Текст книги "На осколках разбитых надежд (СИ)"
Автор книги: Марина Струк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 58 (всего у книги 95 страниц)
– Только это? Других писем не будет? – поинтересовался Франц, когда Рихард наконец-то спустя пару недель передал письмо в Берлин для матери. Боль, чуть притупившаяся за эти дни, снова полыхнула жаром в Рихарде после слов денщика, но он только покачал головой. Но скрыть эмоции от Отто, с которым делил комнату, не удалось.
– Налет томми? – показал он головой на карточку Лены, которую Рихард закрепил за уголок зеркала, стоявшего на ночном столике у кровати. И разгадав ответ по молчанию, проговорил тихо. – Сочувствую, дружище…
В ту ночь Рихард спал плохо и забылся долгим сном только под утро. Наверное, потому что снова разбередили старые раны, а может, потому что долго думал о Ленхен во время бессонницы, ему приснился этот странный сон. Он высчитывал, когда бы появился на свет ребенок, если бы Лена все же уехала в Швейцарию, как он планировал. Скорее всего, она родила бы уже через три с половиной месяца, на Сретенье…
Ему снилось, что он открывает дверь и входит в залитую светом комнату, где, сидя у окна в кресле-качалке, Ленхен держит на колене ребенка, который пытается удержать спинку ровно и явно неуверенно чувствует себя сейчас. Волосы Ленхен заплетены в косу, которая спускается на грудь. Глаза сияют той самой нежностью и светом материнской любви и гордости, которую он видел в глазах Мадонны на портрете. Она держит за ручку ребенка, поддерживая его другой ладонью под спинку, и что-то приговаривает на русском нараспев. Мурлыкающе. Мягко. Она так красива сейчас, что у него наворачиваются слезы на глаза и перехватывает дыхание. А потом она сдувает прядь волос, которая падает ей на глаза, и смеется заливисто, когда эта прядь, отклонившись, щекочет щечку ребенка, а дыхание заставляет его зажмуриться и улыбнуться недоуменно.
– Мое сердце, мое самое любимое сокровище, – произносит Лена уже на немецком и целует ребенка в щеку. А потом смотрит на Рихарда поверх лысоватой головки так…
…что он просыпается и чувствует смесь горя и злости за то, что вообще проснулся. Ему до боли хотелось остаться там, в этой комнате, залитой светом, рядом со Леной и ребенком. Реальный мир с тяжелыми свинцовыми октябрьскими облаками после этого светлого сна кажется мрачным и бесцветным. Если бы Рихард не был католиком, и не жалел маму, то он бы давно направил самолет на один из «мебельных фургонов», несущих смерть, и протаранил его. Но все, что ему остается, подниматься в небо раз за разом и рисковать своей жизнью в воздушных дуэлях, выбирая самые опасные и рискованные моменты. Чтобы где-то в Германии упало как можно меньше бомб.
В этот раз Рихард поднимался со щемящим сердцем. Почему-то ему казалось, что он не вернется на землю, потому он дольше обычного трепал за ушами вахтельхундов, по заведенной за эти недели привычке провожающих его в небо. И с каким-то особым замиранием сердца схлестнулся с «тандерболтами»[112]112
Американский истребитель-бомбардировщик времен Второй мировой войны, самый крупный одномоторный истребитель тех времен.
[Закрыть], которые сопровождали бомбардировщики на Мюнстер. Эти машины только с виду были неуклюжими и неповоротливыми, на деле они были очень маневренны и быстры. Сначала Рихард без труда сбил с хвоста одного из летчиков своего звена «тандерболта», превратив его в огненное облако меткими очередями. А вот потом завязалась ожесточенная борьба, когда сразу шесть янки прицепились к нему. Это было даже забавно – уворачиваться от них в воздухе, доводя до белого каления своей опасной игрой, чтобы потом уйти в «вертикальный штопор», который им был недоступен, а потом вернуться вниз и взять на прицел уже их самих.
Рихарду удалось сбить еще двоих (остальных разогнали Фурман и парочка молодых летчиков из нового пополнения), когда он почувствовал сильный толчок в хвост машины. От удара самолет вышел из-под контроля, который Рихард не мог вернуть, как ни старался. Что ж, оставалось надеяться только на чудо, потому что люк тоже заклинило, как он выяснил, опустившись на высоту в тысячу метров. Что ж, Рихард все равно не особо хотел прыгать сейчас в море. Слишком острыми были еще воспоминания, как он болтался около Сицилии. Зато машина от ударов более-менее выровнялась, что позволило Рихарду довести ее до аэродрома и сесть на «брюхо» рядом с полосой. Когда механик все же после усилий умудрился откинуть люк, и Рихард выбрался наружу, то заметил, что у самолета от хвоста остался один огрызок.
Он был уверен, что в этот раз останется в небе. После такого мало кому удается вернуться на землю. Не в этот раз. Он был на удивление спокоен. Даже руки не тряслись в отличие от Фурмана, который приземлившись, сразу же схватился за фляжку и припечатал этот случай самыми цветистыми ругательствами.
– Сейчас полковник тоже скажет пару ласковых, – сказал он Рихарду, указывая на командира крыла, который шел по полю к ним навстречу. По его бледному лицу можно было заранее угадать, что он явно не в расположении духа.
– Черт побери, фон Ренбек, это просто!.. Рад, что все обошлось! – произнес полковник Шмидт, когда поравнялся с ними. Он сжал плечо Рихарда и больше ничего не добавил. Только глаза горели на бледном лице. А потом он убрал руку с плеча Рихарда и заговорил уже более ровным тоном, пытаясь скрыть растерянность. – Господин майор, я получил распоряжение доставить вас под охраной в Берлин на суд верховного военного трибунала… Я не понимаю, фон Ренбек…
– Какого черта?! – ошарашенно воскликнул Фурман, тоже ожидавший из Берлина совсем других вестей, учитывая, сколько вражеских бомбардировщиков и истребителей сбил Рихард за эти недели.
Каждому свое.
Почему-то именно это всплыло вдруг в голове Рихарда в эти минуты, когда он опустил руку в карман и сжал фигурку балерины, которую носил с собой везде.
Всему есть своя цена, господин майор. И всем приходится платить…
Вот и настал, судя по всему, час его расплаты за четыре спасенные жизни. Одна к четырем – неплохая цена. Пусть кто-то из немцев и решил бы иначе.
Глава 41
г. Фрайталь, Саксония,
1944 год
Каждое утро, умываясь, она смотрела на свое отражение в зеркале над раковиной и задавала себе вопрос, сколько еще осталось в ней от той, кем была раньше. Разглядывала свое отражение, пытаясь уловить следы прошлого. И каждый раз задавала себе вопрос, кто все-таки она сейчас – Елена Дементьева или Хелена Хертц. Чужая личность с каждым прожитым месяцем захватывала, обволакивала словно паутиной и подчиняла себе, вытесняя настоящую.
От той юной девушки, которая когда-то носила косу по пояс, не осталось и следа. Лена всякий раз гадала, разглядывая свое отражение, узнал бы ее сейчас кто-то из прежних знакомых. Потому что первые дни после того, как ей отрезали по плечи волосы, а потом обесцветили их пергидролем, Лена и сама не узнавала себя в зеркале. Одевалась она теперь совершенно иначе – обтягивающие тонкую талию юбки, подчеркивающие изгибы бедер платья, высокие каблуки, которых избегала прежде. В гардеробе не было много нарядов, но все до одного они отличались от привычных ей некогда. Никаких девчачьих пастельных тонов или цветочных узоров. И что самое ужасное для прежней Лены, не смевшей и помыслить о макияже в прошлом, кроме сценического грима, теперь она красила губы яркой помадой, которую «достали» по знакомству на черном рынке, и подводила глаза, чтобы те казались еще больше.
За прошедший год Лена легко усвоила саксонский диалект, а акцент, выдававший ее происхождение, проскальзывал в речи только во время сильного волнения. Очень часто в последнее время она даже ловила себя на том, что думает на немецком языке. Словно почти полностью переродилась в Хелену Хертц, чистокровную арийку, уроженку Богемии, перебравшуюся к единственным родственникам во Фрайтале после потери родителей во время бомбардировки Рура.
Иногда Лена просыпалась на рассвете, под тиканье стрелок будильника разглядывала узкую комнату с немецкими книгами на книжных полках, и ей начинало казаться, что ей просто приснилась другая жизнь. Не было ни балета, ни родных в Минске, ни смертей, которые довелось увидеть, ни ужасов, которые довелось пережить. Ни любви, которая выжгла ее изнутри, оставив одно пепелище там, где должны быть чувства.
Первое время, когда Лена открыла глаза в каменном подвале этого «чистого» дома около года назад, жить вообще не хотелось. Там, в мороке, который ворожил ее своими обещаниями сладких грез и отсутствием боли, ей было гораздо лучше. Там она чувствовала себя живой и такой счастливой, словно действительно летала в небесах среди облаков.
Странно, но Лена не почувствовала ни страха, ни удивления, ни любопытства, когда увидела незнакомую пожилую пару, склонившуюся над ней. Ей было совершенно безразлично, кто они, как она сама здесь оказалась, и что ждет ее впереди. В те дни она решила, что дело в боли, которая настойчиво цеплялась когтями в ее тело, не желая отпускать добычу. Но боль уходила под воздействием морфина, а вскоре и тело восстановилось после физических ран и болезни. Однако это странное безразличие так и осталось в Лене, словно победитель в отвоеванном замке, вытеснив все другое на долгое время. До сих пор, спустя столько времени, оно жило внутри нее, превратив в ледяную статую, сердце которой слабо билось под толщей льда только в очень редкие моменты.
– О, деточка, здравствуй! – мягко произнесла женщина, прервав спор тихим шепотом, который вела над кроватью Лены, когда заметила, что та пришла в себя. – Я думала, что мы не вытащим тебя. Слишком много крови ты потеряла, и слишком много прошло времени от заражения. И если бы не подействовали лекарства Людо или кровь после переливания не подошла… Людо так переживал, что ошибся…
Мужчина фыркнул при этих словах и склонился над Леной, чтобы проверить ее пульс и коснуться уже не такого горячего, как прежде, лба.
– Зачем ты говоришь с ней? Может, эта русская не понимает тебя, – произнес он отрывисто и в то же время мягко.
– Она говорит не хуже, чем немцы, помнишь, что нам сказали? – возразила женщина, кусая пересохшие губы. Как позднее узнала Лена, это было признаком сильного волнения фрау Гизбрехт. Именно поэтому немец отвлекся на какие-то секунды от шприца в своей руке и коснулся успокаивающе руки жены. А вот руку Лены его пальцы сжали совсем неласково, когда он делал укол в тонкую вену на внутренней стороне локтя.
– Она все понимает, я вижу по глазам этой деточки, – проговорила женщина и, склонившись над Леной, погладила ее по голове, как когда-то гладила мама. Словно в противовес суровости немца. – Засыпай, деточка. Ты в безопасности здесь. Никто не причинит тебе вреда. Закрывай глаза. Боль сейчас уйдет. Ее прогонит сон. Засыпай, дорогая…
Когда Лена открыла глаза в следующий раз, каменная комната была полна солнечного света, который шел из небольшого оконца под самым потолком. А на полу рядом с матрасом, на котором она лежала, сидел Войтек. На нем была форма немецкого солдата, и он был непривычно чисто выбрит.
– Лена! – метнулся к ней тут же Войтек, нависая над матрасом. Его темные глаза сверкали ярко от радости. – Хочешь воды? Я могу принести.
– Как?.. – прошептала Лена тихо, и ему пришлось склониться над ней еще ниже, чтобы услышать вопрос. Она думала, что он уже давно в Польше, а если не удалось перейти границу, то растворился на просторах Германии, укрывшись от гестапо.
– У меня еще остались незавершенные дела здесь, – ответил Войтек, словно прочитав во взгляде ее невысказанный вопрос, почему он все еще был рядом, чтобы прийти ей на помощь. – Есть кое-что в лесах Тюрингии, что очень интересует британцев. И я не имею права пока покинуть Германию.
– Но как? – повторила Лена. Для нее сейчас казалось совершенно немыслимым ее спасение. И ей стало стыдно за то, что она думала о Войтеке после его исчезновения из Розенбурга.
– Я расскажу тебе все потом, – улыбнулся Войтек, заметив, что ей тяжело сейчас даже говорить – настолько она ослабла после болезни. Но Лена видела, что он держится как-то настороженно, а эта улыбка не коснулась глаз. – Я приду позже, вечером, если удастся, до комендантского часа. Я не знаю языка в той мере, чтобы ходить по городу одному, и если Штефан будет занят, то вернусь завтра или послезавтра. Мы сейчас в Саксонии, Лена, недалеко от Дрездена, в городе под названием Фрайталь. Это «чистый» дом. Можешь быть спокойна. Опасности нет.
Уже позднее днем Лену разбудила хозяйка дома, с трудом спустившаяся по деревянной лестнице, держа в руке миску с кашей на молоке и кружку эрзац-кофе. От запаха напитка Лену замутило, пустой желудок тут же откликнулся спазмами, а потом прошла волна тупой боли от низа живота.
– Очень больно? – обеспокоенно спросила хозяйка, ставя миску с кашей на табурет возле матраса. А вот кружку она оставила у лестницы, заметив отвращение пациентки. – Мы бы позвали доктора, чтобы он осмотрел тебя, ведь Людо не имеет степени, он обычный аптекарь. Но мы боимся, что доктор донесет полиции, что ты сделала аборт. А за это можно угодить в тюрьму сейчас.
Аборт! Ладони Лены тут же взметнулись к плоскому животу. Заледенело все внутри страшным воспоминанием о том, что случилось с ней и с ее ребенком.
Он тоже мертв. Как и Рихард.
– Прости, я не хотела напоминать тебе, – извинилась женщина, когда заметила, как Лена уткнулась лицом в подушку в попытке спрятать боль. Попыталась отвлечь ее разговором. – Меня зовут Кристль Гизбрехт, а моего мужа – Людвиг Гизбрехт. Я знаю твое имя, видела документы. Лучше не трать силы, поешь. Поляк принес молока, я сварила тебе кашу. Людо говорит, что тебе нужно хорошо питаться, чтобы восстановиться после того ужасного кровотечения.
Лена говорить не хотела. Как и есть. Происходящее до сих пор казалось каким-то нереальным. Этот каменный подвал, в котором она лежала на высоком матрасе среди полок со стеклянными банками, груд картонных коробок и прочего хлама. Тупая боль во всем теле, внутри которого еще заживали раны, нанесенные скальпелем немецкого доктора. Рыжеволосая пожилая немка, хлопочущая над ней. Хмурый пожилой немец, осматривающий ее каждое утро и вечер. Войтек, пришедший спустя пару дней навестить ее.
– Фрау Гизбрехт сказала, что ты ничего не ешь, – попенял он, устраиваясь на полу возле матраса Лены. – Если не будешь есть, как ты наберешься сил? Ты должна быть сильной, Лена. Такой как раньше.
Тогда Войтек и рассказал, что несмотря на то, что покинул окрестности усадьбы Розенбург, все это время старался знать о том, что происходит в замке. Он опасался, что связной все же заговорит под пытками гестапо о том, что ему приносила записки русская служанка из замка. Или немцы все же возьмутся за прислугу после его побега, справедливо решив, что он не действовал в одиночку.
– У меня не осталось никаких связей в городе и окрестностях, к сожалению, и потому вести доходили со временем. И о том, что тебя арестовали, я тоже не сразу узнал.
Войтек старался смотреть куда угодно, но только не на Лену. Она догадывалась о причине подобного поведения. Если Гизбрехты знали о том, что она перенесла аборт, то поляк тоже должен быть в курсе. Но она ошибалась. Причиной его нежелания смотреть ей в глаза оказалось чувство вины, как Лена прочитала в его взгляде, едва Войтек все же осмелился взглянуть на нее.
– Я не смог ничего сделать раньше, понимаешь? Если бы я мог…
– Как… тебе удалось… это? – с трудом произнесла Лена пересохшими губами. – Это же невозможно…
– Я не один здесь, в Германии, – признался Войтек после минутного колебания. – Пусть нас мало, и мы разрознены, но здесь есть наши люди, люди «Армии Крайовой», поляки. Кто-то бежал из нацистского плена и сейчас живет в Германии под другими документами. Кто-то по-прежнему работает на немцев, собирая данные. Все до одного хотят помочь в победе над нацистами, и все мы делаем одно дело, – произнес Войтек, сверкнув глазами. – Нам помогает Англия. Ты же помнишь, Польша и Англия – союзники против рейха. Я заявил всем, что ты – человек моей группы, несмотря на то что ты из Советов. И был уверен, что ты арестована из-за меня, что немцы все узнали о явке на Вальдштрассе. Я не мог не вытащить тебя. У нас, у людей из «Армии Крайовой», есть форма и поддельные солдатские книжки. У нас есть оружие. А еще у нас было достаточно денег, чтобы подкупить охрану и узнать, когда и куда тебя будут переводить и где будет остановка в пути. У меня были на руках документы для тебя. Мы все продумали. И как видишь – сделали и успешно.
– Это был… большой риск, – прошептала Лена, сжимая его руку слабо.
– Ты же знаешь, я пойду на любой риск ради тебя, – прошептал Войтек в ответ, и она поспешила закрыть глаза, чтобы скрыть за ресницами свое смущение и неприятие той горячности, с которой он произнес это. Он же решил, что она устала, и хотел уйти, но Лена задержала его. Ей было важно узнать все, особенно о той еврейке, которую перевозили вместе с ней. При вопросе о той несчастной настала очередь Войтека опустить взгляд, и Лена все поняла без слов. Демон войны, разбуженный нацистами, сожрал очередную жертву.
– Немцев было совсем мало в машине. Они не ждали засады здесь, на своей земле, и мы быстро управились с ними, – рассказал Войтек. – Наверное, ее задело случайной пулей. Она была уже мертва, когда мы залезли в грузовик. Я тогда подумал, что и ты… что и тебя мы тоже убили нечаянно во время перестрелки… ты была вся в крови.
Войтек замолчал на мгновение, словно от этого воспоминания о моменте нападения на грузовик у него перехватило дыхание. И Лена понимала, что он заново переживает тот момент, когда нашел ее окровавленную и без сознания на дне кузова рядом с трупами солдат и немецкой еврейки, так мечтавшей попасть в Англию, чтобы спрятаться от нацистов. Чтобы отвлечься, он скупыми обрывистыми фразами продолжил свой рассказ. Состояние Лены разрушило планы группы. Ведь предполагалось, что девушка уйдет вместе со всеми, а выходило, что ее пришлось уносить, и это сильно замедляло группу. Им пришлось разделиться. Войтек понимал, что не имеет права больше рисковать людьми. Он и Штефан Вачовски, еще один член подпольной группы и офицер «Армии Крайовой», организации польского сопротивления немцам, созданной правительством Польши в эмиграции, остались вместе с Леной, принимая риск. Остальные же ушли вперед, чтобы снова раствориться среди гражданского населения.
Путь от места нападения на машину, перевозившую заключенных в подлагерь «Бухенвальда» на границе Тюрингии, до небольшого города в Саксонии, Носсена, где была одна из перевалочных квартир группы, обычно занял бы около полудня. Но в этот раз он был особенно сложен. Приходилось двигаться в темное время суток, держась подальше от дорог. Лена бредила из-за жара и была неспокойна первую ночь. Порой она переходила с немецкого на русский язык, и полякам пришлось завязать ей рот, чтобы она не выдала их своими горячечными разговорами. Зато вторую ночь она была «тиха, как мышь», и только тогда стало понятно, что она умирает.
– Я когда-то читал в одной книжке, что люди всего мира знают друг друга через кого-то[113]113
Возможно, правило «шести рукопожатий» появилось в 1929 г. в рассказе венгерского фантаста Фридьеша Каринти «Звенья цепи». Герой его рассказа предлагал экспериментально доказать, «что жители Земли ныне гораздо ближе друг к другу, чем когда-либо прежде». Нужно было выбрать любого человека из 1,5 миллиардов (на тот момент) жителей Земли, и он, используя не более пяти человек, каждый из которых – личный знакомый другого, должен связаться с любым другим человеком на Земле.
[Закрыть], – рассказывал Войтек, радуясь тому, что впервые заметил слабую искорку заинтересованности в глазах Лены. – Так и с Гизбрехтами. Из-за наших связей с лагерями немцев в Польше. Сын Гизбрехтов – политический заключенный. Они рады любой весточке от него, помимо лживых открыток, которые разрешено присылать родственникам. Чистокровный ариец, а словно еврей за колючей проволокой сейчас, можешь себе представить?
Лена не могла не подумать в этот момент о Рихарде, которому по законам рейха грозило заключение в лагере за связь с русской. Быть может, и к лучшему, что все так сложилось для него. По крайней мере, он умер, будучи героем своей страны, а не бесправным заключенным. Хотя, действительно, даже представить, что немец может находиться за проволокой в лагере, как несчастные в минском гетто, было сейчас сложно.
– Людо спас тебе жизнь. Когда Штефан привел его наше укрытие, в заброшенный сарай, неподалеку от Носсена, ты уже умирала, – глухо продолжил Войтек. – Мы не понимали со Штефаном, что происходит с тобой, и рискнули обратиться к этому немцу. Он и сказал после осмотра, что у тебя нет огнестрельных ранений, и что причина, скорее всего, в другом.
Лена отвернулась от него к стене и закрыла глаза, стараясь не думать о том, что произошло с ней. Пустота в ее теле отдалась тут же тупой болью внизу живота и протянула свои щупальца к сердцу.
– Я мог бы убить его, знаешь, – произнес Войтек тихо и зло. – Еще тогда, в Розенбурге, когда увидел вас в парке. Я хотел это сделать. Давно желал убить этого немчика. Потому что… как это по-русски?.. Я разгадал все. Еще до того, как увидел вас там, на дороге в парке… Сердце сказало.
Лена так резко повернулась к нему, что голова пошла кругом. Она сразу же поняла, о чем он говорит. Тот последний день перед отъездом Рихарда на фронт, когда она пыталась оправдаться перед ним и починить то, что разбилось на осколки. Недаром ей казалось, что за ними наблюдает кто-то из-за деревьев.
– Я думал, что мы уйдем вместе, – продолжал Войтек, распаляясь от злости с каждым словом. – Я видел, как ты выбежала из дома, и думал, что ты испугалась гестапо. Хотел найти и успокоить тебя. Но ты бежала не от опасности и не из страха! Ты бежала за ним, за своим немчиком. Что, он понял, что ты не так честна с ним, как ему бы хотелось?! Что ты шпионила не только для него, но и за ним! Это ведь был его ребенок, верно? Поэтому он сделал тебе документы? Скажи мне! Мне важно знать! Потому что мне бы очень не хотелось думать, что ты играла и с немцами, и с нами. Кто знает, не в две ли стороны ты работала?
– Ты думаешь, это я выдала немцам явку на Вальдштрассе? – вскинулась Лена, почувствовав слабую злость и обиду от этого несправедливого обвинения. Вспомнились тут же слова Ротбауэра о том, что дома ее также считают предательницей после гибели группы в Минске.
– Скажи мне тогда, что я должен думать! Кругом выходит, что так. Ради возможности сбежать из Германии, например. Я нашел паспорт. Куда ты планировала ехать – во Францию или в Швейцарию? Когда ты продалась, Лена? Это ради койки с немцем ты рассказала о связном? Или ради своей шкуры?
Лена не хотела отвечать на эти обвинения, потому снова отвернулась к каменной стене подвала и закрыла глаза. Теперь понятно, почему она находится в этом каменном мешке, а не в комнатах наверху. Она узница поляка и организации, которой он принадлежит, и, возможно, они вытащили ее из рук немцев, чтобы самим судить за предательство, совершенное по их мнению. Но ни страха, ни волнения за свою судьбу не было. Только горечь обиды при понимании того, как тесно сплелись ее настоящая вина – любовь к врагу – с той, которую ей приписывали по бездоказательным обвинениям.
– Я знал, что нельзя доверять русской! – желчно произнес Войтек перед тем, как уйти, буквально выплюнув последнее слово. Лена же только горько усмехнулась пересохшими губами после его ухода.
Наверное, нужно было вести себя с ним иначе. Кто знает, чем обернется для нее любовь к немцу – преступление в глазах поляка, за которое нет прощения? Ведь она сейчас полностью в руках Войтека и организации, с которой он работает. А потом эти мимолетные вопросы растворились как легкая дымка, ведь что бы ни случилось с ней, разве может быть хуже? Видимо, ей суждено быть виноватой за то, что она не совершала. И здесь, в Германии, перед Войтеком, и дома, на родине. И снова пришли в голову мысли о том, что лучше бы она осталась там, в грузовике, вместо еврейки, имя которой уже не помнила. Лучше бы та, другая, жила, а Лена приняла смерть. Ведь той девушке было ради чего жить, она хотела этого, а вот Лена…
Кристль вскоре разгадала настроение подопечной, когда в очередной раз обнаружила нетронутую миску с молочной кашей. Это привело ее в ярость – такой злой Лена видела немку впервые за время, проведенное в постели в этом каменном подвале.
– Не хочешь жить? – спросила Кристль, сжимая запястье Лены. – От истощения умереть желаешь? Это твое решение? Господь отнимает деток, это да, так бывает. Но не забывай о том, что у дерева, отпили у него один сук, неизменно появляется другой. Так и у тебя будут дети еще.
– Ты не понимаешь, сколько я потеряла… – слабо возразила ей Лена.
– А ты не понимаешь, какой дар тебе оставил Господь! Твою жизнь! Ради того, чтобы ты сейчас лежала в этом подвале, несколько человек рисковали своей жизнью. Их тоже могли потерять любимые…
– Не ради того, чтобы я жила, уж это точно! Ради мести… ради суда… вот почему я здесь, в подвале.
– Я слышала, как вы ссорились с поляком, – проговорила Кристль, беря миску в руки и запуская туда ложку. – Не знаю, что именно он сказал тебе, но точно знаю одно – он ради того, чтобы ты жила, совершил столько, что любой бы назвал невозможным. Он вырвал тебя из рук гестапо. Он провез тебя сюда, во Фрайталь, так рискуя собой. Он дал тебе свою кровь, когда Людо понял, что без переливания при твоей кровопотере не обойтись. Конечно, это был огромный риск, но иначе бы ты умерла, несмотря на лекарства и помощь Людо. Поляк сидел у твоей постели, пока не стало ясно, что кризис миновал. Нам с Людо сказали, что ты его невеста, но ведь не так, верно? А в подвале ты сейчас, потому что слишком громко плакала или бредила на русском языке в горячке. Если бы услышали соседи, они бы непременно донесли. И поляк успокаивал тебя, когда ты бредила. Говорил он с тобой. На немецком.
«Тихо, моя любовь, тихо, мое сокровище, мое сердце… я здесь, я с тобой…»
Лена помнила эти моменты смутно. Тогда ей казалось, что это Рихард обнимает ее в огромном облаке света, наполняя душу долгожданным покоем. А оказалось, это был Войтек.
– Ешь, деточка, – уже мягче произнесла Кристль, почувствовав в Лене нотки сомнения. – Тебе нужны силы, чтобы дойти до Польши. Штефан рассказал нам, что Войтек собирается уходить в начале осени, а до этого остается так мало времени…
Лена не была уверена, что Войтек заберет ее с собой в Польшу, учитывая обстоятельства, но промолчала, не стала возражать.
– Дитя, которое ты потеряла – от немца? – спросила Кристль тихо. – Поэтому ты думаешь, что осудят тебя, верно? Но если ребенок был зачат не по согласию, в этом нет твоей вины, деточка. Тебе простят, вот увидишь. Не думай об этом. Просто живи, раз Господь судил так.
Войтек пришел только через пару дней. Хмурый, с темными тенями под глазами, он выглядел измученным и усталым. Но был собран, спокоен и рассудителен, расспрашивая Лену о том, что его интересовало – как давно длилась связь с немцем, и насколько тот был осведомлен о деятельности небольшой группы в городке. Лена говорила скупо – ей не хотелось открываться перед Войтеком, да и раны были еще свежи, чтобы снова обновлять их воспоминаниями. Она не знала, поверил ли ей поляк, когда наконец закончила свой короткий рассказ о том, что ее отношения с Рихардом и помощь Войтеку никак не связаны между собой, что немец не знал ничего до ареста связного и появления в Розенбурге гестапо, и что она никого не предавала. Кроме Рихарда, больно кольнуло в который раз иглой в сердце, невзирая на возражения разума.
– Но он оставил тебе документы, – настаивал Войтек, пристально глядя в ее лицо, словно желал уловить хотя бы нотку лжи во время этого допроса. – А также деньги – много денег! – и продуктовые карточки. А еще адрес квартиры в Берлине. Зачем?
– Чтобы я могла бежать в случае опасности, – равнодушно ответила Лена, с трудом загоняя глубоко внутрь боль, вспыхнувшую при воспоминании о том последнем дне, когда она видела Рихарда. Сила его рук, взявших в плен, последний поцелуй, полный одновременно и сладости, и горечи, звук его голоса…
– После того, как он узнал, что ты работаешь на британцев? – с явным сомнением в голосе спросил Войтек. – Почему?
– А ты почему вернулся за мной, зная о моей связи с немцем? – ответила резко вопросом Лена, не сдержав эмоций. Поляк на мгновение потерял свою маску отстраненности и отвел взгляд в сторону, чтобы она не увидела на его лице целую гамму чувств.
– Что ж, теперь ты знаешь цену того, как путаться с нацистом! – ударил в ответ словами Войтек. Наотмашь. Вызывая в ней бурную смесь чувств, от которой перехватило дыхание. Но любовь к Рихарду перевесили тяжесть этого клубка из стыда, сожалений и вины после слов, которые бросал и бросал ей в лицо разозленный Войтек. – Стоило это того? Где был твой нацист, когда тебя взяли гестаповцы? Когда резали твое тело? Где он был? Кто вытащил тебя из всего этого дерьма, в которое ты попала из-за него? Он получил, что хотел, и ему просто было плевать на тебя!
– Он погиб в конце июня!
Лена не хотела говорить Войтеку об этом. Не желала видеть торжество и радость в его темных глазах. Но в то же время хотелось оправдать Рихарда. Хотя и понимала частичную правоту слов поляка. Ведь за несколько недель с момента своего отъезда и до гибели у побережья Сицилии Рихард так и не написал ей ни слова, верный своему обещанию.
– Значит, немцу удалось ускользнуть из Африки, но его все же таки сшибли у Италии, – проговорил злорадно Войтек. И Лена вдруг вспомнила, что перед своим побегом из замка поляк унес карту Средиземного побережья с пометками Рихарда для британцев. Отвела взгляд в сторону, чтобы не показать свою боль при мысли о том, что сама подарила Войтеку этот случай, которым он не помедлил воспользоваться. Неужели это из-за нее?..
– Твои документы у Гизбрехтов – и паспорт, и кенкарта. На случай проверки. Хотя это «чистый» дом, но всякое бывает, – сказал Войтек после короткой паузы. – Карточки я тоже отдал им, все равно мы бы не смогли ими пользоваться. А вот деньги я забрал на нужды «Армии Крайовой». Отдыхай теперь, – коснулся поляк через одеяло ноги Лены, и она невольно напряглась от этого прикосновения чужой ей руки. Но на него так и не взглянула, не желая показывать ему своих чувств. Такая короткая фраза, а зацепила острым крючком ее сердце и пропахала его насквозь, оставляя глубокую рану-борозду. А ведь когда-то сама желала Рихарду смерти, оставляя кровавый отпечаток на его фотографии…
– Ты должна набраться сил. В конце сентября, когда польет дождем, я хочу попробовать перейти в Польшу. В Варшаве я нужен больше сейчас. Я постараюсь найти для тебя человека, который поможет тебе идти дальше – в Советы. Если захочешь.
Войтек замолчал, словно ожидая, что Лена что-то скажет. Но она только закрыла глаза, показывая, что не будет возражать ему. Будь что будет. Ей не было никакого дела, что ждет ее в будущем. «Просто живи», сказала ей немка недавно, и Лена так и будет – просто жить. Просыпаться каждое утро. Есть и пить. Наблюдать за ходом облаков на небе или за каплями дождя в маленькое оконце под самым потолком. Засыпать, когда за толстым стеклом становится темно. Совершенно механически. Без желаний и мыслей. Без каких-либо планов на будущее. Словно время замерло в этом каменном мешке, и вместе с ним заморозило Лену.
