Текст книги "Море опалённое свободой (СИ)"

Автор книги: Dtxyj

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 50 страниц)

– Патруль, – выдохнул Данки, не садясь, а падая. На теле Муар проступали тоже следы от корней раковин. – Нам просто повезло.

Тяжело дыша, рядом повалились Лорени и Цурбус. Иренди не мог сосредоточиться на окружавшей его реальности, перед глазами то и дело стоял плывущий впереди Цурбус и жаркий поцелуй под водой. Что за напасть!

– Лорени! – послышался знакомый голос, парни вздрогнули, посмотрели в сторону зовущего. По морской дорожке быстрым ходом плыла шлюпка, и на носу её восседал адмирал, и даже через расстояние было отчетливо видно насколько зло выражение его лица.

Хэнги был и зол, и рад. Он быстро сгрузил юношей в шлюпку и прямым ходом пошёл в порт, оставив и контрабандистов, и патруль на небольшом, но боевом дирижабле, зависшем над морем. Пока плыли, он молчал, ничего не говорил, но вид Лорени и Данки его ни капельки не успокоил. У сына на лице и шее были странные следы. Данки оказался ранен, следы на шее были не лучше, чем у Лорени. На их телах были многочисленные порезы и ушибы. Цурбус был вроде живее всех, хотя и он выглядел не лучше.

– Это что? – спросил требовательно Хэнги.

– Это корни ракушек, – пришлось ответить Цурбусу, потому что Лорени прибывал в странном смятении, а Данки просто отвернул лицо в сторону, чтобы не смотреть на адмирала. На данный момент этот человек его раздражал, хотя прижаться к нему всё же хотелось. – Они оставляют вот такие следы. Я читал об этом в книге по Жемчужному морю ещё в Ансэрит, – зачем-то добавил Бахму.

– Понятно, – буркнул Иренди-старший. – А это что?

Цурбус икнул про себя. Директор указывал на следы от гноя призрака. Что ответить, Бахму не знал, но врать он не хотел.

– Это призрак, – всё же пришлось сказать. – Лорени посмотрел ему в глаза, и тот сразу же заразил его своим вирусом. После гноя призраков остаются такие следы, но они скоро сойдут, как и следы от корней ракушек.

Чем больше Цурбус говорил, тем страшнее ему было. Он ещё никогда не видел адмирала таким пугающе злым.

– Я уже взрослый! – вдруг выкрикнул Лорени, обратив на отца внимание. – Ты чего злишься?!

– Потому что ты мой сын, вот и злюсь, – вдруг вспылил Иренди-старший, но тут же прикусил язык и слегка отвернулся, тем самым говоря сыну, что разговор на данный момент исчерпан. Хотя, бурлившая в груди злость продолжала вскипать с новой силой, заставляя адмирала сжимать и разжимать кулаки. Вот это сюрприз. Призрак, корни ракушек, контрабандисты… С последним надо бы разобраться. Хотя, патруль сам разберется.

Интельмаль встретил их гулом пьяных голосов, торговых площадей, криками, песнями, дружным хохотом. Впрочем, как и многочисленные порты. А ещё их встречали пограничники, патруль и сама Сальмит с Волдином. Туа, как только шлюпка подошла к пирсу, лишь перекинулся в сторонке несколькими словечками с адмиралом и отправился на «Сирену Моря». Все остальные, включая Лорени, Цурбуса и Данки, направились в портовый участок для заполнения протокола и допросных листов по делу о контрабандистах.

– Вы слишком далеко зашли, капитан Сальмит, – говорил Хэнги, когда они возвращались на пирс, где пришвартовались «Фортуна» и «Сирена Моря». Была ночь, и по порту было опасно ходить, но не в такой компании. Адмирал, два вооружённых человека, Горол и сама Сальмит. Хотя, молодые люди были уставшие и еле-еле волочили ноги.

– Хочу спросить вас, адмирал, – серьёзно, но тихо, в тон Хэнги, задала вопрос женщина. – А что вы будете делать, когда ваш сын самостоятельно отправится в море? Оно намного опаснее для капитана, нежели для простого моряка.

– Не хочу этого говорить, капитан, – сказал Хэнги, сам недовольный своим ответом. – Но когда у вас будут свои дети, тогда вы поймёте.

Сальмит плотно сжала губы. Она некоторое время смотрела в упор на профиль адмирала, потом отвернулась от него, глядя перед собой. Кивнула и раздражённо хмыкнула.

– Вы лишили меня этой радости, адмирал.

Хэнги ничего не ответил, он даже не удивился высказыванию Сальмит. Однако, задумался над её словами. А капитан тем временем, ускорив шаг, поравнялась с впереди идущим Горолом.

Когда они вышли на пирс, Хэнги посмотрел на сына, потом быстро скользнул взглядом по Данки и, ничего не говоря, направился к «Сирене Моря». С каким-то сожалением Лорени ступал на борт «Фортуны», с каким-то сожалением принимал душ, всё время поглядывая на закрытую дверь, за которой стоял Цурбус. Хотел его пригласить, вдруг загорелась идея – принять душ вместе. Но тут же отмёл её прочь, потому что стало страшно. Принимать душ вместе – это значит заниматься сексом. В последнее время с Цурбусом не получается никак по-другому. Отступила куда-то ненависть. Сошла на нет злость. Всё чаще Лорени стал засматриваться на Бахму. Поражаться его красоте, удивляться его уму, спокойствию и одиночеству.

Всё чаще Лорени стал ловить себя на мысли, что близость Цурбуса ему приятна, ведь совсем недавно он не то, что ненавидел этого человека, он презирал его за то, что тот гей. И сам стыдился того, что Бахму сделал в тот вечер, после того, как они вернулись из первого своего плавания. Что же происходит сейчас? Где его ненависть? Где его злость? Где его презрение и страх перед тем, что его сделают пидором? Где всё это? Где прежний Лорени? Кем он стал?..

Ночью они спали как убитые, после того, как заглянули ещё к Кураше, который проверил их состояние и обработал раны. А когда проснулись, за окном весело светило солнышко, чирикали птицы, словно будильник, пробуждая ото сна. Лежали в прежней позе, но удовлетворить утренний стояк так и не получилось. В дверь стукнули, они в тот же миг отлипли друг от друга, чуть не свалившись с кроватей.

Их вызывала Сальмит. Правда, перед тем, как пойти на аудиенцию к капитану, Цурбус и Лорени привели себя в порядок. Умылись, почистили зубы, побрились, одели чистые штаны, носки, начистили сапоги. Потом быстро позавтракали.

– Вот ваша очередная работа, – сказала женщина, когда они остались наедине с капитаном в кают-компании. Сюда могут заходить только офицеры, а Лорени и Цурбус были, мягко говоря, даже не моряками. Так уборщиками. Но Сальмит сама их привела сюда, значит, разрешила. – Этот жемчуг нужно перебрать по цветам. Разложить по этим шкатулкам. Стекляшки по цветам – по этим мешочкам. Работы здесь хватит на день, жемчуг надо отсеять чётко, без задоринки.

Иренди и Бахму посмотрели на стоявшие на столе шестьдесят коробочек, несколько шкатулок и сложенные в общую кучу мешочки.

– Как только вы управитесь, – на стол легло что-то знакомое и долгожданное. – То можете быть свободны. Этот ключик откроет замочек, который сковывает эти кандалы. Ну, а вот это, – на стол опустилось ещё что-то. Большая, пятилитровая бутыль с ромом. – Вам мой личный подарок в знак вашей долгожданной свободы.

====== 19 глава Сладкий ром ======

Бутылка, ключ, коробки, шкатулки, мешочки, закрывшаяся дверь за капитаном Сальмит. Снова бутылка – она просто выбивается из общего натюрморта. Ключ – к нему так и тянутся взгляды. Коробки, шкатулки, мешочки – так мимоходом, по которым только лишь скользят взгляды. И опять: ключ, бутылка, шкатулки, мешочки, коробки. Бутылка, ключ, мешочки, коробки, шкатулки... дверь. Бутылка. Ключ. Мешочки. Коробки. Шкатулки. Жемчуг!..

Молодые люди переглянулись, подняли сцепленные руки, не сговариваясь и не задумываясь, насколько они уже могли прочесть мысли друг друга. Посмотрели на тонкую, коротенькую цепочку, на широкие браслеты кандалов, потом перевели взгляд на ключ, затем на бутылку, следом на шкатулки, коробки, мешочки… Посмотрели на дверь. Наверно, Сальмит пошутила? А если нет?

Цурбус, сидевший ближе к ключику, протянул руку, взял его. Приподнял, зажав между пальцами. Посмотрели на него, как на диковинку, потом сообща кивнули. Бахму приставил его к замочной скважине. В этот момент они оба вздрогнули, хотя предлога для этого не было. Медленно повернули головы к двери, облегчённо выдохнули – она была закрыта. Снова переглянулись, Цурбус вернул на место ключ. Встали, подошли к двери, опять переглянулись, кивнули и легонько открыли её, посмотрели в образовавшуюся щель. В коридорчике никого не было. Выдохнули с облегчением, вернулись на свои места.

Немного посидели, магнитируя ключ, потом бутылку. Лорени сглотнул, ром был сладким, он это знал. Хотелось сделать глоток, но… Работа прежде всего, а значит, взгляды тут же устремились на коробочки с жемчугом, потом на шкатулки и на мешочки. Цурбус, потянувшись за коробочками, взял сразу две, одну придвинул услужливо Лорени, вторую себе. Потом расставил шкатулки, разложил мешочки, и в полной тишине они приступили к своей работе. В этот момент осознание того, что это последняя совместная работа, закралось в душу лёгкой грустью.

Лорени вновь почувствовал приступ грусти и странного давящего на грудь ощущения того, что не должно было случаться. В голове вновь появился рой вопросов, сомнения и истязания. Самобичевание, стыд, смешанный с тоской, и отчаяние, что всё закончится, и для оправдания своих чувств не останется больше причин. Но самое главное – это чувства. Что они? Какие они? Как их звать? И зачем они здесь, в этой мальчишеской, совсем ещё молодой груди? Кто виноват в том, что они появились? И что делать, чтобы их не было? А может, и не надо делать ничего? Но если не делать, то, как тогда с ними бороться? А если не бороться? Если не бороться, то, как с ними жить?

«Мне нравится… Он мне нравится, – думал Лорени, осторожно высыпая содержимое коробочки на стол и разглядывая в дневном свете, проникающим через окна, жемчуг, драгоценный, морской камешек. – Его глаза, – голубая жемчужина упала в одну из шкатулок. – Его улыбка, – перламутровая в другую. – Его волосы, – чёрная в третью. – Его голос, – белая в четвёртую. – Его прикосновения, – стекляшка розового цвета нырнула в мешочек. – Его горячее дыхание… Нравится всё, я больше в нём ничего не ненавижу, хотя вот прямо сейчас хочу сказать какую-нибудь гадость, но не могу, потому что за своё прошлое поведение, когда я говорил эти гадости, мне вдруг становится стыдно. Стыдно перед ним. Я даже в глаза не могу посмотреть, даже просто посмотреть на него. Блин, да в чём проблема?!»

А проблем было море. Лорени это знал. В глубине души он не хотел признавать того, что Цурбус ему стал нравиться. Очень сильно не хотел быть ему даже другом, ведь пиратов он всё равно ненавидел, хотя в последнее время о них даже и не думал, если не считать Чёрного моря. Быть пидором, а с Бахму это просто необратимо, это ниже мужского достоинства. Цурбус тогда над ним посмеялся, унизил, оскорбил, и ненависть Лорени была оправдана. Так почему же сейчас, вспоминая о том вечере, она не возрождается с новой силой, а наоборот перерождается в нечто иное? В странное и такое щемящее чувство?.. Лорени уже знал – чего таиться и отнекиваться? – он хотел повторить то, что произошло тогда.

За эти дни, за те утра, что они просыпались вместе в обнимку, Иренди лишний раз убедился в том, что Цурбус был нежен, ласков и требователен. Он вёл, он направлял, он словно бы защищал, подавляя своей отчуждённостью и красотой, своим одиночеством и умом, своей практичностью. В Цурбусе было много достоинств, много честности и решительности, силы и мощи. Лорени, стоя рядом с Бахму, оказывался маленьким, каким-то глупеньким и, самое главное, уродливым. В последнем Иренди был убеждён. Потому поверить в то, что Цурбус делает с ним все те вещи, а вчера вообще поцеловал, ради каких-то там возвышенных чувств было полнейшей глупостью. Бахму насмехался, как тогда, издевался и, в тот момент, когда оковы будут сняты, не посмотрит в сторону Лорени даже и на секунду.

Жёлтая стекляшка легла в мешочек. Почему-то мысль о том, что Иренди для Бахму больше не будет являться центром внимания подавляла больше, чем та, что Лорени медленно и необратимо становится пидором. Почувствовав, что совсем запутался в своих рассуждениях, он попытался отмести все посторонние мысли и сосредоточиться на жемчуге. Краем глаза он увидел, как Цурбус молча забрал перламутровую жемчужинку, положенную ранее Иренди, из кучки белого жемчуга и вложил её в кучку с перламутровыми. Вот блин, так ушёл в свои мысли, что уже не замечал куда что клал.

И всё же, некоторое время Иренди сосредоточенно перебирал жемчуг, но молчание давило и напрягало. Лорени хотелось от него бежать. Уж больно оно было раздражительным. Но Цурбус молчал, и Иренди не знал с чего начать разговор. В любое время, в любом месте и с любыми людьми он находил общие темы и нужные слова, но с Цурбусом общение так и не сложилось. Иногда, когда Лорени хотел что-то ему сказать, он открывал рот, смотрел на Бахму и тут же забывал всякие слова. Цурбус зачастую смотрел на него так, как если бы Лорени был дикой обезьянкой сидящей в вольере. Нет, обидно Иренди за это не было, просто сводило все старания на нет, приводило к румянцу и соответственно к молчанию.

Вот ещё одна странность, от которой Иренди приходил в чуть заметное удивление и от которой никак не мог избавиться. С другой стороны с Цурбусом молчать было здорово, он не заставлял говорить, не нёс всякую чушь, не пытался рассмешить глупой шуткой, в конце концов, не оскорблял…

Неожиданно в голове всплыли строки из песни, подхватив пальчиками редкого вида жемчуг – оранжевого цвета – он кинул его в пустую шкатулку и запел. Голос у Лорени был слегка хрипловатым, в тональность он не попадал, но «Морская лирика» так сильно нравилась, что не петь её было просто невозможно.

Волны стонут, ветер рвётся,

На закате сердце бьётся.

Кровь упала на ладони,

Вздох последний, выдох боли.

Мы уйдём с закатом в море,

Ты не жди, вернусь не скоро.

Ты не жди, быть может, завтра,

Я умру…

Неожиданно Цурбус схватил Иренди за плечо, грубо развернул к себе лицом, перехватил пальцами подбородок и, приподняв его, впился в губы Лорени своими губами. От неожиданности слова песни вылетели из головы, глаза широко открылись, а телом завладел жар, от которого в момент поцелуя просто невозможно было избавиться. Губы Цурбуса были жадными, грубыми, но такими горячими, что Лорени не только текст песни позабыл, а позабыл, что надо дышать. Голова закружилась, пальцы на ногах в сапогах поджались, в паху запульсировало. Язык Цурбуса скользнул по зубам, потом проник в глубину рта, соприкоснулся с языком Иренди. Пальцы отпустили подбородок, ладонь скользнула по щеке, коснулась уха, взлохматила рыжие волосы и, зарывшись в них, легла на затылок. Ладонь оставила кипящий след, и Лорени чувствовал всем естеством это прикосновение и тянулся уже телом к Цурбусу, робко касаясь его груди.

Бахму разорвал поцелуй, придержал Лорени, чтобы он не завалился на него, уткнувшись лицом в грудь. Цурбус сам не мог понять, что он сделал. Когда Лорени запел, это был всего лишь порыв, какое-то животное желание, оправданное лишь одним:

– Не пой больше её, – прошептал Цурбус, взяв Иренди за плечи и легонько встряхнув, тем самым обратил его взор на себя. – Это песня расставания. Для меня...

Несколько секунд он смотрел в зелёные, уже не подёрнутые гноем призрака глаза Лорени, потом вновь повернулся к разложенному на столешнице жемчугу и, слегка отвернув лицо, принялся перебирать его. Лорени, покраснев, как рак, некоторое время сидел, ничего не делая. Поцелуй Цурбуса выбил его из равновесия, в штанах стало немного тесно, в груди тарабанилось сердце, воздуха в лёгких не хватало. Стало стыдно и обидно.

Расставание? Это слово обожгло сознание и сердце, разорвало на клочки душу. Вновь нахлынули непонятные ощущения, странные чувства, осознание. Но самое главное с этим словом навалилась монолитной плитой реальность, реальность, не позволявшая дышать всей грудью, смотреть прямо, улыбаться, не скрывая счастья, да и просто быть счастливым.

Реальность забилась чёрной птицей в голове острее ножа, выбрасывая на задворки памяти странное воспоминание. Поцелуй, этот поцелуй Цурбуса, был грубым и жестоким. Складывалось такое ощущение, что Бахму хотел заткнуть рот Лорени. Это не было похоже на поцелуй, это были злость и гнев, переросшие в какую-то лёгкую интимность. А может, это был простой поцелуй, который для Бахму значил лишь одно – кляп для Лорени. А Иренди, дурак, возбудился!.. Так обидно. Так стыдно. Так противно!

– Тогда не молчи, говори! – выкрикнул Лорени, схватил в жменю жемчуг и, сжав зубы, принялся пальцами перебирать его, разбрасывая по шкатулкам.

Цурбус вздрогнул от резкого крика Иренди, посмотрел на него широко открытыми глазами. Щёки Лорени были ещё красными, он кусал губы, тяжело дышал и выглядел таким обидевшимся, что Цурбусу снова стало стыдно и противно за своё глупое поведение. Ведь можно было просто попросить Лорени не петь эту песню, сказав, что она обозначает. А он вдруг вспылил и поцеловал его, тем самым заткнув его рот.

Когда Ло запел «Морскую лирику» Бахму просто испугался, потом почувствовал, что это больше звучит, как насмешка, а не красивая песня и разозлился. Когда жемчуг будет разложен по шкатулкам и мешкам, они вынуждены будут снять эти оковы, а потом…

– Ты когда станешь свободным, что будешь делать? – спросил Цурбус, возвращаясь к работе. – Когда мы снимем оковы, ты уедешь? Уедешь с адмиралом Иренди?

Лорени замер, рука дрогнула, просыпала несколько жемчужин: перламутровую и белую в шкатулочку с чёрным. Прошло три секунды, прежде, чем Лорени осознал, что камешки упали не туда, куда надо, потянулся за ними пальцами и снова замер. Уедет? С отцом? Куда? Лорени до этого момента не задумывался о том, что он будет делать. Сальмит ведь только сейчас сообщила, что они могут быть свободными. И пока что он никуда не уедет от Бахму, он же хотел… Он хотел его убить. А чего сейчас хочет?

– Я не знаю, – честно ответил Лорени и всё же вобрал опять в ладонь перламутровую и белую жемчужинки.

– Я надеюсь, что «Фортуна» в скором будущем попадёт в Ансэрит, и тогда моё путешествие закончится. Мне кажется, лучше дома нет ничего на свете. Хотя, когда тебя ждут в этом доме, это ещё лучше.

– И… И что ты там будешь делать? – Лорени раскидал жменьку жемчуга по шкатулкам и теперь забирал пальцами со столешницы, раскладывая его по назначению и медленно втягиваясь в разговор.

– Ну, для начала схожу на аудиенцию к царю. Я, кхм… скажем так, сбежал из Ансэрит, не выполнив своего долга перед царством. Думаю, что теперь придётся мне хорошенько потрудиться, чтобы заслужить прощение Волвара Великолепного и всего народа Ансэрит. Так что, думаю, буду работать побольше, чем на «Фортуне».

– Он у вас такой жестокий?

– Нет. Нормальный. Царь, как царь. Правда, иногда он бывает скорей своеобразным, чем тираничным.

– Никогда его не видел. Даже на картинках и на фото.

– Ну… Думаю, что увидишь ещё. Он… Своеобразный. Его Великолепным назвали за манеру одеваться. Он всегда такой… эксцентричный и необычный… Иногда мне кажется, что Волвар прячется за всем тем гримом и париками, одеваясь в разные и нелепые, но в тот же момент, дорогие одежды.

– Ты им восхищаешься?! – Лорени слегка повысил голос. Ему не очень нравилось, когда Цурбус волновался о Данки, а тут ещё Волвар появился. Откуда?!

– Ну, он же мой царь, – Цурбус положил последнюю жемчужинку в шкатулку с белым жемчугом. Потянулся за второй коробочкой. – Он царь пиратов, а я пират.

Последняя фраза прозвучала с такой гордостью, что Лорени вновь замер и посмотрел на Бахму. Потом вернулся к своей работе и подумал, что Цурбус всё же не был похож на грязного, пиратского ублюдка. Он был таким красивым, слегка чопорным, немного аристократичным, а ещё в нём скрывались забота и приятная отчуждённость. Он словно сторонился людей, хотя и люди не торопились идти на сближение с ним.

– Ой, подожди, – вдруг спохватился Лорени, кидая в шкатулку две перламутровые жемчужинки. – А ты, что, не простой пират? Ну, я имею в виду не бедняк? Раз собрался на аудиенцию к Волвару? То есть вы знакомы лично?

– Я Истинный, – буркнул Цурбус, высыпая жемчуг на столешницу и глядя на Лорени слегка удивлёнными глазами. Они говорили: ты забыл?

– Ну, да, – как-то неуверенно, глядя на Цурбуса, проговорил Лорени. – Но ты, когда учился в Академии, жил в крыле для бедняков. Да и денег у тебя никогда не было…

Лорени замолчал, но так и продолжил смотреть на Бахму своими зелёными глазами. На щеках ещё были лёгкие следы от гнойных слёз, на шее от корней ракушек. Свет солнца, проникая в окна, что были по левую руку, играл рыжиной волос, создавая лёгкий эффект язычков пламени. Цурбус на мгновение залюбовался ими, окунулся в глубину глаз Иренди, а потом тихонько улыбнулся. Одними губами, нежно, тепло, добро, слегка поглядывая через прищур и отворачиваясь, но кося взгляд в сторону Лорени. Потом протянул руку и, коснувшись волос Иренди, слегка заправил их за ухо. И сразу же, осознав своё поведение, убрал руку, вернулся к жемчугу. Смутился и Иренди. Покраснел сразу от двух увиденных чудес: Бахму улыбался и нежно касался его волос, словно заботливый любовник!

– Да, у меня действительно тогда денег не было, а поселили меня в корпус для бедных, потому что я сын пирата, сын Джан Гура.

– Ну, да, точно, – тихо поддакнул Лорени, забрасывая в шкатулки оставшийся жемчуг, пытаясь побороть свою неловкость.

– Хотя, мне было и там удобно, – чувствуя, что разговор заходит не в то русло, в какое хотелось бы, Бахму резко сменил его. – У тебя много стекляшек?

Дальше они болтали о всякой чепухе, хотя иногда возвращались к Ансэрит, Лорени вдруг стали интересны некоторые факты из этого царства, но самое главное ему был интересен тот Цурбус, которого он не знал. Однако, многое Бахму не рассказывал, скрытничал, и Лорени от этого становилось грустно. Хотя об Ансэрит он кое-что узнал и понял, что Цурбус любит своё царство и почитает царя.

Подошло время обеда, они дружно встали и пошли прочь из кают-компании. «Фортуна» всё ещё стояла в Интельмале, оказалось правительство немного задержало их для выяснения кое-каких обстоятельств, связанных с контрабандистами. Ближе к вечеру зашёл даже представитель властей, опросил дополнительно Лорени, Цурбуса и Данки и через минут сорок удалился. Потом время ужина, Лорени с Цурбусом поели мало, но конфеты Иренди собрал в карман все. Перебранный жемчуг они отдали Сальмит, оставшийся оставили себе: шесть коробок. Остальной капитан сказала сложить в сундук, стоявший в кают-компании, и молодые люди, кивнув головой, вновь углубились в работу. А когда уже почти стемнело, жемчуг перебрали окончательно. Последовав словам капитана, они сложили шкатулки в сундук, аккуратно составили на него пустые коробочки, оставшиеся мешочки и одну не использованную, пустую шкатулку. И вот, наконец, настало время для самого главного.

Минут пять они смотрели на лежавший возле бутылки ключик, магнитировали его взглядом. Потом Цурбус всё же потянулся за ним, взял в руки, зажав между пальцами. Лорени напрягся, словно Цурбус собирался ударить его, было волнительно и странно. Ощущения не вызывали радости, а наоборот приводили к замешательству. Однако, прошла ещё минута, потом потекла следующая. Словно набравшись храбрости, Бахму резко и бесповоротно вставил ключ в скважину, даже не обратив внимания на лёгкий вскрик Иренди: то ли возмущения, то ли ещё чего. Щёлкнул замок, кандалы ослабили хватку, и, взявшись за манжет на своём запястье, Цурбус скинул тяжёлые кандалы. Потом снял их с руки Лорени и вместе с ключом положил на край стола. В кают-компании наступила жуткая, звенящая тишина.

Ещё прошло пять минут. Они потирали запястья, на которых были следы от кандалов. Полоска чуть светлее, чем кожа на руке и на теле. Это маленькое напоминание о том, что вот было у них когда-то такое приключение… Лёгкие следы грязи, которые смоются после первого принятия душа… В воздухе витала нелепость и смущение. Свободны. Теперь нет причин, чтобы быть вместе, чтобы спать вместе, чтобы просыпаться в объятиях друг друга, чтобы целоваться… И делать кучу всяких нежностей и ласк…

Лорени вскочил со своего стула первым и по привычке, выработанной за месяц, несколько секунд постоял на месте, ожидая, когда Бахму встанет, но вспомнив о том, что они только что расстегнули оковы, вышел из-за стола, подошёл к бутылке. Пять литров сладкого рома, не всякий вынесет, но Лорени готов был пить его хоть вечность, лишь только потому, что он сладкий.

– Ну, что, давай отметим этот праздник жизни, – наигранно бодро сказал он и принялся откупоривать бутылку. Цурбус сидел на месте, но рьяно кивнул, поддерживая наигранную радость Иренди. В этот момент казалось, что другого ничего не осталось. Только оттолкнуть грусть, глупую тоску по прошлому и не заглядываться на след от оков, ни о чём не сожалея.

Лорени тем временем, откупорив бутылку, разлил, смешно прикусив кончик языка, по бокалам её содержимое и решительно подтолкнул один бокал Цурбусу. Свой поднял, словно готовый произнести тост.

– Ну, за свободу! – и махом осушил склянку. Покривился, кхекнул, как старик, выдыхая хмель, но довольно причмокивая языком. Сладкий. И снова ухватился за бутылку, на Бахму в этот момент он не смотрел.

Цурбус, потянувшись за бокалом, взглянул на то, как Лорени залпом пьёт сладкую, алкогольную жидкость, посмотрел на неё в своём бокале, потом снова на Иренди. Он к тому моменту уже наливал себе снова, даже не предлагая и не глядя на Бахму. Когда Иренди опрокидывал в себя второй бокал, Цурбус всё-таки поднял свой, приблизил его к губам, потом глядя поверх бокала на Лорени, пригубил ром и скривился. Алкоголь он не любил, выпивка его не радовала, но он спокойно относился к пьющим людям. А вот сладкий ром его не радовал совсем, хотя, глядя на то, как Иренди глыкает его, лишь кривится и выдыхает хмель, заставляло о многом задумываться. Алкоголизм был болезнью, а ром сладким продуктом. Кажется, Иренди нравилось и пить, и сам ром…

Был восьмой бокал, когда Лорени икнул, схватился за живот, слегка скривился и пошатнулся. Цурбус следил всё это время за ним, считал бокалы, что опрокинул в себя Иренди. Удивлялся и думал о своём. Лорени никогда его не полюбит, это вообще роскошь для Цурбуса. Для него было роскошью и то, если Лорени он начнёт нравиться. Поэтому, глядя на пьющего Иренди, Бахму отчего-то был уверен, что его злейший враг несказанно счастлив такому повороту событий.

Отодвинув бокал с не выпитым ромом, Цурбус посмотрел, как Иренди наливает девятый бокал, как неуверенно ставит на столешницу бутылку. Лорени уже был пьяненьким. Запрокинув голову, он заглотил содержимое девятого бокала, слегка качнулся, ром потёк мимо рта, скользнул по губам, подбородку, по шее. Проследив за этими дорожками, задержав взгляд на кадыке, Цурбус вздохнул удручённо и, поднявшись со стула, направился к выходу.

– Ты куда? – прозвучало ему в спину, и Цурбус, остановившись, некоторое время стоял спиной к Лорени. – Ты праздновать, что, не будешь?

– Нет, – потом повернулся к Иренди. Лорени слегка качался, щурился, видно пытался сфокусировать своё зрение. – Я не пью.

– Тогда просто посиди, – махнул рукой, качнулся в сторону, удержался за стол. Губы слегка припухли, щёки заалели, глаза заблестели. Лорени был лакомым кусочком для любого гея. Хотя, раньше он был совсем не во вкусе Цурбуса, а сейчас…

– Нет, я, пожалуй, пойду.

Этот ответ не понравился Лорени. Он поджал губы, насупился, как маленький мальчик, сделал несколько решительных шагов в сторону Бахму и схватил его за запястье. То самое, где остался след от кандалов.

– Поцелуй меня, – вдруг сказал Лорени.

– Что? – удивился Цурбус. – Ты пьян…

Иренди обошёл Бахму и встал спиной к двери.

– Не пущу, пока не поцелуешь.

Цурбус некоторое время смотрел на Лорени, тот на него. Глаза Иренди манили, губы были влажными и сладкими от рома, Бахму это знал. И ему очень сильно захотелось их попробовать на вкус. Возможно, тогда он полюбит сладкое и алкоголь, возможно, тогда он сможет удержать ускользающие и толком не сформировавшиеся чувства. В это хотелось верить. И Цурбус сделал несколько шагов к двери, не отпуская магнит зелёных глаз. Дыхание сбивалось, сердце ускоряло темп. Он протянул руку, ладонь, скользнув в миллиметре от лица Лорени, легла на деревянную дверь, и Цурбус, сделав ещё один шаг, остановился. Под напором этого человека Лорени отступил назад и упёрся спиной в дверь.

– Ты что делаешь? – спросил горячим шёпотом, обдав губы Лорени дыханием, Цурбус, пока что не смея поцеловать Иренди.

– Не знаю, – застонал Лорени, всхлипнул и сам потянулся к Бахму.

– Ло, я не смогу остановиться, – прошептал Цурбус, когда их губы слегка соприкоснулись. Он не выпрашивал, он предупреждал, потому что Лорени точно не осознавал, на что подписался благодаря своей просьбе. То, что Бахму его снова изнасилует, это было фактом, но Цурбус сам не был уверен, что ограничится одним разом.

– Согласен, – прошептал Лорени, и больше они не тратили время на разговоры. Их губы слились в единое целое, языки переплелись. Цурбус вдавил Иренди в дверь, с такой жадностью всасываясь в его губы, что Иренди задохнулся. Так страстно Бахму его ещё не целовал. Хотя, целоваться они начали только со вчерашнего утра. Или это было позавчера? А может, целую вечность назад? Но до сего момента, Бахму целовал всё равно по-разному, но так ещё никогда.

Колено Цурбуса скользнуло между ног Лорени, Иренди почувствовал, что сейчас упадёт на пол, его ноги стали ватными. Но Цурбус подхватил его под бёдра и, сминая губы своими, вылизывая вкус рома и сходя с ума от сладости оставшейся после алкоголя на итак сладких губах Иренди, приподнял его вверх, и Лорени тут же обвил ногами бёдра Бахму. В штанах уже было тесно, ладонь Цурбуса оглаживала попку Иренди, делала попытки проскользнуть за пояс штанов. Вторая скользила по груди, прихватывала соски, нежила ключицу, потом уходила вниз, к паху. А Лорени стонал, обвивал шею Цурбуса своими руками, прижимался теснее и не в силах был оборвать этот поцелуй, даже при том, что уже воздуха не хватало.

К своему стыду Лорени кончил. Когда ладонь Цурбуса легла ему на пах, сдавила плоть, Иренди излился, и в то же мгновение Бахму прервал поцелуй. Иренди залился краской стыда, но Цурбусу было всё равно, для него была ещё вся ночь впереди, и он собирался заставить Лорени кончить хоть тысячу раз, если такое было возможно.

Оторвавшись от двери, Бахму быстро сменил позу, завалив Иренди на стол. Бутылка полетела на пол, но он её поймал одной рукой, поставив на пол у стола. Лорени, заглотив спасительного воздуха, снова впился в губы Бахму, не расцепляя рук на его шее и ног на его бёдрах. Пришлось бутылку ставить не глядя, она ещё может пригодиться, вернее её содержимое.