355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Hioshidzuka » Вернуться в сказку (СИ) » Текст книги (страница 87)
Вернуться в сказку (СИ)
  • Текст добавлен: 27 апреля 2017, 05:30

Текст книги "Вернуться в сказку (СИ)"


Автор книги: Hioshidzuka



сообщить о нарушении

Текущая страница: 87 (всего у книги 103 страниц)

Забавно было то, что для того, чтобы выглядеть outrageusement, неподобающим образом, нужно было совсем немного… А чтобы слыть праведником, порой можно было делать всё, что угодно. Достаточно лишь одного чуть более сокровенного, тайного, личного, долгого, нежели подобает, касания пальцами чьих-то скул – и во всех светских салонах будут долго говорить об этом.

Джулия Траонт стояла практически на скале и любовалась открывшемся ей видом, кутаясь в свою меховую накидку от холодного ветра. Ей думалось о том, как однажды она уже здесь бывала… Как проплывали они на лодке по этой реке, как спустились к озеру… И от того, насколько близкими, насколько важными кажутся эти воспоминания, становится так хорошо и спокойно на душе… И думать ни о чём больше уже не хочется.

Пальцы зарываются в густой мех. Сложно описать, насколько это оказывается приятным. После этой треклятой погони просто валяться на шкурах было даром небес. Двое суток длилась та охота. Не счесть убитых. Не счесть павших. И всё же он выжил. И его конь перепрыгнул тогда через тот овраг. Подумать только – он мог бы лежать в этой канаве со свёрнутой шеей. Крайне неприятное зрелище. Юноша не раз видел тех, кому сворачивало шею. И это было безобразно.

Всё его тело ужасно болит. Невозможно даже пошевелиться. Он просто лежит на шкурах и старается не слишком двигаться. Неглубокая рана на его шее ноет и пульсирует. И он бы с радостью сделал бы всё, что угодно, чтобы это прошло. Каждая такая охота на несколько дней выбивала его из привычной колеи. На следующий день он обычно не мог встать ещё и из-за ужасной головной боли… Ещё несколько дней он будет чувствовать себя просто отвратительно – совершенно разбитым и опустошённым.

Была б его воля – устраивал бы такие охоты каждую неделю…

Впрочем, пожалуй, основной причиной его усталости был тот приём, который устроил отец сразу, как только они воротились с охоты. Юный эльфийский князь ненавидел приёмы и знатные ужины. Во-первых, на них было ужасно скучно, из-за чего постоянно клонило в сон, а во-вторых, нельзя было даже пошевелиться лишний раз, чтобы не заслужить очередного укоризненного взгляда, а то и язвительного замечания. Ох, как же это всё порой раздражало! И особенно – это умение Мастемы всё и всегда портить! Юный князь вздыхает и кое-как переворачивается на спину. Лежать так несколько удобнее.

Дверь в его комнату тихонько скрипит. Кто-то тихо проскальзывает в его покои. Тихонько. Неслышно. Бесшумно. Очевидно – идёт по мягкому ковру, который занимает большую часть пола. И юному эльфийскому князю думается, что нужно бы приподняться на постели и посмотреть на того наглеца, который посмел прийти к нему сейчас, когда он так устал, но на это нет никаких сил. Да что там – не хочется даже голову поворачивать… Кто-то берёт в свою руку его пальцы. Эльфийский князь думает, что, пожалуй, это даже весьма забавно – когда кто-то так осторожно касается его рук. Словно боясь ему как-то навредить своими прикосновениями… А потом… Потом он почти удивлённо вздрагивает, когда понимает, что его пальцев, его перстней теперь касаются чьи-то губы. Он кое-как приподнимается на постели – осторожно, чтобы случайно не ударить человека, пришедшего к нему – и отводит свою руку назад, убирая её от губ целовавшего.

Он улыбается и касается нежно тёмных волос той, что стоит сейчас перед ним на коленях, пытается целовать его руки и тоже улыбается. Нет – смеётся. Хохочет. Вот же… Он заглядывает в эти лучащиеся радостью глаза и понимает, что, пожалуй, вот за это он готов высидеть сколько угодно скучных приёмов. А девчонка всё ещё хохочет и снова хватает его за руку, и снова подносит её к своим губам. И наследному эльфийскому князю думается, что это просто издевательство – иначе и назвать нельзя. И он снова пытается убрать руку от её лица. И снова – безуспешно.

– Сабаот… – смеётся юноша. – Сабаот, тебе незачем делать это! Вот же глупая девчонка! Сабаот!..

Ему смешно от осознания того, как нелепо они выглядят в данный момент. Он пытается чуть приподняться на постели, но ему не дают этого сделать. Наглая девчонка быстро опрокидывает его обратно и усаживается ему на бёдра, упираясь локтями в грудь, не давая больше подняться. Она берёт его пальцы в свои и тоже смеётся. И ему кажется, что в таком виде – растрёпанная, улыбающаяся так возмутительно странно, со сверкающими неким сокровенным – только для него одного – блеском зелёными глазами – его маленькая Сабаот особенно прекрасна. Его удивительная Сабаот… Потрясающая… Замечательная… Она без всякого стеснения проводит своими тоненькими белыми пальчиками по его скуле, спускается по шее, небольно щипает плечо. А потом задерживается недолго на той не слишком глубокой ране – всего лишь царапине, хоть отец и запретил ему некоторое время охотиться или участвовать в битвах – с другой стороны его шеи. Она улыбается так бесстыдно открыто и спокойно, что у него пересыхает горло. Юноша чувствовал, что практически задыхается от того немыслимого восторга, в котором сейчас находился. Он пытается рукой дотянуться до её мягких чёрных волос, но ему не дают этого сделать. Нахальная девчонка перехватывает его руку и подносит к своему лицу, долго смотрит на перстни на его пальцах… Ему смешно и совсем чуть-чуть страшно от мысли, что кто-нибудь может войти в его покои – хуже всего, если то будет отец. Он не поймёт… А Сабаот касается своими пальцами рукава его шёлковой рубашки и почти хихикает. Проводит осторожно по ярко-алому узору, что был вышит матушкой. Задевает подушечками белых пальцев старый рубец на его запястье. Это почти больно. Лишь чуть-чуть. Недостаточно сильно, чтобы сердиться на эту безрассудную и глупую девчонку. А он продолжает лежать, даже не думая о том, чтобы сбросить её со своих бёдер. Хотя… Наверное – думая. Он бы хотел её сбросить на ковёр, нависнуть над ней и начать щекотать. И Сабаот снова толкает его в грудь, заставляя опрокинуться на подушки.

– Ты же целуешь мои руки, Абалим, – улыбается девушка, поднося к своим губам его пальцы. – Почему же я не могу поступать так же?

Расшитый серебром и жемчугом сарафан был подарен ей на именины «дядюшкой Григори», как его называли все сёстры Абалима. Сам юноша никогда не любил его, этого слащавого старикашку, что пытался подкупить своими глупыми подарками Сабаот, Бефору и Эмпириан, а так же их отца… И всё же, Абалим не может не признать, что на его Сабаот сарафан смотрится чудесно. Она кажется такой хрупкой в этой одежде, что ему страшно даже обнять её – кажется, что она рассыпется от одного его прикосновения. Но она сидит прямо на его бёдрах, смотрит с вызовом и смеётся. А он совершенно не сопротивляется этому (ну, почти), улыбается и гладит свободной рукой её спину. Словно бы так и должно быть, думается Абалиму.

Нет, пожалуй, именно так и должно быть – они должны быть постоянно рядом, чувствовать друг друга, прикасаться к коже, держаться за руки, чувствовать тепло друг друга… Они ведь близнецы, думается юному эльфийскому князю. Они имеют право быть друг другу более близкими, чем этого позволяют приличия. Они – одно существо. Как они могут ночевать в разных комнатах, проводить время по-разному? И как им могут не позволить находиться рядом в одной комнате, как им могут не позволить быть слишком близкими друг другу? Да и как они, вообще, могут быть слишком близки? Как? Разве могут близнецы не быть одним существом, как это было у них? Разве могут они выдержать всё это – все эти глупые правила, которые касались братско-сестринских отношений? Разве такое возможно? Разве они не созданы богами, как одно целое? У Сабаот руки становятся холодными, когда Абалим их не согревает слишком долго, а у Абалима темперамент слишком горячечный, должен же хоть кто-нибудь это остужать… Ему иногда кажется, что он совершенно не способен остановиться вовремя. Впрочем, пожалуй, не кажется. Он никогда не умел делать это. В лучшем случае приходила его умница-сестра и, обняв его, уводила в другую комнату, заставляя кое-как «остудиться», прийти в себя и несколько осознать то, что он обычно успевал провернуть на «горячую голову».

Немного подумав, юноша кое-как отстраняет от себя Сабаот и подходит к двери, после чего запирает её. Совершенно ни к чему, чтобы кто угодно мог войти к ним в такой момент. И так, слишком часто уж мать одёргивает их обоих, чтобы вели себя «более прилично». Но как она не может понять, что просто не в состоянии Сабаот не кинуться брату на шею, когда тот приезжает после похода или охоты? Как она не понимает, что ему просто необходимо подхватить сестру на руки, уткнуться носом в её шею и фыркнуть от смеха, потому, что её волосы щекочут его шею? Разве не она сама их выносила? Почему же она не хотела понимать, что это не просто блажь, когда они обнимают друг друга, когда Сабаот мечтательно прижимается к его плечу и шепчет что-то из тех вещей, которые она так любит… Почему мать не хотела этого понять? В подобных отношениях между близнецами нет ничего постыдного или плохого. Они просто одно существо. Каждому же человеку время от времени нужно обхватить себя руками и побыть наедине с самим собой… Почему же им двоим не позволяли этого делать?

– Я твой брат… Я и должен так делать, – произносит Абалим серьёзно. И почему-то даже не думает смотреть в эти смеющиеся зелёные глаза. В такие родные ему глаза. Нет – в свои собственные…

Кто-то же должен целовать твои руки, хочется сказать ему. Кто-то же должен… И кто-то обязательно должен подхватывать тебя на руки, хочется сказать Абалиму. Ещё хочется добавить, что он ни за что на свете не спускал бы её со своих рук, если бы она ему это позволила.

Сабаот этого заслуживает. Заслуживает того, чтобы её любили так же, как её любит её брат. Она заслуживает, чтобы все её так любили. И Абалим искренне удивлён, что мало кто видит ту красоту, которую он способен в ней разглядеть. Она ведь совершенно другое, не то, что о ней говорят. Не холодная вовсе, не ледяная, не каменная… Она – его насмешливая младшая сестрёнка Сабаот, которую нужно носить на руках и постоянно целовать. Даже тогда, когда она бывает ужасной врединой. Ужасной несговорчивой врединой… Даже тогда она заслуживала всего самого прекрасного и чудесного. Но почему-то никто особенно этого не понимал. Тот человек, которого отец прочил ей в женихи, кажется, делал вид, что понимает. Абалим не выдержал тогда и спустил этого лицемерного типа с дворцовой лестницы. Кажется, этот ужасный человек чуть не свернул себе шею. А Абалим потом едва отошёл от той взбучки, которую задал ему отец. Сабаот втихаря потом приходила каждый день, наверное, целый месяц и удивительно терпеливо мазала ему спину и… то, что ниже. Впрочем, что говорить о том, что случилось после с самим Абалимом, если тот тип, всё-таки, уехал и отказался брать в жёны Сабаот? Она была ещё слишком мала, чтобы выходить замуж. И пусть Сабаот младше его всего на час, она всё равно слишком мала! И пусть им обоим уже по семнадцать лет…

Абалим улыбается почти радостно и осторожно целует сестру в шею.

Девушка чуть недовольно хмыкает, а потом забирается своими холодными руками ему под рубашку. Проводит по груди, потом по животу, потом опускается ниже. Он вздрагивает от каждого её прикосновения. Слишком холодно, слишком щекотно, слишком приятно и слишком радостно… Трудно передать, какой восторг он испытывает, когда чувствует её руки на своей коже.

– Сабаот! – охает он. – Ну зачем ты это делаешь? Я боюсь щекотки, ты же знаешь!

А наглая девчонка лишь смеётся и продолжает его щекотать. И гладить. И даже щипать! Вот скверная девчонка! Абалим даже пошевелиться не может от её прикосновений, чего, видимо, сестра и добивалась. Эльфийский князь успевает почувствовать лишь то, как его снова толкают на кровать…

Эйбис Вейча, увидев утром, что она вышла из дома и направляется к скалам, решил последовать за ней. По правде говоря, к скалам был ещё один путь – Эйбису его показали соседские мальчишки, – и путь этот был намного короче, пусть и несколько опаснее. Он спешит настолько, насколько только способен спешить. Он ведь не может позволить ей оставаться на таком холоде совершенно одной! Пусть леди Джулия его не увидит – хорошо было бы, чтобы не увидела, – но в одиночестве он её никогда не оставит.

Эйбису думается, что в этом вся она – хрупкая, болезненно хрупкая, чрезвычайно тонкая и ранимая… И удивительно смелая и сильная. Вейча никогда не мог понять, почему никто не видел в этом той красоты, которую видел он? Она ведь была совершенством… Настоящим совершенством – не фарфоровым, не ледяным, не каменным. Живым. С таким же трепещущим сердцем, которое может быть у самого чуткого и замечательного человека, которого только можно представить.

Когда Эйбис приходит, она стоит около самых скал, касаясь эльфийского хрусталя рукой… И он почему-то улыбается. Пожалуй, Вейча вряд ли кому-либо смог бы объяснить – почему именно. Ему просто нравилось наблюдать за ней, нравилось смотреть за тем, как она сама мечтательно улыбается… Джулия Траонт редко улыбалась мечтательно. Всё чаще – холодно, с вызовом. Те улыбки тоже шли её лицу, с ними она совсем не становилась ужасной или даже хотя бы просто менее красивой… Герцогиня Джулия была прекрасна всегда. Не было вещи или эмоции, которые могли бы испортить её. Уж в глазах Эйбиса точно. Она была совершенством, к которому страшно даже прикоснуться, не то что зажать в руке и держать. Леди Траонт… Вейча бредил ею почти что с того самого дня, когда она спасла его. И, пожалуй, это было несколько странно, хоть и совершенно естественно.

Она оборачивается, почувствовав чьё-то присутствие рядом с собой. Поворачивается, смотрит удивлённо и недоумевающе. Словно бы совершенно не ожидая того, что за ней может кто-то вот так подло шпионить, когда она думает о чём-то слишком личном, о том, что она не хотела бы показывать кому-либо другому.

– Глупый мальчишка!.. Опять – в одной рубашке!.. – вздыхает она, глядя на него с укором. – Ты же простудишься!

Вейча расплывается в улыбке, смотря в её зелёные глаза, слыша этот её мягкий упрёк… Пожалуй, не было ничего лучше этого – находиться рядом с ней, видеть её улыбку, смешинки во взгляде… Она была тем самым человеком, что когда-то спасла его… Разве это было не естественно – что он чувствовал себя обязанным ей? Разве это было не естественно – его тяга к ней, та необходимость, которую он испытывал? А она постоянно была так добра к нему, что он просто не мог не тянуться к ней ещё больше! Ей было не всё равно. От этой мысли становилось радостно и даже весело – впрочем, в Академии любой мог сказать, что веселился Вейча по любому поводу, даже не стоящему должного внимания. Но это было другое…

– Не простужусь, не простужусь! – смеётся Эйбис. – У меня весьма крепкое здоровье!

Ему хочется добавить, что у неё здоровье, в отличие от него самого, далеко не лучшее, что ей бы лучше укрыться от этого пронизывающего ветра. Но он молчит. Знает, что говорить ей что-либо сейчас – бесполезно. Как и ему самому. И поэтому он молчит, только подбегает к ней и обнимает её. Так, во всяком случае, намного теплее.

А она начинает перебирать его волосы… Как-то она говорила, что это её несколько успокаивает. Эйбис не знал толком – почему. Но отказывать ей в этой маленькой прихоти было бы сущей неблагодарностью. Но разве можно позволить себе неблагодарность по отношению к леди Траонт? К ней, к той женщине, которая всегда приходила ему на помощь в трудную минуту. Разве можно было позволить себе быть таким эгоистом? Тем более, если ему самому это весьма нравилось.

– Где-то здесь неподалёку находилась цитадель Вирджилис… – произносит Джулия задумчиво. – Было бы неплохо увидеть её, да, Эйбис?

Цитадель… Его никогда особенно не интересовали все эти легенды… Больше всего ими увлекалась Эрна. Вот она бы точно очень обрадовалась возможности увидеть это здание – Вейча был уверен, что цитадель окажется обычными развалинами, на которые и смотреть-то будет не слишком интересно. Он однажды видел развалины какого-то древнего города, хоть и не помнил точно – какого именно. И помнил, что это не произвело на него никакого впечатления. Впрочем, он был мал. И к тому же, его постоянно перевозили с места на место, чтобы скрыть его магический дар от тех охотников, которые могли за ним прийти. Вот у Кристиана Виланда отец был таким охотником. И, честно говоря, Эйбис порой весьма побаивался, что мистер Виланд как-нибудь нагрянет в Академию в полном обмундировании и с проверкой. Ему тогда будет не слишком хорошо… Но, в конце концов, ведь вполне реально убежать от охотников, ведь так? Да и если Вейча столкнётся с одним из них, он сможет применить то заклинание, которому его научила леди Траонт. То самое, каким она убила тех людей тогда. Но на всех его не хватит. Эйбис не настолько одарённый маг, чтобы суметь сделать это разом со многими охотниками.

Цитадель… У него в отличие от Эрны нет такого страстного желания увидеть своими глазами нечто старинное. В конце концов, разве не приходилось ему в детстве порой жить в этих самых старинных подвалах. И эти подвалы были обычными. Разве что холодно в них было ещё больше.

– Только если вы этого хотите! – пожимает плечами мальчишка.

Ему ведь совершенно всё равно, пойдут ли они сейчас в эту самую цитадель. Вирджилис – говорили, с древних времён сердце и хранитель цитадели охраняют покой тех, кто ушёл, к тому же, поддерживают в мире ту хрупкую иллюзию равновесия. Эрна постоянно говорила об этом. И Вейча уже едва мог слушать. Ему не хотелось знать ни о цитадели, ни о сердце цитадели (как, вообще, у цитадели может быть сердце?), ни о хранителе цитадели. Это были глупые легенды. Или не менее глупые обряды. В них и верить-то не особо хотелось – такая это была несусветная чушь. Хотя, быть может, и красивая чушь. Джулия Траонт всегда любила красоту.

– Пойдём! – улыбается герцогиня, хватая Вейча за рукав. – Обязательно пойдём! Я хочу побывать в этой цитадели!

И почему-то Эйбису думается, что в данный момент она в чём-то похожа на девчонку – насмешливую, озорную, хрупкую. И что она просто превосходно выглядит, когда ведёт себя так. Что бы там ни говорила зануда Леонризес о том, как следует себя вести благородной леди, Джулии эти правила вряд ли могли касаться.

А она всё улыбается и ведёт его за собой по узенькой тропинке, по которой Эйбис за всё время их пребывания здесь ни разу ещё не ходил. Она уже знает дорогу к Вирджилисской цитадели. Она уже была здесь… С тем же Солнманом. Это так, к примеру. От той мысли, что она могла бывать здесь ранее с ним становится немного не по себе. Седрик Солнман жутко не нравился Вейча. Всё в его глазах, в его жестах – всё говорило о крайней недоброжелательности и той неуловимой опасности, которую многие женщины старались никогда не замечать. И Эйбису почти страшно постоянно за неё, когда она находится наедине с ним. С этим странным человеком с разноцветными глазами.

Стоило спросить как-нибудь у леди Джулии Траонт историю её знакомства с князем Солнманом.

Но это потом. А пока что нужно дойти до цитадели. По этой узкой тропинке, через лес… Эйбису хочется увидеть лес, в котором всё это происходило. Говорили, он кишит разными тварями, происходящими ещё из той древней эпохи… Большая часть из этих тварей весьма безобидна, но вид у них пугающий. Феликс показывал картинки из своих книжек. Красота… Эти твари – единственное, что Вейча было бы интересно увидеть в цитадели. Нет, пожалуй, ему даже нравится её идея пойти туда сейчас… И когда леди Джулия отпускает его рукав, Эйбис сам осторожно хватает её за руку.

Пусть думает, что он боится или не знает дороги.

Девушка стоит на самом верху сторожевой башни крепости и с грустной улыбкой озирается вокруг. Словно вор – приходит ей в голову. Ей нравилось, пожалуй, стоять вот так вот – думая о своих проблемах, неудачах и… о том, как бы сильно ей хотелось вырваться из этого места, увидеть хоть что-нибудь ещё, помимо этих стен. Ей нравится смотреть на скалы, которые можно увидеть отсюда, нравится смотреть на реки… Отец запрещал ей выходить за пределы цитадели. И девушка ужасно завидовала своим братьям…

Почему им разрешалось?

Это было ужасно нечестно! Ей хотелось побывать хотя бы в близлежащем леске, но… Даже этого ей не разрешали делать. И даже Абалим – брат, которого она так любила, с которым была так близка – не слишком стремился вывести её отсюда. А Сабаот порой так хотелось… Хотелось, чтобы он отвёл её к реке, хотелось, чтобы они окунулись в ледяное озеро, чтобы после прижимались к друг другу, греясь около костра… Ей хотелось бы, чтобы всё было иначе. Хотелось бы не быть совершенной княжной, которая всё на свете умеет делать превосходно. Хотелось бы не быть дочерью своего отца, сестрой своих братьев и сестёр. Ей хотелось бы ездить верхом каждый день. И куда угодно. И побывать во всех странах света, в которых только захочется побывать! И не трястись по дороге в паршивой телеге, а плыть на прекрасном паруснике… Должно быть, тогда она была бы счастлива. По-настоящему счастлива, а не просто делала вид, не желая беспокоить свою семью. Но она никогда на свете не будет счастлива, пока все её прихоти не будут исполнены. И пусть после этого она будет считаться самой капризной и избалованной девчонкой на свете, Сабаот это не изменит. Ей нравится быть капризной. Это удобно. Во всяком случае, с таким братом, как Абалим, другой и быть-то не слишком получается.

Она чувствует, как кто-то накидывает шаль ей на плечи. Немного поворачивает голову и замечает – ту самую шаль, её любимую, перламутровую, с которой она так не любила расставаться на всяких церемониях. Та шаль, которую привёз ей Абалим из Рочрвайноза. Та самая шаль… Им было тогда по одиннадцать, и это был первый раз, когда его взяли куда-то дальше окружавшего цитадель леса. Сабаот и в лесу была бы рада побывать. Ей немного завидно. И хочется уткнуться носом в плечо брату и заплакать – она прекрасно знает, что это именно он. Но она никогда себе этого не позволит. В конце концов, Сабаот уже не четыре года, чтобы она ещё могла показывать свои эмоции так открыто. Ей уже шестнадцать. Она совсем взрослая. И теперь должна вести себя соответственно, если не хочет оказаться смешной. А теперь дело совсем не в том, что она не хочет оказаться смешной – порой очень хочет, ужасно хочет. Дело в том, что теперь она просто не может оказаться смешной. И Сабаот теперь отдала бы всё на свете, чтобы ей снова было десять, чтобы снова она была позором всей семьи – после слишком шустрого Абалима, разумеется. Чтобы не быть больше той ледяной куклой, которую она сама из себя слепила.

– Эта цитадель душит тебя, вытягивает из тебя силы, – хмуро произносит юноша. – Давай уедем отсюда.

Он приобнимает её за плечи. Так осторожно, что и в самом деле хочется разрыдаться. Княжна никак не может понять, почему он был так добр к ней. И ей ужасно грустно от этого. И от того, что он чувствует себя вечно виноватым перед ней, она чувствует себя ужасным человеком. Пусть часто он и был виноват. Это ничего не меняло. Её брат был чудесным. Чутким. Понимающим. Преданным. И от этого на душе появлялось отвратительное ощущение того, что она-то его и недостойна. Какой бы ни казалась идеальной. Пусть Абалим никогда ни о чём не думал. Пусть совершал вещи, от которых волосы на голове становились дыбом (как тот раз, когда он разозлившись плеснул в своего учителя фехтования кипящим маслом). Пусть в этом и была его вина, он не должен был чувствовать себя виноватым перед ней. Ведь во многих его поступках была её вина.

– Давай уйдём, Сабаот! – говорит Абалим, хватая её за руку. – Давай уйдём?

И ей неожиданно становится горько – он ведь чувствует… Прекрасно чувствует, как тошно ей здесь… И поэтому готов решиться на поступок, который ему никогда на свете не простят ни отец, ни мать – никто. Кроме Сабаот. Хотя бы потому, что она просто не имеет права ему этого не простить. Того, что он раз за разом совершал ради неё. Как в тот раз, когда она расплакалась по вине его учителя фехтования…

И Сабаот как-то слишком резко обнимает брата. Благодарно. Отчаянно. Потому что никто больше не поймёт того, что понимает он. И она почти что со слезами на глазах вспоминает то, как её будущий муж – отец уже предложил человека, который должен будет им стать – пытается делать то, что всегда для Сабаот делал Абалим. Ей становится противно от того, каким жалким сразу же представляется ей её жених… Храбрый, честный, смелый – какими бы его заслуги ни оказались на самом деле, он никогда не станет для неё роднее её брата. И от его заслуг становится ещё противнее. Был бы лыс, стар и глуп – куда проще было бы простить ему его ничтожество. Но её жених молод… Молод, красив, смел – любая из её сестёр с радостью бы выскочила за него замуж. Но отец уготовал эту участь ей, самой красивой из его дочерей. Забавнейшая ирония. Сабаот думается, что именно такой ужасной участи, возможно, она и достойна…

– Я не хочу выходить за него замуж… – выдыхает девушка, прижимаясь к брату. – Не хочу. Я его и видеть не могу… Сделай что-нибудь!

И тот шепчет ей что-то успокаивающее… Сабаот думается, что, должно быть, на этот раз её брат не поступит так, как привык поступать. Ей казалось, что её жених ему вполне симпатичен. Она утыкается носом ему в плечо и из последних сил старается сдержать слёзы. А он просто стоит. Молча. И неподвижно. И девушке ужасно обидно из-за того, что брат способен её не понять…

Рана на её ноге выглядит совершенно не так ужасно, как ему показалось там – около скалы. По правде говоря, не слишком сильный это, пожалуй, и ушиб, чему Вейча крайне рад – во всяком случае, это несколько помогает его совести оправдываться перед самой собой за то, как он обрадовался этой возможности подхватить её на руки и отнести до коттеджа. Ему почти что стыдно за то, что он не только перепугался из-за того, что с ней произошло, но и ужасно обрадовался. Потому что это позволяло ему те действия, о которых он, пожалуй, и мечтать-то не мог. Но всё же, это было отвратительно по отношению к леди Джулии. Всё-таки, хорошо, что с ней всё в порядке – за неделю всё должно зажить. Или за чуть больший срок. Если не повезёт.

Недолго думая, Эйбис наклоняется и прикасается губами к кровоподтёку. Старается прикасаться настолько нежно и осторожно, насколько это только возможно – чтобы не повредить ей ещё больше. Пожалуй, он слишком напуган той мыслью, что с его безупречной герцогиней могло что-нибудь случиться. Он бы никогда не простил себе той радости, которую ощутил тогда, когда ему пришлось подхватить её к себе на руки.

– Что ты делаешь? – охает Джулия и рукой пытается отстранить его.

Она почти отталкивает его от себя. Почти. Пожалуй, именно это заставляет Эйбиса чуть ли не задыхаться от восторга – у него часто такое случается, когда он находится рядом с леди Траонт. Он чувствует, как она цепляется своими пальцами за его светлые кудри, чувствует – он толком не знает, почему именно всегда знает это – все эмоции, которые отражаются на её лице, даже если не видит их… И это слишком странно, чтобы как-либо поддаваться объяснению. Это удивительно. И немного пугающе. Совсем немного.

– Вам не нравится? – Вейча обеспокоенно и хитро одновременно смотрит на неё.

А леди Джулия вздыхает. И почему-то Эйбис слышит в этом вздохе одобрение. И принятие того, что он делает. Это просто не может не радовать. И он целует её руки… Целует изумрудный герцогский перстень – тот самый, который она носила постоянно. И ещё – тот пурпурный, который она обещала своему отцу никогда не снимать. И Вейча сам никак не может понять, почему это приносит ему столько радости. Будь на месте Джулии Эниф, Леонризес, Эрна – да кто угодно, – он никогда не ощущал бы себя таким счастливым. Даже если бы они могли ему позволить что-то большее… А Джулия Траонт… Она была истинным совершенством – хрупким и тонким изделием, созданным из самого прочного камня, который только можно представить… Из эльфийского хрусталя. Тонкая статуэтка, до которой и дотронуться – святотатство. А Эйбис, пожалуй, тот ещё безбожник, раз смеет делать это.

– Зачем ты делаешь это? – спрашивает герцогиня Траонт немного грустно. – Зачем, Эйбис?

Вейча никак не может понять этой грусти в её голосе. Разве она сама не чувствовала себя достойной этого или… эта мысль заставляет сердце Эйбиса трепетать от ужаса… Быть может, леди Джулия не желала того, чтобы кто-то осквернял её своими прикосновениями? Он почти испуганно поднимает на неё глаза. Нет, в её взгляде никакого недовольства или раздражения нет. Лишь какая-то усталость… Но если она устала – ведь нужно просто помочь ей расслабиться, ведь так? Это больше, чем его обязанность. Это его долг перед ней – помогать ей любыми способами, которые могут пригодиться.

– Кто-то же должен это делать… – шепчет Эйбис, улыбаясь.

Кто-то же должен целовать ваши руки, ваши ноги, ваши пальцы, хочется сказать ему…

И всё же, он ничего не говорит.

Комментарий к II. Глава тридцать девятая. Право рождения.

Lana Del Rey – Young and Beatiful

peu caprice – маленькие прихоти

outrageusement – возмутительно

Какая-то очень странная глава, но ладно

========== II. Глава сороковая. Боль. ==========

В вечернем эфире вчера показали твой фильм

О людях, попавших в шторм,

О чувствах, лишённых глаз.

Друзья и соседи смеялись и плакали сильно,

И думали, это про них,

Не зная, что это про нас.

Я так удивилась, когда ты сказал в интервью,

Что книгу мою прочитал,

И так ею был потрясён,

Что взял за основу сценария книгу мою.

Жаль не ты её написал,

Ведь видел такой же сон.

Так вышло, бестселлером стал мой мучительный труд,

Хотя есть много других,

Не менее странных книг.

В моих персонажах все люди себя узнают,

Хотя я писала про нас,

Все думают, это про них.

Приходится мне иногда отвечать на вопрос:

Откуда такие мысли,

Столько странных сюжетных линий?

Всегда отвечаю, что всё банально и просто

В моей монотонной жизни,

Но я люблю смотреть фильмы.

Я спрячу твой образ, вытерев пыль,

Поглубже, подальше,

За фотоальбомами, письмами, книгами.

За чёрно-белым пейзажем,

Где деревья, туманы и льдины

Вплетены в паутину мостов.

Отношения эти как нить паутины,

Язык – ни жестов ни слов.

А ведь каждый из нас мог нормальным бы быть человеком.

Хорошо, что не вышло так,

И что мы такие как есть.

Сегодня купила кассету с одним саундтреком,

И весь вечер в наушниках

Слушала песни

О людях, попавших в шторм,

Связанных в лодке бумажной,

О волосах, не любивших шпилек,

О слабости злой и бесстрашной.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю