роан, мой алхимик. Я отправил им всем «жаворонков», – говорю я, взбалтывая жидкость в чаше. – У меня нет терпения ждать ответа.

Мягко сказано.

Пропасть, оставшаяся после исчезновения Рейв, заполнена беспокойной тревогой, которая ощущается как удары молнии, ветвящиеся по всем моим нежным мышцам и сухожилиям. Я бы позволил Гриму избить меня до полусмерти, лишь бы переключить внимание на что-то другое, но его нет рядом. Никого нет рядом.

– А-а. Позволь проконсультироваться. – Борг отлетает на приличное расстояние, истончаясь в полотно тумана, дрейфующее над полом.

– Не торопись, – бормочу я, затем наполняю рот очередной порцией алкоголя. Стараюсь изо всех сил онеметь.

Почти опустошаю чашу, когда Борг восстанавливает свою обычную форму.

– У меня есть информация о твоем алхимике, – объявляет он, голос вибрирует от голодного восторга. Словно верный зверь, который только что поймал грызуна и бросил мне на подушку.

– Больше ничего о других?

– На данном этапе нет. Но мои братья слушают.

Киваю и наливаю еще выпить, осушая чашу тремя глубокими глотками, обжигая горло до крови.

– Чего ты жаждешь в этот Дей?

– Юный Каан, – выпаливает он, вибрируя от возбуждения – его пальцы скребут воздух, словно длинные лапки клеща. – Чего-то по-настоящему аппетитного, раз уж ты так долго держал меня в ящике.

– Справедливо, – бормочу я, стуча пустой чашей по столу. По правде говоря, могло быть и хуже.

Учитывая нынешнее положение дел, проживание любого воспоминания после того, как Эллюин ушла в Аритию, могло столкнуть меня в пропасть.

Откидываю голову на спинку кресла и закрываю глаза, чувствуя, как Борг надвигается, словно липкое облако, обвивающее меня. Руки касаются плеч, шеи, затем челюсти, пальцы расползаются по щекам.

Наконец, он находит равновесие.

Раздается далекий циклонический звук открывающегося рта, дышащий такой интенсивностью, что он перекрывает глухой стук моего сердца. Затем следует ощущение погружения, словно холодный язык скользит вниз по горлу, проталкиваясь сквозь мои физические слои.

Сквозь волокна моей души.

Все равно давит… наконец, изгибаясь в форме крюка, достаточно свирепого, чтобы содрать с меня кожу изнутри.

Сжимаю в кулак особенно болезненное воспоминание, гнездящееся в углях моих вулканических внутренностей, поднимаю его и заставляю зацепиться за крюк. Борг гудит от восторга, вытягивая его вверх с постоянным усилием…

– Он ведь еще совсем малыш! – Голос Махми звучит так громко и горестно, что сердце пронзает боль. – Прошу, Остерн! Прошу, помилуй…

– Уведите ее обратно в Крепость! – рычит Пахпи через плечо. Его огромная ладонь сжимает мое предплечье так сильно, что кость, кажется, вот-вот хрустнет. Он мчится через двор, волоча меня за собой. На каждый его шаг мне приходится делать четыре быстрых, спотыкающихся.

Стражники бросаются к Махми, несмотря на ее большой, раздутый живот, и тащат обратно тем же путем, которым мы пришли.

Она выкрикивает мое имя – голос ее срывается на хрип и обрывается, когда двери с грохотом захлопываются, разделяя нас.

Дракон Пахпи кружит над головой, достаточно низко, чтобы возмутить воздух и засыпать мне глаза песком.

Я морщусь, часто-часто моргаю, пытаясь сдержать слезы. Если получится перестать плакать, может, мне позволят убежать обратно к Махми и убедиться, что она в порядке.

Но слезы не останавливаются. Как бы я ни старался, они текут и текут.

Мы покидаем двор, проходим под извилистыми деревьями, спускаемся по неровным ступеням, а я изо всех сил стараюсь поспеть за ним.

Ноги наконец подкашиваются.

Обожженная земля сдирает кожу с колен и бедер, оставляя кровавый след. Словно один из моих глиняных маркеров, размазанный по пергаменту.

К тому времени, как Пахпи отпускает мою руку и вырастает передо мной, словно башня, я уже сбит в кровь и каждое движение причиняет жгучую боль. Пытаясь отползти назад, нащупываю рукой край чего-то, и сердце испуганно подпрыгивает.

Оглядываюсь на отверстие позади – темная глотка, словно готовая проглотить…

Теплая влага разливается в штанах.

– Посмотри на меня, Каан.

Я вытираю слезы, чтобы лучше видеть Пахпи. Солнце полыхает у него за спиной, превращая его в гневный силуэт.

Темные волосы убраны под бронзовую корону, которая покоится чуть выше глубоких морщин, прорезавших лоб между суровыми глазами. Мой взгляд скользит к трем бусинам, свисающим с его уха…

Красная.

Коричневая.

Прозрачная.

Мой подбородок дрожит, когда я смотрю на оранжевую кружку в его кулаке, вылепленную моими собственными руками. Без помощи Булдера.

Пахпи вечно велит мне: «Вылепи это, вылепи то! Лепи, лепи, лепи!» Но вещи, которые я ему даю, никогда не бывают достаточно хороши, потому что слова застревают у меня на языке. Зато руки меня слушаются. Я думал: если сделаю что-то идеальное, он будет счастлив.

Я всего лишь хотел улыбки…

– Почему ты плачешь?

Потому что мое сердце болит.

Потому что я работал над этой кружкой целые Деи, а он смотрит на нее так же, как сейчас на меня. Словно разочарован.

Я снова вытираю глаза. – Я н-н-не знаю…

– Это потому, что я задел твои чувства?

Я бросаю взгляд на кружку в его руке, а затем перевожу взгляд на большие коричневые сапоги Пахпи. На них смотреть легче, чем на его сердитое лицо.

– У тебя слишком мягкое сердце, Каан. Прямо как у твоей матушки. И как эта кружка.

Он сжимает кулак.

ХРУСТЬ.

Осколки керамики осыпаются на землю, как раздробленные кусочки моего сердца.

Я глотаю рыдание, но оно обжигает горло. Словно я проглотил солнце.

– Знаю, ты считаешь, что я суров с тобой – твой дед был суров со мной тоже, – но ты забываешь, что ты сын короля, рожденный с изъянами, которые могут запятнать наследие Вейгоров.

Слова вылетают, как драконий рык – тяжелые и ранящие.

Пахпи приседает; его красная кожаная куртка для верховой езды натягивается на широких плечах, когда он указывает на осколки. – Время, которое ты потратил на лепку этого подарка, следовало потратить на борьбу с заиканием. На то, чтобы стать тем, кто достоин короны, которую носитВейгорс тех самых фаз, когда наш предок впервые оседлал Саберсайта.

Я разглядываю корону у него на голове. Все эти острые зубья, вонзающиеся в небо.

Как сказать ему, что я не хочу быть ее достойным? Что я просто хочу быть достоин объятий или улыбки.

Его улыбки.

Лицо его смягчается. Но потом он замечает две бусины, которые Махми вплетала мне в волосы с тех пор, как я впервые услышал песни Игноса

и Булдера… хотя я не слышал Клода иРейн, как надеялся Пахпи.

Его верхняя губа дергается. – Покажи мне то, чем я смогу гордиться, или тебе лучше стать слугой.

Он толкает меня.

Хотя я был готов, это не мешает животу сжаться так сильно, что меня чуть не выворачивает, когда я лечу назад, в темноту.

Я врезаюсь в землю так сильно, что дыхание перехватывает. В ушах звенит, голова становится легкой. Я делаю судорожный вдох, чувствуя новую боль в груди – словно внутри что-то сломалось и теперь впивается в важные органы.

Я смотрю вверх, на свет – круглый и бледный, словно луна Мунплюм…

Пахпи склоняется над краем. Напрягая мышцы шеи, он произносит фразу, которую я никогда не мог произнести правильно, сколько бы раз он ни бросал меня в эту яму.

Булдер содрогается вокруг меня, а затем с лязгом смыкается, запирая в темноте – такой горячей и плотной, что перехватывает дыхание. Но я успеваю выкрикнуть команду, заикаясь. Это лишь заставляет Булдера разлететься на куски, которые обрушиваются мне на голову, едва не раздавив. Я пытаюсь снова, но земля и обломки камня засыпают меня так плотно, что я едва могу пошевелиться.

Страх в груди берет верх.

Я кричу, плачу, царапаю когтями неровную тьму. Молю Булдера услышать мои сбивчивые слова. Но это не помогает. Как и всегда.

Потому что мои слова не работают как надо.

Потому что я не «три-бусина», как Пахпи.

Потому что я слаб, мягкосердечен, бесполезен…

Борг прекращает пить, ослабляя хватку. Словно подсек рыбу за брюхо, а затем выпустил обратно в Лофф, несмотря на то, что внутренности висят наружу.

Я хватаю ртом воздух, широко открыв глаза, пока воспоминание скользит вниз и сворачивается кольцами внутри, судорожно оглядываясь. Уверяю себя, что не заперт под землей, пытаясь вырваться на воображаемом заикании. Что я в своем номере, где в безопасности и один, если не считать моего прожорливого духа.

Борг отлетает назад с протяжным стоном.

– Бедный милый мальчик, – цедит он, оседая туманной подушкой сытого восторга. – Это было та-а-ак вку-у-усно.

Дрожащими руками наливаю себе еще полстакана, опрокидываю в себя и с грохотом ставлю на стол.

– Рад, что тебе хватило, – рычу я, подаваясь вперед и массируя глаза. – Роан?

– Мои братья, обитающие в темнице Ботайма, поговорили с ним.

Позвоночник вытягивается в струну.

– Что значит «чертова темница»?

– Не убивай гонца, – гудит он, гораздо медленнее, чем мне хотелось бы. – Роан сожалеет, что вынужден сообщить: он – и это прямая цитата – «облажался и предстанет перед Советом трех по обвинению в краже Книги Пустоты».

Сердце падает так стремительно, что голова идет кругом.

– Когда?

– Через три Дея, – тянет Борг, зевая. Он уменьшается до тонкой нити тумана и без лишних слов втягивается во флакон. Оставляя меня наедине с тишиной.

Я смотрю в пустоту, мысли мечутся, но от запаха надвигающейся войны никуда не деться.

– Черт, – бормочу я, закупориваю флакон, встаю и прячу его в карман. Направляю ноги к двери, рывком открываю ее и сталкиваюсь лицом к лицу с Пироком – рыжие волосы всклокочены, кулак занесен, будто он собирался постучать. Выглядит так, будто скатился с лежака и приковылял прямо сюда.

Встречаюсь с ним взглядом, готовясь выложить новость о том, что его младший брат ждет суда в Ботайме, но замечаю его бледность. И еще эту необычную панику в широко распахнутых зеленых глазах.

Внутри все обрывается.

– Что случилось?

Пушистая лапка мискунна ложится ему на плечо, осторожно сжимая ткань.

Я хмурюсь.

– Лумо?

Она выглядывает из-за плеча, огромные бледно-розовые глаза на маленьком личике.

– Я тут. – Она карабкается выше, пока не усаживается на плече у Пирока, кутаясь в цветастую накидку, и протягивает ко мне руки.

Хмурясь, подхватываю ее на руки и тут же прижимаю к груди.

Она сворачивается клубком, поджимая длинные конечности и утыкаясь носом в мою рубашку.

Глажу светлую шерстку на ее лице, переводя взгляд на Пирока.

– Она что-то видела?

– Ага. – Он чешет затылок. – Тут, э-э… Грядет падение лун.

Весь воздух покидает мои легкие.

– Плохое, – шепчет Лумо, спрятав лицо в складках моей рубашки. Голос ее едва слышен за моим бешеным пульсом. – Лумо боится.

Сердце сжимается, руки крепче обхватывают ее, стремясь защитить.

Далеко не в первый раз я жалею, что ее видения начались так рано, когда она еще не оправилась от смерти своей матери. Видеть подобное тяжело для любого, не говоря уже о таком крошечном щенке.

– Знаешь, куда они упадут, Лумо?

– Не одна луна. – Она прижимается теснее, словно ищет утешения. – Много лун.

Создатели…

Бросаю взгляд на Пирока, который все еще чешет затылок; вид у него такой зеленый, будто он вот-вот согнется и его вывернет наизнанку. Между нами происходит безмолвный диалог.

– Сколько, Лумо? – Я обхватываю ладонью ее щеку и потираю за ушком, надеясь приободрить. – Ты видела, сколько их упадет?

Она выглядывает.

Глаза наливаются слезами, она обвивает голову пушистым хвостом, прижимая мою ладонь к щеке.

– Слишком много.