Текст книги "Баллада о павших драконах (ЛП)"

Автор книги: Сара А. Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 48 страниц)

Звуки, с которыми Роан возится со своими поделками, почти не..

Звуки, с которыми Роан возится со своими поделками, почти не заглушают храп Пирока, доносящийся со второго этажа. Приятная симфония. Я смотрю туда, где Лири все еще висит на нижней ветке, торчащей из ствола, словно неловкая конечность.

Почти нетерпеливо я уставлюсь на гнездо розовой самки – куртка застегнута, грязный плащ висит на табурете неподалеку. Жду, когда она наконец выберется и взмоет в небо.

Я наполняю легкие воздухом, пытаясь унять стеснение, которое продолжает тянуть ребра, прекрасно осознавая, насколько опасна эта миссия. Но это мой собственный беспокойный зуд, который будет грызть меня, пока я не вставлю на место тот самый последний осколок.

Пока Слатра не станет целой.

Переведя взгляд за спину Роана, смотрю на Рейв, растянувшуюся на одеяле в своем уголке. Она спит в одной из моих огромных коричневых рубашек, а волосы разметались по подушке, как пролитые чернила. Губы приоткрыты, глубокого красного цвета в полумраке. Будто она укусила что-то окровавленное, что оставило след.

Смотрю на ее грудь, вздымающуюся в ровном ритме, и сердце сжимается…

Ни один лунный осколок не достался мне легко: некоторые я добыл методами, которыми никогда не буду гордиться, – не то чтобы я о чем-то жалел. За некоторые пришлось заплатить высокую цену, другие чуть не стоили мне жизни.

Тогда мне было плевать. Я верил, что смерть приблизит меня к любви всей моей жизни. Я отправился бы к Эллюин в загробный мир, гордясь тем, что ушел, пытаясь сделать Слатру целой. Ради нее.

Теперь все иначе.

Моя смерть… Она снова разорвет нас. Я это остро осознаю. Но я никогда не буду доволен, пока Слатра остается по разбитой. Если бы все воспоминания Эллюин были у Рейв перед глазами, я уверен, она бы поняла, почему я не могу это отпустить. Потому что самаона не смогла бы.

Я оглядываюсь на болото. Жду.

Первый Молтенмау, показавшийся из гнезда, – ярко-лазурный, почти цвета глаз Рейв. Он с визгом вырывается на свободу, и откуда-то из тяжелых облаков над головой доносится ответный звук.

Гнездо пустует лишь мгновение, прежде чем фиолетово-красный самец пикирует к болоту и приземляется на насыпь перед входом. Он осторожно пробирается внутрь, стараясь не наступить ни на что важное, прежде чем развернуться и подтянуть хвост в узкую сферу – почти полностью скрывшись. Я едва замечаю его через отверстие: он перекатывает яйца, распушив перья, подминает сокровища под себя и устраивается на грядущий дей.

Самки появляются одна за другой, но не та, что мне нужна.

Напряжение вздувается под кожей, пока, наконец, розовая самка не высовывает свой длинный бледный клюв из проема гнезда.

Я чувствую ее гортанный крик в глубине сердца. Скорбный вопль зверя с дырой в груди, которая никогда не заполнится.

Она наклоняет голову, глядя туда, где ее спутник отдыхает за плывущими облаками…

Еще один крик, на этот раз тише. Как тихое приветствие, падающее на глухие уши.

Если бы она только знала, что я слушаю. Что я знаю, как сильно это болит.

Если бы только я мог забрать ее боль.

Воздух холодеет так резко, что мой выдох белеет, как Туман.

Глаза Лири распахиваются – широко. Она, кажется, смотрит прямо сквозь окно, через которое, учитывая руны, я уверен, она видеть не может.

Передние лапы приподнимаются, когти шаркают по ветке, пока плечи не оказываются намного выше головы. Поза подчинения, которая усиливается, когда крылья опускаются. Почти как…

– Поклон.

Я хмурюсь, и сердце замирает, когда замечаю, что Рейв стоит рядом со мной, уставившись в окно с разметавшимися по плечам волосами.

Я собираюсь заговорить, когда замечаю, что ее глаза не ее… они черные, исколотые тысячами светящихся точек.

– Лунный…

Вдали кричит Молтенмау, привлекая мое внимание к розовой самке, покидающей гнездо. Расправив крылья, она пригибается и бросается в воздух, устремляясь ввысь.

Мой взгляд приковывает единственное бледно окрашенное яйцо, лежащее в чаше гнезда рядом с сияющим серебряным осколком. Маленький, но он светится так ярко, что поблескивает в сумраке смога.

Сердце сжимается.

Рейв двигается – босая, движения кошачьи – и направляется к винтовой лестнице. Она спускается, не взглянув в мою сторону, и каждый инстинкт подсказывает: что-то не так.

Я хватаю свой грязный плащ и бегу следом. Едва успеваю добраться до середины лестницы, как вижу, что она хватает с полки в стене одну из многих склянок для выхода.

Она разбивает ее о дерево, высвечивая руны скрытия.

– Блядь.

Выход с чавканьем открывается, и влетают два посланца.

Рейв рычит и отступает от светлого мира за пределами безопасности дерева.

Прикрывая лицо рукой, она, похоже, собирается выйти, несмотря на свою странную неприязнь к свету, затем замирает, смотрит на свои босые ноги и наклоняет голову.

Я быстро прячу посланцев в карман, пока они не успели врезаться в меня, сбегаю по последнему изгибу лестницы и прыгаю на нижнюю площадку.

– Лунный свет, что ты…

Она хватает ботинки и впихивает в них ноги, обращаясь со шнурками, как детеныш, пытающийся завязать узел. С досадой запихнув болтающиеся концы внутрь, она бросается в лес – слишком быстро.

Слишком шумно.

– Создатели, – бормочу я, набрасывая плащ на плечи. Протискиваюсь через выход как раз в тот момент, когда она пробирается вокруг дерева в сторону мест гнездования.

Я понимаю, что именно она делает – безоружная, если не считать ножен, которые она всегда носит. Никаких других средств защиты. Даже немного грязи, чтобы скрыть свой запах.

Я хватаю ее за руку.

Она разворачивается и толкает меня обратно к дереву с дикой грацией хищника, ее рот у моей шеи, дыхание настолько холодное, что почти обжигает кожу.

Лес затихает. Даже хаотичные утренние звуки мест гнездования, кажется, затихают, пока ее клыки задевают вздымающуюся от пульса сонной артерии кожу.

Я сглатываю. Провожу рукой между ее лопаток и чувствую, как мышцы сжаты так сильно, что я представляю Райгана, готового к бою, – крылья расправлены.

Хвост поднят.

Огонь клокочет в груди.

– Ты. Пахнешь. Как. Я. Как Райган, – цежу я, четко проговаривая каждое слово.

Именно так.

Стараюсь изо всех сил пробиться сквозь то, что ею овладело.

– Они набросятся на тебя. Убьют.

Ее рычание становится слабее. Еще немного, когда она отстраняется.

Я замечаю нечто похожее на зачаток синего пламени, бурлящего у нее в горле, прежде чем она закрывает рот, – гадаю, не мерещится ли мне.

Если я, блядь, не схожу с ума.

Ее голова склоняется набок, когда она оглядывает меня долгим взглядом своих странных черных, как эбеновое дерево, глаз, и что-то холодное оседает внутри. Что-то, что кажется правильным, хотя и причиняет боль. Что-то, на что я не хочу смотреть слишком пристально, чтобы не заболело еще сильнее.

– Я принесу ее тебе, когда закончу.

По коже бегут мурашки от ее слов, потому что, хотя это голос Рейв, но это не она. Это голос чего-то другого. Чего-то холодного и древнего.

Чего-то…

Невозможного.

– Ты имеешь мою клятву, спутник моей Драгоценной.

Я цепенею, задыхаясь от пугающего эха ее слов.

Она поворачивается к болоту и пробирается к нему длинными, звериными шагами, оставляя меня сползать по стволу дерева. Словно какой-то древний, ледяной зверь только что вонзил зубы мне в грудь и вырвал сердце.

Каан следует за Иной по илистому берегу, словно веря, что..

Каан следует за Иной по илистому берегу, словно веря, что пернатые звери, правящие этой землей, набросятся на нее.

И, возможно, набросятся.

Но Иная знает: эти дикие драконы не покалечат ту, которую она любит. Их разум не отягощен узами, их действия целиком и полностью принадлежат им самим.

Дикие твари могут изрыгать пламя и освещать небо своими милыми угрозами – или попытаться схватить ее и уволочь обратно в гнезда, чтобы оберегать и поклоняться, – но пока им ничего не угрожает, они не причинят вреда Рейв.

Они не станут добровольно калечить ту, что уже ушла.

Иная прыгает с камня на камень, пользуясь чьей-то старой тропой через палящую трясину. Оглядывается: Каан все еще идет следом – как она и ожидала, – несмотря на то, что его инстинкты, без сомнения, вопят: его разорвут.

Испепелят.

Сожрут.

Этого не будет.

Может, от нее и пахнет им, но пахнет она и самой собой.

Иная достигает конца тропы, снимает железное кольцо Рейв и прячет в карман. Фыркает, размышляя, насколько проще было бы, будь у нее все еще крылья. Впрочем, отправившись на поиски слов Булдера среди потерянных или отброшенных воспоминаний своей Драгоценной, Иная хорошо подготовилась: она произносит команды на том самом диалекте, который Эллюин так усердно оттачивала давным-давно.

Бог Земли внемлет ей, сдвигая каменные выступы под илистой толщей и выталкивая их над бурлящей поверхностью, словно подношение. Формируя путь, ведущий прямо на середину болота, к пустующему гнезду.

Туда, где Иная видит маленький осколок серебра, сияющий, как свет одного из ее предков. Тихий зов, к которому так стремится ее сердце.

Она перепрыгивает с камня на камень, исчезая в тумане, пока Каан плетется где-то позади – в его глазах пылает яростный, защищающий огонь, горящий, точно пламя Саберсайта. Над ними кружат и визжат Молтенмау, небо оживает от громоподобного рева хлопающих крыльев.

Иная наконец достигает острова в центре, того самого, что лежит прямо под погибшим партнером розовой самки – он навечно застыл в безмолвии, его окаменевшее крыло укрывает то, что, как она чувствует, является оружием, пронзившим его грудь.

Печаль охватывает ее при этой мысли. При мысли о параллелях, которые Каан Вейгор пока не осознает.

Иная надевает железное кольцо обратно и ступает на покрытый мхом холм. Под подошвами ее неудобной обуви хрустят сухие ветки, пока она карабкается к гнезду на камнях. К тому серебряному осколку, излучающему холодный свет.

Шагнув в округлое укрытие гнезда, Иная втягивает ноздрями запах пыли и углей, пробираясь в чашу, набитую розовыми и оранжевыми перьями. Вырванное оперение, принадлежавшее как самке, так и ее погибшему партнеру.

Почтительно относясь к этому святилищу, она движется бережно, точно выверяя каждый шаг.

Не обращая внимания на визгливую суматоху снаружи, она опускается на корточки рядом с осколком, разгребает перьевую подстилку, которую самка набила вокруг него, а затем проводит пальцами по острым краям…

Кусок крыла. Того самого, которым она укрывала Аллюм и свою Драгоценную Малышку.

Ее взгляд привлекает пухлое розовое яйцо рядом, нежно окрашенное. Такого же цвета, как основание клюва скорбящей матери. Она тянется к нему, касаясь кончиками пальцев перьевой поверхности, теплой, несмотря на холод внутри.

Пустое. Жизни в нем нет.

Иная настраивается на запахи гнезда, подавленная сильными нотами глубокого горя матери. Понимает: яйцо не осталось неоплодотворенным, как могут подумать другие, – его просто, до боли в сердце, слишком долго оставили без тепла. Возможно, еще тогда, когда самка потеряла партнера.

Грусть наполняет грудь Иной, как камень, который невозможно поднять.

Она тоже знает, каково это – сидеть на яйце, в котором нет жизни, вечно умоляя его вылупиться. Многие циклы… пока серебряная лента не плеснула в ее сердце и не изменила цвет ее кожи, посадив в груди песню – невероятно огромную и бесконечную.

Песню, наполненную весом жизни.

Существования.

Светящаяся нить, которой она когда-то делилась со своим собственным яйцом в надежде, что оно вечно будет петь ту же мелодию ее Малышке, навеки уснувшей внутри. И снова она чувствует желание поделиться ею. Дар, который, она знает, временен, как и все в этом мире.

Как все сущее.

Положив руки на яйцо, она подается вперед и прижимается губами к теплой скорлупе, выдыхая морозный воздух. Веки смыкаются, когда она разматывает нить того светящегося волокна из глубины своей души. И передает его.

Дарит.

Когда она снова открывает глаза, яйцо уже не розовое, а серебряное. Точно такого же оттенка, как ее маленькая Аллюм.

Грустная улыбка трогает губы Иной, она берет осколок – холодный в ее руках.

Дар за дар.

Она разворачивается, прижимая сокровище к груди. Возвращается тем же осторожным путем из чаши, наполненной перьями, и делает шаг на свободу как раз в тот момент, когда возвращается самка, парящая над гнездом, которое теперь поглощает клубящийся туман.

Самка визжит, пламя лижет ее глотку, готовое вырваться наружу.

И хотя Иная теперь в теле гораздо меньшем и хрупком, чем когда-то, с меньшим количеством зубов и когтей, она смотрит самке в глаза – стойка твердая.

Решительная.

Она даже не моргает.

Молтенмау с лязгом захлопывает клюв и склоняет голову набок: между ними проходит безмолвное сообщение… от одной скорбящей матери к другой. То, что громче всего звучит в холодном эхе тишины.

Иная склоняет голову в знак покорности, чувствуя на себе пристальный взгляд самки, пока идет по усеянным туманом камням.

Возможно, почувствовав жизнь, теперь трепещущую внутри яйца, самка, как только путь оказывается свободен, бросается в гнездо. Раздаются пищащие звуки – нежное воркование заботливой матери, пока она распушает перья, лаская яйцо, катая его.

Лелея его.

Иная перепрыгивает с камня на камень, остальная стая теперь мечет оранжевые языки пламени сквозь туман. Жар, выжигающий часть смога и освещающий призраков обжигающего прошлого, выгравированного на ее коже. Тысячи рун, использованных, чтобы сгладить нежную плоть ее Драгоценной… снова и снова.

Движущиеся Туманы чтят мертвых так же, как драконы, собираясь позади Иной, словно расправляющиеся крылья, когда она оказывается лицом к лицу с партнером своей Драгоценной.

Его лицо бледно и осунулось, огонь в глазах угас. Все, что осталось под мантией нахмуренных бровей, – глубокие семена горя. Его взгляд скользит по светящимся насечкам, покрывающим кожу Рейв. Каждый шрам – далекий крик боли, который она никогда не выпускала за пределы своих губ.

Ни разу.

Его внимание переключается на туманные крылья, которые теперь расправляются, крепясь между лопаток Иной. Он сглатывает, лицо дергается, следующие его слова – надтреснутый хрип:

– Что ты такое?

– Ты знаешь, что я такое, Каан Вейгор. Я не живая и не мертвая. Когда-то сломленная, а теперь – Иная одаривает его грустной улыбкой, прижимая руку к осколку, который держит у груди, – почти целая.

Что-то рушится в его глазах.

– К-как?

Иная не смеет произнести правду: она не хочет быть той, кто разобьет сердце этому прекрасному самцу. Но он узнает ее… со временем. Прежде чем все снова встанет на свои места.

Прежде чем равновесие будет восстановлено.

Поэтому вместо этого она говорит ему другую правду. Мягкую, прекрасную правду, достойную его большого, теплого сердца.

– Нет ничего, чего бы она не сделала ради тебя.

Так же, как нет ничего, чего бы Иная не сделала ради своей Драгоценной Малышки.

Каан опускается на колени, его дыхание тяжелое и прерывистое.

– Ее многочисленные истины лежат камнями в моем логове, ожидая, когда их найдут. Ты – самая яркая из них. Возможно, поэтому она так осторожна с ней. В ее жизни самый яркий свет всегда гаснет.

Его лицо искажается, руки сжимаются в кулаки так сильно, что костяшки белеют.

– Кто причинил ей боль?

Слишком многие.

– Это не мои истории, чтобы ими делиться. – Новый выброс пламени освещает ее многочисленные руны. – Ты прав, что не давишь на нее. Прямо сейчас она ищет одну из песен, которые когда-то знала. Я ухаживаю за самыми болезненными фрагментами ее прошлого, отдавая их ей понемногу. Она узнает всю правду, когда будет готова.

Как и ты.

Иная замирает, думая о тяжести всего, что она знает. Думая о том, что, как она уверена, должно случиться. Она убирает руку со своего драгоценного осколка, касаясь его лица – щетина на его челюсти оказалась мягче, чем она ожидала.

– Спасибо…

– За что? – хрипит он, пока очередной всплеск драконьего пламени поджигает ее кожу, а глаза наполняются влагой, стекающей по одной из щек.

Иная улыбается, начиная скользить обратно под поверхность, когда произносит:

– За то, что любишь ее так же сильно, как я.

Она позволяет телу Рейв упасть, зная, что он поймает ее и унесет туда, где она сможет по-настоящему отдохнуть.

Она беззвучно погружается в озеро, когда слышит его отдаленный крик. Убитый горем вопль скорбящего самца, чей мир только что развалился на части.

Аркин то щелкает замком Каана, то защелкивает его снова и..

Аркин то щелкает замком Каана, то защелкивает его снова и снова, высекая вспышки огненного света, пока мы бредем за его порхающим плащом по длинному извилистому тоннелю. А я кричу, брыкаюсь и рычу на каждом шагу, пока меня волокут, не упуская возможности вонзить ногти в руки двух фейри, которые меня тащат.

– Могла бы и поблагодарить, – ворчит один из них, волоча меня мимо факела на стене. Огонь блестит на его бронзовой маске, а в усталом голосе слышно напряжение. – Учитывая, что твои раны только что зашили.

Я заливаюсь маниакальным смехом.

Пусть Аркин и приказал залечить мои раны, вымыть заразу из крови, но я заплатила за это вдесятеро – мой разум вскрыли и вывернули наизнанку. Столько ковыряли и дергали, что мозг кажется одним большим опухшим куском, едва помещающимся в черепе.

Заплатила украденными тайнами. Унижением, когда мои сокровенные моменты изучали – медленно.

Мучительно.

А в довершение всех бед меня еще и обобрали. Вельд Каана конфисковали, похоже, это новая любимая игрушка Аркина.

Я лягаюсь сильнее, кручусь с таким остервенением, что кровь из ран, вырезанных на висках для подавления сна, мажет мне все лицо.

Моя левая рука высвобождается.

Я как раз собираюсь вложить всю силу в удар, чтобы перевернуть ублюдка справа, но Аркин разворачивается, выбрасывает руку вперед и вцепляется мне в горло – пальцы впиваются глубоко, точно когти дракона.

Я царапаю его, пытаюсь оторвать его руку, уверенная, что мои сухожилия вот-вот лопнут под его железной хваткой. Вся кровь приливает к распухшему мозгу, заставляя его давить на черепную коробку...

Перед глазами плывут темные пятна.

Аркин вздыхает, удерживая меня даже после того, как второй самец снова перехватывает мою руку.

– Он прав, знаешь ли. – Аркин щелкает замком Каана, освещая свое узловатое лицо. И снова защелкивает. – Целитель сказал, ты едва цеплялась за жизнь.

Я начинаю ускользать из реальности, проваливаясь в те самые черные пятна, когда руны на висках начинают жечь, словно их клеймят раскаленным металлом.

Плавятся.

Глаза вылезают из орбит, рот открыт в беззвучном крике. Запах горелой плоти наполняет воздух, накрывая воспоминаниями, от которых выворачивает желудок.

Аркин отпускает.

Я обмякаю в крепких руках, слезы катятся по щекам, пока я судорожно хватаю ртом воздух, а замок Каана все щелкает, щелкает, щелкает вдалеке. Чем больше я прихожу в себя, тем слабее шипят руны.

Меня снова тащат вперед сквозь редкие вспышки огня, конечности налились свинцом. Разум затуманен.

Душакричит.

Стены тоннеля раздвигаются. Боковым зрением я замечаю пустые камеры по обе стороны – вонь гнили, плесени и испражнений отравляет каждый мой вдох.

Мы доходим до плохо освещенной камеры, похожей на остальные, петли двери визжат.

Дерьмо.

Я нахожу новый прилив энергии, и окружающее расплывается, пока я брыкаюсь, кричу и пинаюсь, пытаясь выбить их ноги из-под них.

Меня швыряют вперед, я так сильно врезаюсь в стену, что из легких вышибает весь воздух, и я сползаю грудой на пол. Хотя я почти не чувствую боли, слишком много адреналина в венах. Только собираюсь вскочить, как кто-то наступает мне на спину.

Дневник Эллюин впивается в живот, заставляя желудок сжаться от тошноты.

– Лежать!

Я рычу в мокрый камень, в который уткнулась лицом, пока мои оковы крепят к крюку в полу. Как только самец убирает ногу, я вскакиваю и бросаюсь вперед. Врезаюсь в решетку, которая захлопывается прямо перед моим носом.

Звук замка отдается во мне эхом, отражаясь от гнетущих стен, которые сжимаются, словно закрывающаяся книга.

Ключ передают Королю-Падальщику, прежде чем стражники исчезают в темноте, оставляя Аркина по ту сторону решетки. Его глаза под капюшоном блестят в свете фонаря неподалеку.

Хотя он стоит на свободной стороне, я смотрю на него, как на поле боя. Как будто готова повалить его голыми руками, свернуть шею, а потом оторвать голову.

Мне плевать, что мы одной крови. Он намерен навредить Каану; уже фазы напролет он бросает людей на гибель в Ямах Кхиндарда, чтобы собрать средства на его свержение.

Он мне не брат.

Он щелкает крышкой замка, выпуская огонек. Освещает свое жестокое, искривленное лицо.

– Если ты хоть пальцем тронешь Каана, – бормочу я, шатаясь, – ты ничем не лучшенего.

Пах.

Аркин наклоняет голову набок. – Скольких братьев, сыновей, сестер и дочерей убил Каан, когда занял бронзовый трон, Вейя?

Я рычу.

Он хмыкает, косится на соседнюю камеру и прищуривается. – Уговори ее поесть, и я скажу Чтецу разума действовать мягче, когда он возобновит попытки выудить то, что ты прячешь в темном уголке своего разума.

Он захлопывает замок. Взмахнув рваным плащом, он разворачивается и уходит в темноту, которая поглощает все, кроме редких вспышек огня от щелкающего замка Каана.

Я качаюсь. Хватаюсь рукой за холодный прут и оглядываюсь через плечо. Сердце пропускает удар при виде... кого-то, связанного в углу соседней камеры. Рваное одеяло закрывает почти все тело, кроме грязной пряди волос – белых.

Длинных.

На лбу узника виден намек на нечто серебристое, и у меня из легких вышибает весь воздух. Болезненный всхлип вырывается из горла, все мои боли и страдания меркнут перед лицом этого леденящего ужаса.

О нет... Пожалуйста, нет...

Я падаю на пол и ползу по камням. Тяну руки сквозь прутья. – Кизари...

Она шевелится.

Смазанное движение.

Ее рука проскальзывает сквозь решетку, ложится мне на горло и сжимает так сильно, что кровь приливает к голове, напрягая швы моего избитого и истерзанного мозга.

– Ки – за – ри, – хриплю я, накрывая ее руку своей. – Киза – это – я...

Зрение гаснет, пока не остаются в фокусе только ее зрачки. Такие темные и пустые, что, я уверена, они могли бы поглотить целый мир.

Руны на моих висках теплеют...

Зрачки Кизари сужаются, черты лица разглаживаются, возвращается ясный синий цвет глаз. Яркий круг, похожий на вспышку пламени Мунплюма, и сейчас это самое желанное зрелище в мире. Но лицо остается спокойным лишь мгновение, прежде чем исказиться, слезы выступают на нижних веках, а хватка слабеет.

Ее рука падает, как камень.

Я судорожно вдыхаю, наполняя себя всем необходимым, чтобы удержать мозг в сознании. Чтобы руны не жгли. Хотя я не показываю ей свою боль и страх, беря ее лицо в ладони, пока подползаю к решетке так близко, как могу.

– Все хорошо, – хриплю я, переводя взгляд с одного ее глаза на другой – пустые, с темными тенями, которые лишь добавляют ей изможденный вид.

Ее обычно смуглая кожа настолько бледна, что почти прозрачна, скулы выпирают, губы потрескались и потеряли цвет.

– О, Кизари... Что онсделал с тобой?

Она лишь касается руны на моем правом виске, когда я заключаю ее в объятия, притягивая к себе, несмотря на ее скованную позу. Тощая кукла, плечи такие хрупкие, что, я уверена, она сломается, если я сожму ее еще крепче.

Проходит слишком много времени, прежде чем она делает дрожащий вдох, обмякая и начиная трястись. Ее руки наконец поднимаются и обвивают мою спину, пальцы отчаянно цепляются, ища более надежную опору.

– Все хорошо, – шепчу я, осматривая ее камеру. Мой взгляд цепляется за ведро с нечистотами в углу, переходит на кучи нетронутой еды у решетки – гниль. Обесцвеченные куски мяса, покрытые слоем бледных личинок, пирующих на подачке.

– Я здесь, милая.

Мое внимание переключается на одеяло, под которым она пряталась, и я замечаю две половины разорванного пергаментного жаворонка, спрятанные в складках. Я приглаживаю ее спутанные волосы, взгляд поднимается к множеству лун, нацарапанных на потолке, а затем к сажевым буквам на стенах. Конечно, не Кизари. У нее почерк более изящный, буквы соединены без усилий.

Кроме...

Мой взгляд замирает на тонком предложении, выцарапанном так глубоко в сером камне, словно по нему прошлись тысячу раз. Определенно почерк Кизари.

О, дорогая.

Я собираю ее грязные волосы, убирая их в сторону, чтобы потереть ей спину, перечитывая эти три маленьких слова...

– Кто... – я прочищаю горло, все еще саднившее от боли. – За кого ты меня приняла, Кизари?

Она немного отстраняется, любая мягкость исчезает из ее позы и выражения лица, когда она вытирает щеки и вскидывает подбородок. – Как ты здесь оказалась?

Вопрос повисает в воздухе.

Замерев на мгновение, я убираю прядь волос с ее глаз и заправляю за ухо. – Долгая история, но я в порядке... А ты?

– О, я... а-а... я охотилась за лунными осколками, – говорит она, закатывая глаза и смахнув случайную слезу с щеки.

Это совсем не то, о чем я спрашивала, Кизари...

– Мискунн передал мне очень путаное послание, намекающее, что я должна найти оставшиеся части павшего дракона Мах, чтобы... – она вздыхает и качает головой, подбирая порванного жаворонка из складок своего одеяла. – Неважно, – шепчет она, положив обе половинки на ладонь и накрыв сверху другой рукой. – Я здесь. Попалась в ловушку этого безумца.

Я изучаю сгорбленные плечи и опущенный взгляд. Обкусанные ногти. То, как ее руки берегут этого маленького жаворонка, словно самое драгоценное, что у нее когда-либо было.

– За кого ты меня приняла, Кизари? Когда только очнулась?

Что-то мелькает в ее глазах.

– Знаешь, – шепчет она, разглядывая свои сложенные ладони, – Пах учил меня не издавать ни звука. Не спорить и даже не открывать рот, если только меня специально не позовут. Будь маленькой и тихой, говорил он. Маленькие, тихие самки – вот что нужно миру. А не громкие, которые не умеют держать свои мысли при себе и заткнуться к чертям.

Последние слова выплюнуты с такой яростью, что отскакивают от стен эхом.

Я хмурюсь.

Никогда не слышала, чтобы Кизари ругалась. И чтобы говорила с таким ядовитым тоном.

– Вот такой я была фазы напролет. Маленькой. Тихой. – Она поднимает руку, нежно зажав клюв жаворонка между пальцами, пытаясь расправить заломы. – Первый раз я по-настоящему закричала всем своим существом... двадцать три фазы назад.

Она преподносит эти слова как признание. Словно они слишком долго лежали у нее на сердце.

– Я кричала ради него. – Она указывает на камень у себя на лбу. – Ну, в основном.

Мой хмурый взгляд становится глубже. – Ты кричала ради Бога Эфира?

– Калис, – поправляет она с царственной строгостью. – Это его имя. Калис.

Я киваю. Повторяю имя. Интересно, не свело ли это место ее с ума? Аркин тоже копался у нее в голове? Это может свести некоторых с ума, если делать неаккуратно. Может, она сопротивлялась сильнее, чем я? Или недостаточно тихо сидела?

– И он пришел, Кизари? Калис пришел?

– На какое-то время, да...

Чувствую, будто мне загадали загадку, в которой трудно разобраться, а мой избитый мозг пульсирует так сильно, что я не уверена, стоит ли пытаться.

– Почему ты закричала?

Она снова пытается разгладить заломы на клюве жаворонка. – Потому что Паху нужна была милость Ботайма, а я была наградой.

О нет.

Кизари, нет...

– Я была тихой, как учил Пах. До самого конца.

У меня все внутри переворачивается.

– А Великий Канцлер – нет, – продолжает она, ее лицо жесткое, безжалостное – такой контраст с той Кизари, которую я знала. – Не в первый раз. И не во второй. В третий.

– Ты...

– Да. – Она встречается со мной взглядом, ее собственные глаза остекленели. Она никогда не была так похожа на свою Мах, как сейчас. – Я выполнила свой долг как дочь великогоТирота Вейгора.

Моя кровь кипит. Почти расплавляет изнутри, когда я понимаю, что считала ее совсем юной все эти фазы из-за того, как она себя держала. Но это просто маска, которую она использовала, чтобы защититься от ужасов, которые на нее наложил Пах.

Твою мать.

Я думала, Тирот защищал Кизари. Обожал ее до такой степени, что душил своей любовью. Я ошибалась. Была слепа.

Надо было догадаться.

– Вот почему... – я очищаю горло от хрипа. – Вот почему ты предложила себя Создателям в эту фазу.

– Ему я в любом случае надоела. Стал просить о другом. Видимо, я была не очень хороша в этом. – Она пожимает плечами, и полуулыбка на ее разбитых губах говорит мне, что, возможно, это было преднамеренно. – Я предложила себя Создателям как способ оборвать власть Паха надо мной. И потому что... – ее дыхание перехватывает.

– Что?

Та улыбка смягчается. – Мое сердце уже принадлежит одному.

Создатели. Она провела слишком много времени в одиночестве...

Чтобы не зацикливаться на этом, я тянусь сквозь прутья, не пропуская, как она убирает жаворонка из зоны моей досягаемости. Словно думает, что я хочу его отобрать.

Я сжимаю ее руку, понимая, что нет слов, способных исправить нанесенный ей ущерб. Нет шва, который навсегда остановил бы кровотечение этих ран. Но в тишине, возникшей между нами, я клянусь помочь ей обрести покой. Помочь найти место, где ее разум сможет отдохнуть.

Как-нибудь.

– Ты думаешь, он нас отпустит?

Нет, Кизари. Он собирается использовать нас, чтобы причинить боль тому, кого мы обе любим.

Я не произношу этих слов. Все, что ей сейчас нужно – это надежда. И это...

Это я могу ей дать.

– У меня есть то, что ты должна увидеть, – шепчу я, убирая руки от ее камеры. Тянусь вниз, приподнимаю край рубашки и начинаю разматывать полоску ткани, обернутую вокруг талии. Горло сжимается.

Сердце тяжелое.

Было непросто скрыть дневник от того, кто рылся в моем разуме. Может, я и хороша в ментальной пустоте, но с такими ограниченными силами могла защитить лишь немногое. Это чуть не убило меня не раз, но это была бы достойная смерть.

Почетная.

Потому что этот дневник, слова в нем... они личные. Не для кого, кроме Рейв, Каана и моей милой, сломленной племянницы, которой так отчаянно нужно знать, как сильно ее любят.

Это стоило того.

Радинее.

– Руны на висках нужны, чтобы я не спала, – бормочу я, разматывая очередной слой, пропитанный кровью. – Чтобы сломить меня, разрушить защиту, пока Разрушитель разума не сможет извлечь остатки моих секретов. Как только он это сделает, он найдет его. Аркин заберет дневник.

Я снимаю последнюю повязку, вынимаю дневник и изучаю обложку. Чувствую тяжесть секретов, хранящихся внутри.

– Я бы никогда не простила себе, если бы сначала не дала тебе шанс прочитать эти слова.

Я просовываю его сквозь прутья.

Кизари хмурится, кладет жаворонка на колени и принимает тяжесть книги. Она вертит ее в руках, прежде чем провести нежными пальцами по рисунку на обложке. – Это похоже на мáльмер дяди.

– Да.

Я давлюсь этим словом.

– Это красиво, – шепчет она, обводя форму крыла Мунплюма, прежде чем взглянуть на меня. – Оно принадлежит ему?