Текст книги "Сумеречные королевства: Хроники Сумеречных королевств. Абим"

Автор книги: Матьё Габори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 49 страниц)

Затем я убедился, что кинжал легко выходит из ножен – в крайнем случае он поможет затормозить, если удача отвернется от меня. Я не раз видел, как придворные спаслись от неминуемой смерти, уверенно тормозя крепким лезвием даг, вонзенных в щель между камнями мостовой.

Я вцепился в веревку и начал восхождение, не сводя глаз с окон близлежащих домов. Люди в этом квартале развлекаются любым способом. Некоторым из них могла прийти в голову шальная идея швырнуть в меня чем-нибудь тяжелым. Мое тело плохо переносит подъем, но, шаг за шагом, я приближался к вершине холма. И вот я наконец без всяких происшествий добрался до самого верха, где тяжело осел прямо у стены.

Подъем истощил меня.

Дворец Толстяков возвышался прямо передо мной. Невероятный и величественный. Множество башенок, колоколен и вытянутых насестов, построенных специально для птиц, которые облепили их словно шапка из перьев. Если вдруг откроется какое-нибудь окно, эта шапка сорвется в воздух и закружит в танце, бахвалясь разноцветным оперением. Но самым красивым, без сомнения, был помет этих одомашненных птиц, который год за годом скапливался на крышах и стенах здания, изменив до неузнаваемости первоначальную задумку архитектора. Помет окаменел и превратился в затейливый барельеф, который менял свой рисунок после каждого сильного дождя. Одни усматривали в данном явлении квинтэссенцию абимской магии, полагали, что камень «потеет» от удушья под плотным «молочным» панцирем. Другие видели в этом феномене олицетворение печали Толстяков, осужденных на вечную неподвижность.

По всей вероятности, я начисто лишен воображения и потому не согласен ни с теми, ни с другими. Меня способны взволновать лишь руки и лица статуй, выглядывающие из-под птичьего помета – скульптуры напоминали мне людей, переживших кораблекрушение и борющихся с захлестывающими их яростными волнами. Я привык к этому безумному барокко, и к Толстякам, которые не желали ничего менять. И если лепрозории на склоне холма мне категорически не нравились, то странный вид дворца, напротив, меня зачаровывал.

Я окинул взглядом трупы свежеиспеченных самоубийц, усеивающих мостовую у здания. Их скелеты стали предметом культа. Им поклоняются, приписывают удивительные лечебные свойства, что заставляет некоторых больных разбивать импровизированные палатки прямо на площади, в непосредственной близости от места драмы. Однако в этих скелетах нет ничего зловещего. Просто еще один элемент декора. Напоминание о том, что в один прекрасный день любой Толстяк способен освободиться от законов земного тяготения и воспарить над городом…

Вот и сегодня кто-нибудь из обитателей дворца, без сомнения, совершит роковой прыжок. Он будет долго стоять на краю балкона. Размахивать руками с семенами на ладонях и ждать, пока жадные птицы не подлетят к нему и не лишат равновесия, определяя час его смерти. Затем он качнется, распугивая птиц, и устремится в последний полет, чтобы разбиться, как и его товарищи, у подножия башни. Я всегда стараюсь избегать этого страшного зрелища. Слишком уж боюсь увидеть на камнях мостовой лучшего друга.

Сопровождаемый сонными взглядами часовых, я вошел в южное крыло дворца. В коридорах раздавалось лишь эхо моих шагов. Здесь царила тишина. Я перешагивал то через одно, то через другое тело спящих людей, которые заснули прямо на полу, истощенные ночным праздником. Обломки судна, выброшенные морем на берег. Чем дальше я шел, тем тучнее становились тела – порядок требует, чтобы самые жирные проживали в сердце дворца. Вот я уже вынужден карабкаться по горам плоти, иначе мне не пройти. Их владельцы недовольно ворчали, приоткрывали глаза, налитые кровью, и тут же вновь закрывали их. Никто не попытался меня задержать, чтобы потребовать извинений. Их разбудит лишь голод – вечный спутник этих жирдяев. Не раздумывая ни секунды, я ступал прямо по огромным животам, раздвигая складки жира, чтобы было легче идти. Храп стал таким громким, что уже заглушал шум шагов. Наконец мне удалось добраться до лестницы, ведущей к верхним этажам здания, – после окончания праздника эту невидимую границу не вправе нарушить ни один придворный.

Путешествие порядком измотало меня. Очень медленно я поднялся по мраморной лестнице и очутился в анфиладе великолепных галерей – настоящее поле брани, на котором суетились мириады слуг. Это войско было призвано убрать пиршественные залы, смыть блевотину, испачкавшую стены и пол. Войско, вооруженное щетками, швабрами, перьевыми метелками, тряпками и тазами; когда Толстяки проснутся, все вокруг должно сиять чистотой. Слуги трудились при свете затемненных масляных фонарей, стараясь производить как можно меньше шума. Все окна были закрыты. Птичий помет лишил стекла прозрачности, и потому дневной свет во дворце казался неестественно тусклым.

Теперь за мной внимательно следили. По мере приближения к спальням, окружение Толстяков превращалось в неусыпную стражу, бдительно стерегущую своих хозяев. Нельзя не отметить, что во взглядах, направленных на меня, почему-то плескалась враждебность. В этих залах воцарилась странная, необычная атмосфера, атмосфера подозрительности и испуга. Несколько обескураженный, я переступил порог спальни Горнема, своего старинного, очень близкого друга.

Он возлежал на кровати, прикрыв чресла белой простыней. Из одежды на Толстяке имелся только ночной колпак, длинная заостренная оконечность которого, словно шерстяное щупальце, обвивала руку всезнающего медикуса, днем и ночью следившего за здоровьем Горнема. Медикус не обратил на меня никакого внимания и продолжил промокать лоб хозяина шелковым платком. Комната купалась в свете жаровен. Ярый поклонник кехитского искусства, Горнем, декорируя свои покои, обратился к сочным теплым цветам, мозаикам и роскошным коврам.

Я относился к Толстяку, как к родному брату. Когда мне хочется забыть об Абиме, я прячусь в апартаментах Горнема, сажусь рядом с ним в черное кожаное кресло, которое давно отдано в мое распоряжение. Я рассказываю другу о городе, о его запахах, о лицах. Он слушает меня и смеется, как ребенок. А затем делится со мной своими печалями и чаяниями. Горнем разумно смотрит на жизнь.

Я подошел к кровати и увидел, как равномерно вздымается его грудь – свидетельство того, что саланистры, которых «высиживает» Толстяк, пребывают в добром здравии. Тело Горнема укрывало десяток существ, свернувшихся клубочком в складках его живота и рук. Они будут оставаться в них до тех пор, пока не наберутся сил и не смогут самостоятельно выбраться из жирового кокона. Те, кто не сумеет этого сделать, погибнут от удушья. Естественный отбор, позволяющий выжить самым ценным особям, которые и станут символом, душой нашего города.

Тучность Горнема привлекает меня, словно редкое произведение искусства. Я никогда не устаю любоваться малейшими изгибами его тела, маслянистой дрожью жира и перламутровой кожей. Мне думается, что медикусы совершают истинное чудо, чтобы сохранить эту плоть, но они ни с кем не делятся своими профессиональными секретами. Народ должен довольствоваться тем изображением, которое Толстяки хотят ему подарить.

Гладко выбритое лицо моего друга напоминало сливочное пирожное с большими голубыми глазами. Сейчас они повернулись ко мне и загорелись радостью:

– Мой малыш, наконец-то ты пришел!

Я схватил его большой палец, который Горнем протянул мне для рукопожатия. Моя рука еле-еле обхватила эту раздувшуюся сосиску.

– Все в порядке?

– Пока еще жив…

Стремясь избегать любого переутомления, Толстяк тихонько рассмеялся. Его сердце не выдержит никаких резких движений.

– Но вынужден сообщить тебе чрезвычайно плохую новость, – добавил Горнем. – Произошло несчастье, страшное несчастье. Адифуаз умер.

Я закрыл глаза и присел на край кровати. Новость меня потрясла: в этом огромном дворце Адифуаз был единственным настоящим другом Горнема. Мы трое так любили собираться за картами и спорить о всякой всячине.

– Покончил жизнь самоубийством, – с уверенностью прошептал я.

– Нет.

Я удивленно уставился на Горнема.

– Не выдержало сердце?

– И ты снова ошибся. Его убили.

– Адифуаза?

– И самым жестоким образом.

– Но зачем? И кто?

– Если верить большинству свидетелей, ты…

– Полагаешь, это удачная шутка?

– Нет.

– Ты действительно думаешь, что я…

– Молчи. Я прекрасно знаю, что это не ты.

Я рухнул в кресло.

– Объясни, в чем дело.

– Пойдем, сам все увидишь.

В комнату вбежали мускулистые слуги, вооруженные прочными шестами из красного дерева, которые они закрепили по углам кровати.

– В апартаменты Адифуаза, – приказал Горнем.

Поднятая с помощью сильных рук кровать покинула свое святилище и медленно поплыла по коридорам дворца. Я хранил молчание. В груди зарождался глухой гнев. Я спешил взглянуть в глаза тому, или тем, кто осмелился выдвинуть столь тяжкое обвинение в мой адрес.

Мы миновали мощные колонны, окаймляющие роскошные бани и пиршественные залы, и очутились у апартаментов покойника. Я инстинктивно жался к кровати Горнема.

– Маспалио, – тихо сказал мой друг. – Приготовься к худшему. Это чудовищно.

Я оттолкнул медикуса, который склонился, чтобы вытереть лоб Толстяка, и прошептал прямо в ухо Горнему:

– Ты настаиваешь, чтобы я вошел туда один, без тебя? Послушай, не хочу драматизировать, но все эти люди, что окружают нас, готовы меня на куски разорвать.

– Не волнуйся. Пока я с тобой, они ничего не сделают.

– Черт побери, скажи мне, что здесь происходит? Можно подумать, что они все собственными глазами видели, как я убиваю Адифуаза!

Его лицо исказила гримаса.

– Ты почти попал в цель… Пойди, взгляни на него, а потом поговорим.

– Очень на это рассчитываю.

Я выпрямился и обвел гневным взглядом собравшихся, которые сгрудились вокруг нашего кортежа и о чем-то дружно шептались. Затем, не забывая держать голову высоко поднятой, я вошел в спальню Адифуаза.

В свете факелов мне явилась такая привычная обстановка. Я узнал широкую застекленную стену, которая служила удовлетворению непомерных аппетитов Толстяка к «подглядыванию», с десяток телескопов – все превосходного качества – и наброски, сделанные угольным карандашом. Эти наброски валялись на столах и даже на полу. Живописный талант Толстяка не уступал его же извращенности. Сцены, подсмотренные с помощью телескопов и биноклей, отличались удивительным реализмом. Во дворце постоянно организовывались выставки, посвященные искусству Адифуаза.

Под покрывалом, красным от крови, угадывались очертания тучного тела. Вокруг кровати я заметил многочисленные оранжевые перья, перекликающиеся по цвету с перепачканными простынями.

За оставшейся открытой дверью раздался голос Горнема:

– Подними покрывало. Давай посмотри.

Я протянул руку, и мое сердце болезненно сжалось: я заледенел от одной только мысли, что мне предстояло увидеть. И резко дернул покрывало.

Я даже не моргнул, хотя меня обдало волной ужасающей вони. И тут же понял, как появились все эти раны на теле. Адифуаза склевали птицы. Выпотрошили ему живот.

– Абимские сарычи, [15]15
  Птицы семейства ястребиных.


[Закрыть]– бросил Горнем.

Я молча кивнул. Подобное преступление предполагало, что убийца сумел купить у аптекарей мощное эфирное вещество, экстракт жизнедеятельности животных, эдакий птичий афродизиак, и вынудил свою жертву проглотить его.

Сильнейший экстракт, запах которого свел пернатых хищников с ума и заставил рвать живот жертвы, подчиняясь инстинктам.

Когда я подумал о тех муках, что пережил Адифуаз, мои кулаки невольно сжались. Я приступил к более детальному осмотру тела и был вынужден констатировать, что запястья и лодыжки несчастного привязаны к спинкам кровати. Его рот заткнули свернутым в шар бельем.

– Должно быть, он умирал медленно. Страшно медленно, – сказал я. – Как получилось, что никто не слышал шума, производимого птицами?

– Адифуаз отпустил своего медикуса.

– Странно.

– Нет, в последнее время у него появилась привычка отсылать врача.

– А слуги?

– Все произошло вчера вечером, когда праздник достиг своего апогея. Мы давали большой прием. Все наши люди прислуживали за ужином. Я знаю, Адифуаз никогда не должен был оставаться один, но судьба распорядилась так, чтобы его медикуса не оказалось на месте.

– Любопытное совпадение, не так ли? Надо расспросить врача, ты этим займешься?

– Ладно.

– Судьба здесь ни при чем, – заявил я. – Ты уже уведомил милицию?

– Еще нет. Я хотел, чтобы ты взглянул на его кольцо.

Горнем мог не продолжать. Я отлично знал, что каждый Толстяк еще в раннем детстве учится манипулировать этим странным артефактом. Ювелиры вплавляли в кольцо крошечный крутящийся алфавит, что позволяло выдавливать на специальной пластине ту или иную букву, записать слово, фразу или промелькнувшую мысль. Живя в постоянном страхе скончаться от сердечного приступа, владелец кольца всегда мог составить завещание. Хотя очень часто предсмертные послания Толстяков были весьма туманны, а порой даже лишены всякого смысла. Послание Адифуаза покоилось в коробочке, выстланной бархатом. Небольшая пластина, на которой застыло последнее обращение к людям убитого. Несколько букв, складывающихся в имя: в данном случае – мое. И никаких объяснений. Восемь букв, оставленных моим старинным другом, – страшное обвинение.

– Кольцо на месте?

– Да, – подтвердил Горнем.

Я встал на колени перед бледной рукой мертвеца и внимательно осмотрел кольцо. Оно было надето на безымянный палец, и никаких следов того, что убийца силой заставил несчастную жертву использовать драгоценность. Кроме того, я отлично знал, что лишь Толстяк может манипулировать кольцом. Неопровержимое доказательство. И если уж убийца оставил его на руке Адифуаза, то он явно желал, чтобы в преступлении обвинили именно меня. Я счел маневр преступника несколько грубым, но он убедил придворных и слуг, которые волновались за спиною Горнема, явно не разделяя мое мнение.

Априори, убийца вынудил Адифуаза составить это послание, а затем оставил беднягу на растерзание сарычам.

– Теперь ты понимаешь мое смятение? – спросил Горнем.

– Все слишком просто, тебе не кажется?

– Конечно. – Толстяк мрачно вздохнул. – Но почему-то я подозреваю, что сенешалю эта улика покажется весьма убедительной.

– Я хочу, чтобы нас ненадолго оставили наедине. Только ты и я.

Горнем тут же отдал приказ, и, несмотря на жаркие протесты своего медикуса, настоял, чтобы мы остались одни.

– Я не сумею сдерживать их слишком долго.

– Знаю. Я просто хочу обыскать комнату в спокойной обстановке.

– Понятно.

Я принялся разгуливать по комнате, внимательно вглядываясь в каждую мелочь.

– Уверен, что расспросил всех, кто мог хоть что-то видеть или слышать?

– Да, но они не рассказали ничего нового. Дверь была заперта изнутри, окна закрыты. Как будто бы ничего не случилось.

Я обладаю огромным опытом в воровском искусстве и потому знаю, как можно проникнуть в запертую комнату, а затем покинуть ее, не оставив ни единого следа, не сдвинув с места ни единого предмета. Но это не объясняет присутствие птиц. Тщательный осмотр места преступления ни к чему не привел, но в итоге я заинтересовался стеклянной стеной, одна из створок которой легко открывалась.

Тщательный осмотр подтвердил, что интуиция меня не обманула. Едва заметная царапина на внешней задвижке. Восхитительная работа. Я вышел на балкон и перевесился через перила в поисках недостающей улики. Через несколько секунд созерцания окрестностей я испустил победный клич и повернулся к Горнему.

– Что-нибудь нашел?

– Ты помнишь тот день, когда позволил мне незаметно проникнуть во Дворец?

– Отлично помню.

– Так вот сейчас мне в голову пришла одна мысль: если убийца пробрался в комнату, карабкаясь по стене, на свежем помете должны остаться следы его ботинок.

И вот сейчас я заметил следы и объяснил другу, что этот отпечаток обуви на фасаде здания оставлен именно убийцей.

– Мне необходим этот след. Немедленно вызывай антиквара.

Тысячи птиц, гнездившиеся на крышах здания, в считанные часы уничтожат важную улику. В теории антиквары, приставленные к Толстякам, ответственны за то, чтобы возвращать владельцам драгоценности, унесенные сороками. У этих мастеров есть специальное оборудование, позволяющее им лазать по стенам, раскачиваясь над пустотой, и добираться до гнезд, расположенных на самой верхотуре.

Парень, вызванный Горнемом, оказался худым и долговязым. Я увлек его на балкон и показал отчетливо виднеющиеся следы.

– Ты их видишь?

– Да.

– Ты должен принести мне кусок помета вместе со следом. Не теряй времени.

Антиквар тут же приступил к работе: с неподражаемой легкостью он принялся балансировать на выступах фасада, не боясь сорваться в пустоту. Прошло всего несколько секунд, и вот он уже завис в ста локтях от земли, среди птиц, кружащих между двух башен. Хладнокровие мастера произвело на меня неизгладимое впечатление. При помощи особых скоб, закрепленных на ногах и руках, он, словно паук, подполз к самому близкому следу и принялся отделять кусок помета. Затем парень засунул его в свою заплечную суму и ловко вскарабкался на балкон. Предмет, который протянул мне антиквар, напоминал гипсовый слепок, только очень дурно пахнущий. Бороздки, оставленные ногой убийцы, были отлично видны. Невозможно. Этого просто не могло быть!

Чей-то раскаленный коготь впился прямо в сердце. Я постарался оставаться бесстрастным, ничем не выдать охватившего меня смятения. Я без труда узнал дугу из крошечных насечек, идущих по краю подошвы ботинок. Именно эти ботинки сейчас красовались у меня на ногах.

Уникальная модель, пара обуви, изготовленная башмачником по моему личному заказу. Горнем и антиквар не заметили моего волнения.

– Отлично, – сказал я, приложив неимоверное усилие, чтобы мой голос не дрожал. – Надо показать этот след близкому окружению Адифуаза, убедиться, что никто из придворных прошлой ночью не покидал Дворец. Я не думаю, что это нам что-то даст, но следует попробовать.

Горнем пристально посмотрел на меня.

Я думал, что сумею его обмануть, но долгие годы дружбы сделали свое дело. Он окинул взглядом мои ботинки и загадочно улыбнулся.

Я молчал, сжимая слепок в руках. Убийца тщательно подготовился к преступлению. Никакой импровизации. Я припомнил минувшую ночь. Когда я проснулся, Пертюис сидел в изголовье моей кровати. Неужели это он похитил ботинки? Нет, только не он, Пертюис мой старый друг, боевой товарищ. Мне на ум пришло другое объяснение, более правдоподобное: башмачник. Тем или иным способом убийца узнал о нем и заказал пару обуви, ничем не отличимую от моей. О, он все продумал, следы ботинок являлись неотъемлемой частью его плана, он оставил их намеренно, чтобы я сам разыскал их и чтобы они стали самой тяжкой уликой.

Мой противник не столько хитер, сколько упрям. Уж и не знаю, что им движет, но я могу поплатиться головой, если не возьму инициативу в свои руки. Меня хотят устранить, вывести из игры, но для чего? Я давно вышел на заслуженную пенсию, и больше не представлю из себя никакой угрозы. Запоздалая месть, ревнивый муж? Что-то не верится. Возможно, в этом как-то замешено то дельце, ради которого меня нанял коллекционер? Кража вывески? Пустяк, который не мог никого заинтересовать. Оставались Анделмио и расследование, порученное мне Владичем. Возможно, кто-то хочет во что бы то ни стало помешать мне.

Голос Горнема вывел меня из задумчивости.

– Ты закончил? В таком случае, давай вернемся в мои апартаменты.

Мы снова оказались в спальне. Медикус опять был изгнан, но в комнате прочно обосновалось гнетущее молчание. Толстяк первым нарушил его.

– Если эти следы – твои, сей факт ничего не доказывает, – выдохнул он. – Во всяком случае, я не верю в твою виновность.

– Спасибо за доверие, но речь идет об уникальной модели обуви. Мне думается, что убийца навестил моего башмачника.

– Дело принимает дурной оборот. В конце концов кто-нибудь из слуг узнает отпечаток подошвы. Ты не один раз вручал им свои ботинки, чтобы они начистили их перед твоим уходом.

– Знаю.

– Кто мог все это подстроить?

– В данный момент не имею ни малейшего представления.

– Ты в этом уверен?

Я воздел руки к небу:

– Ты представляешь, сколько врагов у меня в этом городе? Увы, я не сегодня родился.

– Но речь идет о враге, способном проникнуть во Дворец Толстяков, способном убить одного из наших и свалить вину на тебя.

– Что правда, то правда. И совершенно неважно, действовал ли он самостоятельно или же заплатил кому-то за грязную работу. В любом случае этот убийца должен обладать нешуточным состоянием.

– Согласен.

– Ты намерен сообщить о случившемся милиции?

– У меня нет выбора. В твоих интересах поскорее избавиться от этих злополучных ботинок.

– Пустая трата сил. Они все равно найдут башмачника.

– Если только этот последний все еще будет жив и сможет давать показания.

– Не рассчитывай на подобный исход дела.

– Почему-то я это подозревал… Но что же тогда ты намерен делать?

– Я попал в ловушку. Мне следует продолжать расследование, порученное Владичем.

– Еще несколько дней, и сенешаль с превеликой радостью постучит в двери твоего дома. Я могу оказать определенное давление, отсрочить арест, но в конце концов они тебя сцапают.

– Сделай это, пожалуйста. Отныне у меня каждая минута на счету.

– Я сделаю все от меня зависящее.

Я встал с кресла, чтобы нежно промокнуть платком лоб Толстяка:

– Спасибо, Горнем.

– Не говори глупости. Потеря Адифуаза приводит меня в бешенство, но я даже не способен скорбеть. Придет время, и тогда я оплачу своего Друга. А пока я хочу разыскать виновного. Он заплатит за свое преступление.

– Думаешь, он попытается добраться и до тебя?

– То есть?

– Не знаю. Просто шальная мысль. Адифуаз умер, и в теории ты можешь отправиться за ним следом… Двое из нашего дружного трио выведены из игры. Остался ты один. Усиль охрану и обещай мне никогда не оставаться в одиночестве.

– Не волнуйся. Уходи, пока придворные не решили вершить суд, не дожидаясь появления сенешаля.

Я обвил руками толстую шею и запечатлел поцелуй на выбритом черепе. После чего покинул Дворец.

Входные ворота облепили сотни нищих, превратившие площадь в эдакий Двор чудес, [16]16
  В Средние века название нескольких парижских кварталов, заселенных нищими, бродягами, проститутками, монахами-расстригами.


[Закрыть]причем никто из собравшихся и не подумал приподнять капюшон, скрывающий все лицо целиком. Шум толпы сливался с птичьими криками и назойливыми жалобами трещоток.

Уже спустившись с холма, я вспомнил, что забыл купить голубей, обещанных Лазурному. Ладно, в другой раз. У меня не было ни сил, ни желания снова карабкаться по склону. Усталость и потрясение, пережитое в стенах дворца, взяли свое. Чудесный напиток Пертюиса переставал действовать. Мне необходимо немного поспать, прежде чем предстать перед герцогиней де Болдиа. Однако я не поленился и по дороге завернул к башмачнику, выслушав его искренние заверения, что он никогда не изготавливал пару ботинок, даже приблизительно похожих на мои.

Совершенно озадаченный и измотанный, я вернулся в пансион, направился прямиком в свою комнату и запер дверь на ключ. Спать! Лишь крепкий сон поможет мне вернуть ошметки достоинства и способность ясно мыслить. Я рухнул на кровать и завернулся в одеяло. Уснул я мгновенно, вырвав у реальности несколько часов покоя.