Текст книги "Море опалённое свободой (СИ)"

Автор книги: Dtxyj

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 50 страниц)

– Данки, – пробормотал Хэнги, стараясь совладать со своим рассудком. Да, секса у них не было ровно семь дней. Иренди вынужден был отбыть на шестеро суток на материк. И теперь организм, неожиданно соскучившись за ласками, взывал о сострадании. Хэнги удивлялся себе, раздражался и не мог противиться Данки… – Уходи.

– Боже, Хэнги, как ты жесток. Я пришёл к тебе, чтобы снять напряжение, чтобы утолить свой голод. Где это видано, чтобы раб, так обращался со своим господином?! Или может, ты хочешь раздвинуть ножки своему сыночку?

– Заткнись! – рявкнул Иренди и сделал шаг в сторону Данки. Злость поднялась быстро, так же, как отступило негодование. Но в следующую минуту переросла во что-то иное. Муар откинулся спиной на косяк и, высвободив полы блузы из-под пояса брюк, скользнул ладонью под неё, лаская свою грудь.

– Хочу сказать тебе, Хэнги, ты дерьмовый папашка. Взрастить такого ублюдка, надо постараться. Но, если ты сейчас трахнешь меня, то быть может, я изменю своё мнение и о тебе, как об отце, и о твоём ничтожестве.

– Ты мне ставишь условие? – вырвалось нервное у Иренди.

– Я тебе предлагаю трахнуть меня, – холодно и грубо сказал Данки. – Или я пойду искать утешения у других ублюдков.

И Муар стянул свою блузу, швырнул её в адмирала, в тот момент терпение покинуло Хэнги. Он ринулся на юношу, схватил его за руку и, протянув несколько метров за собой, бросил на кровать. Рванул мундир, отбросил быстрым движением рапиру и ремень. Открепил подтяжки. За это время пока он раздевался, снимал штаны и юноша. Но не успел, лишь стянул до колен. Потому, как потратил время на сапоги. Адмирал прыгнул на кровать, схватил его запястья и насильно стянул подтяжками, перевернул парня на живот. Потом привязал подтяжки к изголовью кровати и схватился за свою рапиру. Дёрнул её из ножен, и тонкий клинок оказался на плече юноши. Кончик оружия скользнул в миллиметре от щеки и вонзился в подушку.

– Кажется, ты угрожал моему сыну своей рапирой, кадет Муар, – прохрипел Иренди, глядя на него своими горящими глазами. – Это не позволительно по отношению к моей фамилии, Дан-ки.

Юноша ничего не ответил. Повернул голову, выворачивая её, чтобы смерить взглядом своего палача и, с какой-то похотливой жаждой высунув язык, скользнул по клинку рапиры, оставляя влажный след.

– Хочешь так полизать? – надменно спросил адмирал, но и тогда Данки не ответил. Он лишь слегка приподнял свою оголённую попу, словно призывая партнёра к действиям. Хэнги хмыкнул, оскалился и, выдернув из подушки кончик оружия, размахнулся и опустил его на сочные ягодицы Муар. Данки вскрикнул, Иренди надменно нахмурился. Провёл клинком по внутренней стороне бедра, коснулся холодной сталью яичек.

– Похотливая сука, – прошептал мужчина, в этот момент напрочь забыв и о сыне, и о произошедшем. В голове звенела только одна мысль, Данки нужно наказать. А за что, уже не было так важно.

Он взмахнул ещё раз рапирой, только на этот раз легче. Она оставила ещё один, менее заметный росчерк на попе Данки. Он не вскрикнул, закусил шёлк подушки, задышал часто и снова клинок скользнул между его ног. Он коснулся нежной кожи бедра, потом скользнул по набухающему члену. Слегка прижал яички, Муар дёрнулся, попытался свести ноги. Рапира резко взлетела вверх и снова опустилась плашмя на ягодицы.

Потом Хэнги отбросил оружие, расстегнул пуговки на своих штанах. Стянул резко с ног штаны Данки, приподнял его ягодицы, развёл их и резко, без смазки и разработки вошёл в дрожащую дырочку. Муар от боли застонал в подушку, на глаза навернулись слёзы, дырочка дрогнула, сжала колечко мышц. Член юноши слегка опал, но когда Хэнги начал двигаться, вновь встал. Иренди схватился за него, грубо начал ласкать, покусывать ушные раковины, хрипеть в затылок юноши и с ожесточением двигаться, словно этот безудержный секс был последним в его жизни.

За окном была глухая и тёмная ночь, вечер нагнал тучи, и море начало волноваться, поднимая выше волны. Иренди, сидя на краю кровати, курил и снова проваливался в тревожные мысли. На другом конце «ипподрома» спал Данки. Весь закусанный, зацелованный, облизанный. На попе были чёткие росчерки от рапиры, на которую сейчас Хэнги смотреть не мог. Решил её поменять, хотя она так ему нравилась. Пусть и парадная, не боевая, но лёгкая и, кажется, кем-то подаренная. Но от воспоминаний того, что он делал, сводило желудок, и если он оставит при себе это оружие, оно будет постоянно напоминать ему об этой ночи.

– Оставь его, – вдруг прозвучало в тишине и в темноте сдавленное и сонное. Иренди слегка дрогнул, рука с сигаретой остановилась у рта. Но адмирал так и не обернулся. Смотрел в высокое окно и чувствовал, как раздражение накатывается такой же волною, что были за стеклом. – Оставь Цурбуса в тюрьме до выхода в море.

– Пришёл просить за своего друга? – в тон Муар ответил Хэнги и затянулся.

– Что за глупость, – фыркнули за спиной. Послышался шорох. Данки сполз с кровати и принялся одеваться. – Так будет лучше для тебя, твоего сына и для Цурбуса в частности.

– Твоего мнения я не спрашивал.

– Но я рад, что ты его выслушал, – отозвался Муар, и Иренди показалось, что он сейчас улыбается. Улыбается своей надменной и высокомерной ухмылкой. – Вот чёрт, шторм налетел, а я, как всегда, без зонта, – буркнул обыденно юноша, натягивая штаны.

Иренди молчал. Не поворачивался. Вдруг стало стыдно. Стыдно за своё поведение, за секс в частности и за то, что свои годы за спиной подчинялся какому-то сопляку. Нет, от последнего было противно. Хотелось выть, рвать, метать, а лучше всего избавиться от давления этого молодого человека. Он реально сводил Хэнги с ума.

– Ай, – послышалось сдавленное за спиной и, вдавливая бычок в пепельницу, которую держал во второй руке, адмирал всё же обернулся. Данки держась за ягодицы, на которые уже натянул штаны, продвигался к двери, где оставил блузу, камзол и галстук-бант. – Так ты мне одолжишь зонт или нет?

Хэнги на секунду замер с открытым ртом, потом отвернулся от созерцания юноши и снова уставился в окно.

– Нет, – получилось так по-детски, что самому стало тошно. Схватил со стола пачку с сигаретами и снова закурил.

Данки хмыкнул, быстро оделся и, послав воздушный поцелуй спине Иренди, вышел прочь. Хэнги остался один.

Данки прав. Именно об этом адмирал и думал. Думал о том, чтобы оставить Цурбуса в тюрьме до выхода групп пятого курса в море. Таким образом, он как бы накажет Бахму, избавит его от издевательств и насмешек со стороны Лорени, и, конечно же, оградит любимого сыночка от стрессов и ошибок, о которых он потом со временем будет очень сильно жалеть. Теперь эта проблема казалась не такой насущной, но за ней всё ещё высилась другая. Более мрачная и страшная.

====== 5 глава Кнут ======

Цурбуса поместили в одноместную, маленькую камеру. Стальная решетка с толстыми прутьями, громыхая, упала сверху, отделив его от всего остального мира. И как только шаги охранников стихли, юноша упал на жёсткие нары лицом вниз. Накрыв голову руками, он судорожно вздохнул и дал волю слезам. Вот же, чёрт, все четыре года, всё к чему он стремился, теперь коту под хвост. Сам разрушил, не стерпел, не промолчал! Признался в том, что гей! Навлёк на себя беду. Теперь уже ничего не исправить, теперь осталось только ждать смерти.

И Цурбус действительно её ждал. В камере было темно, лишь лёгкий свет от единственной лампочки проникал между прутьев решётки, но и это не спасало от губительной и мрачной темноты. В маленькой комнатенке были лишь нары и дыра для опорожнения в полу. Ни стола, ни умывальника. Да, Цурбусу, вроде как, по началу и наплевать было на это. Он до следующего утра сидел на нарах, согнув ноги в коленях и подтянув их к груди. Где-то далеко, в затемнённом уголке подсознания теплилась мысль, что, наконец, он сделал то, что давно надо было сделать. Дал отпор Лорени, показал ему свою злость и ненависть, посмеялся над ним, как смеялся он все четыре года.

Но после такого можно было спокойно распрощаться с дальнейшей карьерой, с морем и со свободой в частности. Может, надо было перевестись в другую Академию? Но переводы осуществляют поручители, то есть преподаватели и сам директор учебного заведения. Увы, такой поддержки в Академии Королевы Вуулла он не имел. Потому и сидел здесь, терпел, скрипел зубами и тихо ненавидел своего обидчика.

Противоречивые чувства раздирали Цурбуса изнутри, и он, в попытке собрать подёрнутые хаосом мысли в единый клубок, так и встретил рассвет. Правда, в этой камере его он не увидел. Затем решётка слегка приподнялась, и в щель худосочный, но длинный тюремщик почти кинул миску с похлёбкой, плесневелый кусок хлеба и кружку плесневелой воды. Ничего не говоря, он опустил решётку и ушёл прочь. Цурбус лишь на мгновение задержал взгляд на миске, покривился и, откинувшись на холодную стену, прикрыл глаза.

Есть не хотелось. Да и к чему есть? Смерть всё равно не за горами. Адмирал Иренди либо сошлёт его обратно в царство, откуда он сбежал. Либо вздёрнет на виселице, за то, что посмел прикоснуться к его обожаемому сыночку. Так к чему набивать пустой желудок всякой отравой, когда можно заморить себя голодом и самому выбрать смерть? Пять-семь дней и здравствуй… мама.

В полдень за ним пришли. Три тюремщика грубой рукой сорвали его с нар, вытолкали в коридор и, сковав запястья кандалами за спиной, толчками, повели его прочь. Гонимый грубостью и порой даже ударами, Бахму взобрался по лестнице, иногда спотыкаясь. Оказавшись в другом коридоре, он прошёл несколько метров, и его заставили свернуть направо. Потом ещё шагов восемь и он оказался перед дверью. Створка открылась под давлением руки одного из тюремщиков, и Бахму втолкнули в комнату, залитую солнечным, ярким светом.

– Цурбус Бахму Джан Гур, – протянул противный, хриплый голос. Юноша выпрямился, окинул взглядом маленькую, душную комнатёнку. Она была заставлена: столами – три штуки, стульями – восемь штук и узкой кроватью – одна штука. Было видно сразу, что здесь обитал явно не чистоплотный человек. Постель скомкана и грязна, на столах папки с бумагами, карты, тарелки, кружки, бутылки, остатки пищи и много ещё чего. Цурбус в подробности не стал вдаваться. За центральным столом восседал толстый дядька, заросший многодневной щетиной. Выглядел он так же, как и эта комната, грязный, сальный, вонючий, противный. Цурбус сделал большое усилие, чтобы не скривиться от отвращения.

– Добро пожаловать в мою тюрьму, отродие пирата, – проговорил он, раскидывая в стороны руки. Позёр, конченый ублюдок и, надо предполагать, главный надсмотрщик тюрьмы или просто её начальник. А ещё он был слегка поддатый, но явно соображающий, что делает и зачем это делает.

– Моё почтение, – коротко отозвался Цурбус, нахмурился. Запахло чем-то отвратительно «жареным».

– Говорят, ты посмел своими гнилыми руками коснуться нашего глубоко уважаемого господина Лорени Иренди? – спросил надсмотрщик, отламывая от жареной птицы кусок мяса. – А ещё говорят, что ты грязный пидорас, и лапал своими вонючими руками юного господина Яфси.

– Много чего говорят, – равнодушно дёрнул плечами юноша, чувствуя какую-то опустошённость. – Например, я слышал, что у главного надсмотрщика тюрьмы есть особая карта на проституток борделя мадам Моски.

– Э? – скривился мужчина, так и не донеся до рта огромный кусок жареного мяса. Он посмотрел внимательно на юношу, потом тяжело засопел, плотно сжав губы. На этот раз его лицо перекосило так, что можно было бы посмеяться над этой отвратительной маской, если бы не положение в котором они все находились. Но тюремщики, стоявшие сзади Цурбуса, несколько раз стукнули Бахму кулаками по телу. Юноша согнулся от боли, сжал плотно зубы, чтобы не застонать. Опустился на колени, но его тут же вздёрнули на ноги.

– Ублюдок, – зашипел начальник, шлёпнул кусок обратно в большую тарелку и, стянув салфетку с груди, принялся ею вытирать жирные руки. – Как ты посмел опорочить моё доброе имя и имя клуба мадам Моски, уважаемой сестры адмирала Иренди?

Да, подумал Цурбус, приходя в себя. Сестра адмирала и директора Академии может держать бордель прикрытый добрым именем клуба, а вот геям места в этом мире не было. Как и то, что в четырнадцать лет выходить замуж и жениться не воспротивлялось, а вот иметь секс на стороне в этом возрасте каралось тюрьмой, либо хорошей взбучкой. Ну, и где же справедливость? Хотя, многие носители справедливости сами же эти законы и преступали.

– Сейчас я научу тебя манерам, ублюдок, – пока говорил, начальник вставал из-за стола и медленно выплывал, огибая его и постоянно ударяясь об углы. – Ты будешь умолять меня дать тебе шанс упасть в мои ноги и в ноги мадам Моски, чтобы вымолить прощение за свои слова. Будешь умолять меня дать тебе шанс вылизать ноги господина Лорени Иренди и быть вечным его рабом.

Начальник подошёл вплотную к Цурбусу, который уже пришёл в себя от ударов, правда, тело ещё болело. Грязная, с остатками жира рука схватилась за подбородок юноши и, сильно сжав его, немного покрутила. Лицо надсмотрщика перекосилось от гнева. Цурбус не собирался перед ним преклоняться. Он был горд, к тому же этот жирный урод не был тем, перед кем стоило опускать свою гордую спину, приклонять колени.

– Уведите его на крышу, – велел он тюремщикам, и те, резко схватив юношу за руки, вытолкнули его в коридор.

Минут пять с помощью толчков, пинков и ударов – конечно, без них Цурбус просто не смог бы передвигаться – они шли по коридорам, лестницам, потом перешли по небольшой площадке или комнате. Толкнув узкую дверь, вытолкнули Бахму на крышу здания, и Цурбус с какой-то грустной радостью подставил лицо лучам пылающего в небе солнца.

Крыша была довольно просторной, плоской, покрытая рифленым настилом. Лучи, сталкиваясь с этим покрытием, преломлялись, отражаясь от поверхности. Настил плавился, чуть ли не дымился, исходил лёгким паром, дышать которым было тяжело. Здесь Цурбус поморщился, потому что уже точно знал, что его ждёт. В центре крыши стояли колодки и столбы, к которым его и подвели, вернее протолкали.

Сняли с запястий кандалы, чтобы приковать уже другими к столбам. Ноги установили в колодки-подставки, предварительно сняв сапоги. Китель и рубашка тоже полетели в сторону, тюремщики скривились от лёгкого запаха личинок ракушек, который всё ещё присутствовал в одежде Бахму и на его теле. Через пять минут Цурбус оказался по пояс обнажённым. Его ноги были расставлены на ширине плеч. Руки разведены в стороны. Прикованы к столбам и колодкам-подставкам. В поле зрения показался надсмотрщик. В руках у него Цурбус приметил кнут, который он с наслаждением сматывал в небольшое кольцо.

– Сейчас, пожалуй, мы и начнём учёбу. Кха, – вырвалось из его глотки, кажется, у него вдруг появилась идея. – Точно. Вместо Академии – тюрьма. Вместо аудиторий – тебе крыша. Вместо преподавателей – я. Вместо лекций – мой стиль общения.

Кнут зашелестел, раскручиваясь. Потом запел, рассекая влажный, плавкий воздух. И вот он достиг тела Цурбуса и впился в его живот, потом тут же прошёлся по груди, ещё раз по животу, спустился на ноги. И даже коснулся лобка. Бахму дёрнулся, открыл рот, хватая воздух, обжигая себе лёгкие его кипятком. Дышать было тяжело, кричать в таком положении трудно. Но всё же кнут вырвал сдавленный хрип, потом ещё один. А начальник переместился за спину, и во всю, ещё посмеиваясь вместе с тюремщиками, полосовал обнажённую спину, ягодицы, ноги…

От стонов Цурбус перешёл на крики, а потом и совсем замолчал, лишь хрипло издавая какие-то нечленораздельные звуки. В глазах поплыло, но вовсе не из-за воздуха. Всё его тело стало болью, всё естество кричало, корчилось в судорогах, молило небо и богов, чтобы они бросили сознание в кромешную тьму. Но этого не произошло. Зато, начальник прекратил свои пытки, обошёл его, сделав несколько кругов и потом схватив за шёлк волос, вздёрнул голову вверх. Цурбус был выше надсмотрщика на голову, но начальнику это не мешало смотреть на Бахму, как слону на мошку.

– Ну, как, пиратский отбросок? – зашипел он сквозь зубы, довольно скалясь. – Нравятся мои лекции, мой способ общения?

Цурбус ничего не ответил. Во-первых, просто не мог, сил не было на слова. Кнут выбил всё, что было в его тщедушном теле. Хотя, невзирая на худобу, сил в Бахму было уж точно побольше, чем у этого жирдяя. Во-вторых, даже если бы и мог сказать слово, всё равно бы промолчал. Такому уроду отвечать не хотелось. С ним вообще разговаривать было выше достоинства для Цурбуса. Тварь, она даже через тысячу лет тварью и останется, вот какое мнение у Бахму было о начальнике тюрьмы.

Надсмотрщик же расценил молчание Цурбуса по первому признаку. Выбил из пиратского ублюдка все силы – вот и молчит. Но ответа всё же начальник ждал, вернее, хотел послушать мычание, попытку несчастного сложить звуки в слова, а слова в предложения. Поэтому он, сделав шаг назад, со всей силы ударил Цурбуса рукоятью кнута по лицу, оставив на красивой, загорелой щеке кровавый росчерк. Но и тогда Бахму не проронил ни слова. Выплюнул кровавый сгусток, потом слизал пену с губ.

– Отвечай, паскуда, когда тебя спрашивают! – вдруг зарычал в приступе гнева начальник и снова ударил Цурбуса рукоятью по лицу. Бахму молчал, молчал и тогда, когда последовал третий и четвёртый удары. А потом, заскрипев зубами, мужчина ещё раз опустил кнут на его грудь и, плюнув ему в лицо, ушёл прочь, прихватив с собой и тюремщиков. Цурбус остался на крыше под лучами палящего солнца один. Под ногами исходил паром настил, и Бахму казалось, что он заживо жарится.

К концу дня, когда солнце уже заходило за горизонт, надсмотрщик вернулся, правда, один. В одной руке он держал кубок с вином, в другой ножку жареной птицы. Мужчина был изрядно пьян, однако, на рук своих деяние смотрел трезвым взглядом.

Цурбус был там, где он его и оставил. Ещё бы, куда ж ему бежать, если он прикован к столбам. Нещадное солнце сделало своё коварное дело. Кровь засохла, иссушила губы и кожу. Пары от настила заставили Цурбуса тяжело дышать, хватать ртом воздух, которого ему не доставало. В туалет Бахму не мог никуда отлучиться, потому позорно помочился в штаны. Не потому, что терпеть не мог, а потому, что тело было слабым. Надзиратель над ним посмеялся, вылил остатки вина на голову и, ещё раз плюнув на арестанта, развернувшись, ушёл прочь.

Как только солнце зашло за горизонт, потянуло приятной прохладой. Цурбус, который перед приходом начальника провалился в спасительный мрак, вырвавшись из него, застонал, понимая, что ночью в таком состоянии тоже будет не легко. Почему? Да потому, что на свет божий выползает ночная мошкара. Они питаются кровью, и точно не пролетят мимо окровавленного Цурбуса, пусть даже и кровь уже успела засохнуть.

Так и получилось. Мошки налетели, как только темнота накрыла эту часть мира. Прохлада была приятная, но хотелось пить и есть. Цурбус терпел и уж точно знал, что никогда не попросит живительную влагу у надсмотрщика. Лучше гордо умрёт, что собственно он и хотел сделать до того, как его выволокли на крышу.

В свете уличных фонарей отчётливо были видны маленькие тучки стаек, стремительно спешащих на зов природы. Они учуяли кровь и теперь спешили насладиться трапезой. Боль от кнута, разлетевшаяся по всему телу, до сих пор будоражила рассудок и делала организм слабым. Цурбусу казалось, что он один большой сгусток боли и мук всего человечества. Но когда налетели на него мошки, ему стало казаться, что он не сгусток, а вся вселенная, которая вынуждена принимать страдания всех живых организмов десятков галактик.

Мошки вгрызались своими тонкими носиками в раны от кнута, проникали дальше и, добираясь до заветной крови, пили её. Укус был больным, жарким, раздражающим. Так и хотелось шлёпнуть ладонью по тому месту, где он был, а затем растереть его, унять боль и жжение. Но руки были скованы. И всё, что Цурбус мог, это мотать головой, мычать, ругаться на всех, кто существовал в этом мире, проклинать в голос надсмотрщика, Лорени и самого адмирала Иренди.

К утру Бахму просто провалился в обморок. Весь искусанный и выпитый чуть ли не до дна, так как мошкара облепила его с головы до ног, Цурбус повис на цепях. Когда по телу заплясали первые лучики солнца, мошкара уже к тому моменту покинула его тело, вернувшись в свои укромные уголки, довольно уснула.

Начальник появился через час. Сонно потягиваясь, он осмотрел тело Цурбуса. Раны были воспалены, тело покрыто волдырями от укусов, на лицо было страшно смотреть. Но такая картина радовала глаз надсмотрщика. Он довольно хрюкнул, хлопнул несколько раз Цурбуса по щекам. Тот застонал, возвращаясь к действительности. Некоторое время пытался сфокусировать своё зрение. Тошнило от малокровия, от боли и от желания прикончить носителя этой страшной и противной морды.

– Ну, что, пидорас, – начал начальник с оскорблений, вместо доброго утра. – Как ночка? Смотрю, весело тебе тут было.

И заржал, как лошадь, даже не понимая, что в этот момент выглядит откровенно по-свински. Цурбус сглотнул, в попытке промочить сухое горло, но, конечно же, ничего не ответил. Солнце ещё не совсем встало, однако, уже палило своими лучами, и Бахму не мог понять, то ли от него ему так жарко и плохо, то ли тело уже перенасытилось болью. Перед глазами всё плыло, как бы он не пытался нормализовать фокус зрения. В голове стоял туман, хотелось спать и не слушать противный скрежет ненавистного голоса.

Начальник после своего ржания ушёл, и Цурбус, прикрыв глаза, провалился в какую-то дрёму, где его взору предстал ещё более ненавистный Лорени. Бахму от неожиданности дёрнул головой, моргнул и снова увидел перед собой начальника. Странно, он же ушёл, как здесь очутился? Неужели дрёма Цурбуса была такой долгой и надсмотрщик успел вернуться? Или сам приход начальника был бредом? Или сейчас он видит бред?

Когда Цурбуса окатило спасительной водой, он осознал, что стоявший перед ним надсмотрщик не бред. На мгновение он порадовался живительной влаге, а потом застонал про себя. Она была солёная, воняла какими-то рыбьими отходами. Плюс ко всему по телу Бахму опять заплясал язык кнута. На этот раз он разрывал воспалённую укусами кожу, рвал засохшие кровавые росчерки вчерашнего избиения, проникал в уже застывшие и чуть затянувшиеся следы от прежних ударов. Цурбус не выдержал, застонал, потом закричал, захрипел. Из глаз ринулись слёзы, и он готов был уже попросить пощады, не бить его больное тело, но прикусил язык. Никогда, даже если мир будет рушиться, он никогда не попросит это ничтожество о спасении. Никогда не переступит через свою гордость! Никогда!!!

После шестого удара, Цурбус провалился в темноту, снова повиснув на цепях. Начальник, гогоча, сделал ещё пару ударов и ушёл с крыши, понимая, что до вечера парень навряд ли доживёт.

И снова солнце палило беспощадно, сжигало своими лучами не только кожу, но и душу, проникало внутрь, достигая сердца. Лишь один раз Цурбус вырвался из забытья, когда ему на голову села птица. Она странно пророкотала, стукнулась несколько раз клювом о его волосы. Проглотила несколько запутавшихся в шёлке волос мошек. Бахму очнулся, застонал, дёрнул головой, и птица, взмахнув чёрными с красными перьями крыльями, устремилась недовольно гогоча в небесную высь.

Зрение расплывалось, дыхание было тяжёлым и хриплым. Цурбусу не хватало воздуха. Губы потрескались, во рту было так сухо, что даже литр воды не помог бы промочить его. Тело болело, кричало, разрывалось на кусочки. Раны болели, засохшая кровь стягивала стеночки следов от кнута. На живых участках кожи появлялись новые волдыри от укусов мошек, те, что в своё время не вылезли. Солёная вода, впитавшись в кожу и раны, причиняла не меньше боли. Цурбус осознал, прибывая на краюшке сознания, что долго он не протянет. Радовался ли он такому исходу событий или страдал, кто скажет. Но из горла вырвался лёгкий хрип, уголки губ дрогнули в подобие усмешки, и Цурбус провалился в спасительный мрак, так и не осознав, что его маленькая и короткая жизнь, возможно, подошла к концу.

Хэнги, уйдя полностью в свои дела, на два дня забыл о Цурбусе и Лорени. При этом он чётко отдал утром следующего дня приказ, после того, как Бахму арестовали, пока что держать кадета взаперти. Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, он вошёл в свой кабинет уставший, как чёрт, и, завалившись на стул, разулся, закинув ноги на стол. Оттянув галстук-бант, он откинулся назад и прикрыл глаза. Тут-то и вспомнил адмирал о том, что Бахму находится в тюрьме и надо бы его проведать, поговорить, объяснить… Ну, просто выполнить долг директора.

То, что он увидел на крыше тюрьмы, его повергло не в шок, а окатило волной злости. Он схватил, стоявшего рядом надсмотрщика, который уже к вечеру изрядно поднабрался, и так тряхнул его, что тот вмиг протрезвел.

– Снять! – орал Хэнги в лицо несчастному. – Немедленно снять!

Потом, отбросив его в сторону, повернулся к замершим трём тюремщикам и, прожигая их своими гневными глазами, процедил.

– Немедленно снимите его и отнесите в лазарет. Быстро!!!

И тюремщики, обгоняя друг друга, подбежали к чуть дышащему Цурбусу, сняли его очень осторожно с цепей. Кто-то заботливо, словно мамочка, накрыл его кителем, хотя совсем недавно нещадно погоняли его пинками, тычками и оплеухами. Иренди повернулся к дрожащему начальнику, который, упав на колени, что-то жалобно бормотал. Видел бы его сейчас Цурбус. И этот человек говорил, что заставит Бахму ползать в ногах Лорени и Моски Иренди и выпрашивать у них прощение. Вот где и в чём кроется человеческая сущность. Тот, кто принижается, сам принижает, тот кто сражается, заставляет сражаться других.

– Уволен, – процедил адмирал, в бешенстве сжимая кулаки. – Уволен по статье! Убирайся с глаз долой, чтобы я больше никогда тебя здесь не видел!!!

Хэнги шёл следом за тюремщиками, нёсшими почти безжизненного Цурбуса, и кусал губы. Вот же ж, геморрой, если Бахму здесь загнётся, у него точно будут неприятности. Очень большие неприятности. А их Иренди не хотел. Потому что, если они будут, то его вздёрнут на виселице, а его сын пойдёт по миру с протянутой рукой! Чёрт бы побрал этого алкаша. Давно же хотел его убрать, так нет, всё жалел. Детки у него и больная жена…

В лазарет они попали только через пятнадцать минут. При появлении тюремщиков, нёсших Цурбуса, и Иренди, который переступил порог санитарки, врач в следующий миг вскочил со стула, отбросил порножурнал и принялся хлопотать над раненым. Некоторое время Хэнги наблюдал эту картину, потом спокойно присел на стул, на котором недавно сидел врач, и, раздражённо дёргая ногой, принялся листать журнальчик, быстро пробегая глазами по обнажённым женским грудям, попкам… кхм…и кхм… Короче, таким образом, он дал понять, что останется здесь надолго.

– Хочу сразу предупредить, – холодным тоном, продолжая бегать глазами по страницам журнала, проговорил адмирал. – Если этот человек умрёт, вы отправитесь следом за ним.

Хотел ещё что-то сказать, но, если честно, одного его вальяжного вида в лазарете было достаточно, чтобы и врач и тюремщики, и вбежавший в кабинет медбрат, тут же ринулись «вылизывать» и реанимировать бедного Цурбуса. Но не досказал Иренди по другому поводу. Его взгляд наткнулся на шикарную брюнеточку. Грудь у неё была – во! Попка – да!! И восседала она сверху на каком-то – кхм… Открывала рот в томной истоме, видно уж слишком ей было хорошо. Но не это взволновало Иренди. Его взволновало то, что брюнеточка была чем-то похожа на Данки. Такие же глаза, такой же цвет волос и, как показалось Хэнги, такие же губы… Он со злостью отбросил журнал, и это подогрело азарт несчастных, хлопотавших над израненным юношей.

Отмыв его, обработав раны, влив в Бахму не одну капельницу и зашив некоторые следы от кнута, через шесть часов и врач, и тюремщики, и медбрат присели покурить. Адмирал, сидя на стуле, подперев щеку рукой, спал, и его сон уж никак и никто не хотел тревожить. Подойдя к окольцованному нитями капельниц Бахму, врач ещё раз перепроверил бутылочки с лекарством, потом довольно кивнул. Будет жить.

====== 6 глава Правда ======

Лорени был доволен. Доволен тем, что Цурбус заперт в тюрьме, что никто не нервировал его своим отвратительным присутствием. Доволен тем, в этом Лорени был уверен, что Бахму сгниёт заживо в одиночной камере. И всё же, что-то всё равно не давало ему покоя. Где-то в глубине души он был уверен, что ещё встретится с Цурбусом, и это будет очень и очень скоро. Но решительно отметая эти мысли, Лорени продолжал верить в то, что Бахму так и останется в тюрьме.

В наслаждении ему помогали друзья, которые поддерживали и одобряли его поведение, и в тот же момент возвращали его к неприятным воспоминаниям. Но Ло попросил, чтобы они ему не напоминали об этом. Хотя новенький, словно не слыша просьбы Иренди, нет-нет, да и ляпнет что-нибудь про те моменты. Правда, тут же начинал смеяться или восхищаться в очередной раз Лорени, но странное чувство, которое охватывало в тот момент Иренди, как червячок въедалось в сознание и душу.

Помогали и три сестрички в клубе Моски. Они холили и лелеяли, целовали и вылизывали «сладенького Ло» и всё время мурлыкали, что он самый лучший, самый красивый – здесь, конечно, Лорени снова дёргался от неприятных воспоминаний. Слова Бахму о том, что он урод, так и продолжали звучать в голове, вытесняя даже ласковое и нежное мурчание сестричек.

Но в противовес сёстрам был неустанный Данки. Как ни странно, Муар ничего не делал. Не разговаривал с ним, не обращал на себя излишнее внимание. Продолжал на лекциях спать, на фехтовании махать рапирой или саблей и быть всё тем же особняком, которым был все четыре года. Но атмосферу Данки накалял. Каждый день, когда начинались лекции, он спрашивал у преподавателей, как поживает Цурбус, как его кормят и можно ли к нему на свиданку? Эти вопросы были настоящей насмешкой, от которой и преподаватели, и Лорени приходили в бешенство.

– Может, мы поможем, кадету Муар, свидеться с его другом? – на пятый день, после ареста Бахму, на вопрос Данки, как дела у Цурбуса, проговорил Лорени, вместо преподавателя. – Выделим ему комнатку рядом с комнаткой пиратского ублюдка.

Данки сидел на своём месте, вальяжно закинув одну руку на спинку лавки, другую положив на столешницу. Он даже не соизволил обернуться и ухом не повёл, что услышал Лорени. Иренди это, конечно же, разозлило. Как впрочем, и молодого преподавателя.

– Он находится в лазарете, – самодовольно ответил мужчина, забыв, что ему говорили помалкивать на этот счёт.