Текст книги ""Фантастика 2024-77". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Владимир Поселягин

Соавторы: Александр Лукьянов,Владимир Журавлев,Станислав Лабунский,Александр Тихонов,Ирина Гостева,Владимир Атомный,Михаил Белозёров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 141 (всего у книги 341 страниц)

  – Молодец! – похвалил меня кто-то, хихикая.

  Я оглянулся. Пожарник показывал большой палец. Его обычно угрюмое лица на этот раз выражало неподдельный радость.

  – Ха!.. – криво улыбался я, давая понять, что я еще и не на такое способен.

  Меня водило из стороны в сторону, как пьяного. Было такое ощущение, что в районе поясницы у меня появился лишний сустав, а голова болтается на веревках.

  – Сейчас мы нашим сигнал подадим, – сказал пожарник, суетливо подползая на коленях, как младенец в ползунках, которому надо облегчиться.

  – А я думал, тебя убило... – признался я, облокачиваясь о мешок и обретая какое-то равновесие.

  Он остановился и засмеялся.

  – Еще пуля не отлита... – и снова пополз куда-то в угол точно так же, как давеча ползал врач.

  Только теперь я понял, что контужен. Слова долетали, как из пустыни, а в голове что-то гудело и тикало. Кроме этого меня тошнило. Только не от водки, думал я. От водки не бывает. От Катажининых пирожков бывает, а от водки не бывает. Даже от несвежей. Дело в том, что Катажина вообще не умела готовить. Абсолютно! Ничего кроме яичницы. Еще она умела откупоривать пивные бутылки и посыпать клубнику сахаром. Зато она была возвышенной натурой и имела большую грудь. Одно воспоминание о которой приводило меня в боевую стойку. Правда, в нынешнем состоянии я вряд ли был на что-то способен – меня просто выворачивало и на душе было паскудно.

  Все это время я снова слышал звук "гирваса". На этот раз он сделал заход вдоль набережной, и когда расстояние сократилось метров до двадцати, юмон высунулся из кабины и выстрелил из полицейского нейтрализатора – глушителя мыслей – белесыми шарами: "Бах-бах-бах..." Как новогодние хлопушки. Безобидные на вид. Но только на первый взгляд. По мере приближения белесо-голубоватые шары увеличивались в размере и заполняли все пространство. Они не убивали и не калечили. Их действие было основано на резонансе квазипсихической энергии нейронов очень узкого спектра действия. Прежде всего отключалась подкорка, потом – средний мозг, расслаблялась гладкая мускулатура, человек обделывался и засыпал. Мы с пожарным вжались в стенки ресторана. Но это не спасло. Я почувствовал запах ночной фиалки и провалился в какое-то странное состояние – в гипнотические галлюцинации или сон наяву, в котором не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

  Почаще бы в меня так стреляли, потому что мне наконец приоткрылась тайна пропавшего понедельника: оказывается, они меня использовали – Леха Круглов и Рем Понтегера. И никаким Леха пьяным не был. Просто придуривался, чтобы заставить меня испугаться, спонтанно изменить время и покинут пресловутый бабон. Очень дальновидный план. К тому же в эту историю был замешан комиссар Ё-моё. Не говоря уже о рогатом юмоне – Сорок пять, хотя, конечно, он ничего не соображал. Что взять с суррогатного человека? Меня охватил праведный гнев – Леха оказался сволочью!

  Одновременно, словно посторонний человек, я наблюдал, как юмон, торжествуя, ловко спускается по тросу. Из-за рожек на голове шлем у него болтался и налезал на глаза. Сорок пятый его периодически поправлял. На спине юмона аршинными цифрами было начертано – 45. Я почему-то со злорадством вспомнил, что на самом деле его зовут не Сорок пятым, а Дураконом.

  Он уже ступил на пол зала, когда раздался страшный грохот. Корму ресторана подбросило. Юмона оказался совсем радом. Мало того, мы летели в одном направлении и были счастливы. Я улыбался ему. Он улыбался мне. Мы кувыркались, как кегли. Шлем он тут же потерял и протягивал ко мне свои предательские, гадкие ручки с холодными, как у смерти, пальцами. Но наступил момент, когда Сорок пятый дернулся и остановился. А я продолжал движение – подо мной мелькали волны Невы-Москвы-реки, а надо мной раскрылось голубоватое марсианское небо, в котором крутилась далекая Земля. Юмон рывком перевернуло через голову. Ему что-то мешало. Это был длинный, тонкий фал, который подобно липкой паутине, притянул его к комиссару Ё-моё. Издалека "гирвас" выглядел не больше спичечного коробка. Сорок пятый нехотя полетел назад. Его лицо выражало недоумение. Наконец он угодил в брюхо "гирвасу". Раздался хлопок, крик: "Хозяин, я больше не буду!..", и "гирвас" пропал из моего поля зрения. Я продолжал полет, но теперь не так уверенно, потому что падал. Вернее, мне казалось, что я падаю. На самом деле, я глядел вверх. Поверхность реки горела, а здесь внизу было светло, как на небесах. Никогда не думал, что воды Невы-Москвы-реки могут быть такими прозрачными. Мне даже захотелось сделать вдох. Каждая секунда тянулась, как вечность. Чисто инстинктивно я поплыл куда-то туда – в глубину, где было не очень ярко. Я плыл так долго, что по моим расчетам переплыл реку и два океана, но когда взглянул наверх, то увидел все те же огни и отблески пламени, которые плясали на волне.

  Я тонул. Мне было приятно.

  Когда решался вопрос о всемирной Столице, долго спорили о Петропавловской крепости. Некоторые из политиков считали, что на ее месте надо разместить Белый дом и набережную. Потом построили крепость, а на шпиле поместили трубящего Михаила-архангела. Это было единственное отличие от земного оригинала. Правда, Шемякинского Петра Первого увеличили в полтора раза, чтобы его гипертрофированное уродство – пальцы и прочее – не так бросалось в глаза, да брусчатку за неимением соответствующего гранита, заменили на искусственную розовую, что придавало площади несколько легкомысленный вид, к чему горожане быстро привыкли. К тому же в хмурые осенние дни розоватый цвет освежал низкобегущие облака, а легкие дожди осветлял краски.

  Что касается пляжа, его воспроизвели с точностью до песчинки за исключением цвета, конечно (марсианский песок был медно-красный из-за большего содержания окислов железа и меди), и даже темную полосу на водомерной рейке, хотя, разумеется, в марсианском Санкт-Петербургской части города никаких потопов никогда не было.

  Вот напротив этой рейкой я и очутился. Проклятые шитики обсосали мне все ноги. Стоило шевельнуться, как они бросились в рассыпную, оставляя на песке и в воде характерные следы испуга в виде кучек кала. Подобными кучками был заполнен весь пляж. Если бы Юра Дронский с таким же усердием заботился о городской форме местной фауны. Городские шитики были серыми и невзрачными, как земные воробьи. Среди них выделялся трехрогий бородавочник, как ворона среди голубей. Предположительно, на пляже шитики рыли ходы в песке. Они также поселились и на городских свалках. Надо отдать должное, шитики прекрасно приспособились к гранитным набережным и асфальтовому покрытию, тем самым демонстрируя универсальность марсианской жизни и придавая Столице мира неповторимы колорит. А ведь шитики были единственными эндемиками Марса. Как они размножались и чем питались, до сих пор не было известно. Наверное, утопленниками вроде меня. А в пустынях? Наверное, многоженцами и пьяницами. Но это уже был сложный вопрос.

  Рассуждая на эту тему, я чувствовал, как меня беспардонно тащат за шиворот под защиту крепостных стен. Я все еще находился под воздействием нейтрализатора, то есть глушителя мыслей, и плохо соображал. Кто-то очень сильный приподнял и посадил меня, припечатав спиной в крепости. Наконец я разглядел: это был пожарник.

  – При... при... прив-е-е-еет... – выговорил я с третьей попытки.

  У одного из нас сил оказалось больше. Пожарник к тому же был все еще таким пьяным, что только сопел от натуги, и как только совершил свой подвиг, упал на песок и захрапел. Рядом с ним валялся сержантский бластер БК. Я подивился на бычье здоровье пожарника и посмотрел на реку. Река горела. Баржа горела, дрейфуя в сторону Дворцового моста, ее корма возвышалась над водой. Я вяло подумал, что там много людей и что глушитель мыслей оказался неэффективным. Одно из двух: то ли нас спасло то, что мы были пьяными, то ли нейтрализатор был просроченным. А вот если бы мы были трезвыми или нейтрализатор не был бы просроченным, комиссар Ё-моё праздновал бы победу.

  Что-то изменилось в характере города. Я вначале не понял, что именно, а потом – отсутствовал золотой купол Иссакия и шпиль Адмиралтейства. Жаль, я любил этот город и уже привык к его очертаниям.

  В этот момент зазвонил телефон. Подспудно я давно ждал звонка. Сигнал пришел без видеосопровождения – на экране сплошная чехарда помех.

  – Вик! Вик! – услышал я.

  В особо волнительные момента и в постели Катажина называла меня Виком.

  – Вик! Вик! – кричала она. – Они повсюду!

  Голос Катажины становился то громким, то превращался в комариный писк.

  – Кто?! – спросил я, испытывая тревожный холодок в груди.

  – Эти чудища в черных капюшонах. На дороге, и в лесу!

  – Кто-кто?

  – Я же говорю...

  – Закрой двери и окна и не выходи! – прокричал я, прижимая трубу так сильно, что готов был расплющить собственное ухо.

  – Ты спасешь меня?

  – Что?..

  – Спасешь...

  – Сделай так, как я тебе сказал, и никому не открывая дверь!

  – Вик! Вик! Они умеют летать!

  – Что?

  – Летают...

  – Ничего не бойся! Это всего-навсего черные ангелы.

  – О боже!.. – воскликнула она тогда.

  – Что?..

  – Боже!..

  В свое время я имел глупость рассказать Катажине о своих приключениях на Земле. Не скрою, я делал это намеренно, каждый раз придумывая новые подробности – после этого Катажина отдавалась мне особенно трепетно. Я не раз использовал этот прием в корыстных целях, сублимируя в лице Катажины в отношении всех женщин Марса и Земли.

  Из всего этого вышел большой казус – Катажина верила в меня, как в Бога, и мне трудно было поддерживать свой имидж во всех качествах, хотя до поры до времени я более-менее успешно справлялся с этой задачей. Но даже я сам понимал, что подобное положение вещей рано или поздно чревато потерей авторитета.

  Теперь же я должен был в соответствии с обстоятельствами спасти Катажину Фигуру и свое лицо. Но я был далеко, к тому же пьяный и мокрый, как бездомная собака.

  – Спрячься в подвале! – крикнул я, и связь оборвалась.

  Не думаю, что Катажине реально что-то грозило. Однако она была истой женщиной и я приучил ее к мысли, что без меня она ни с чем не справится. Признаюсь, мне это нравилось. Но сейчас было военное время и совсем другая обстановка.

  Я хотел еще позвонить Полине Кутеповой, Лехе, посмотреть всемирные новости, и вообще отвлечься, но услышал выстрелы. Били минометы. Залп за залпом. Судя по всему, батарея находилась прямо за Екатерининской куртиной. Вначале раздавался хлопок, потом звук летящей мины. А взрыва я не слышал. Минометов было четыре. Иногда они стреляли не синхронно, а как бог на душу положит.

  – Слышишь... – я слегка пнул пожарника.

  – М-м-м... – отозвался он.

  Снова ударили минометы, и мины полетели с шипением.

  – Вставай! – потребовал я, сам с трудом принимая вертикальное положение.

  На этот раз пожарник даже не отозвался. Пришлось его как следует встряхнуть. Он только брыкался.

  – Ну ладно, как хочешь... – сказал я. – Там наших бьют.

  – Где? – спросил он, заплетающимся языком.

  – Там... – показал я на крепостную стену.

  Пожарник открыл глаза и с третьей попытки сел. В нем был развит инстинкт толпы. И еще он был патриотом Марса.

  Пока я очищал бластер БК от песка и разбирался с прицелом, пожарник протопал к воде и освежился.

  – Чертовы камены! – выругался он, стоя по щиколотку в воде.

  При виде мелких волн с белыми гребешками я вдруг понял, почему мне дискомфортно – я замерз. Октябрь – это не лучший месяц для купания. Мои руки посинели, а уши стали холодными. В карманах куртки хлюпала вода. Я снял туфли и выжал носки. Надо был б выжать и джинсы, но при всем моем желании я не мог их с себя стянуть – просто сил не было.

  – Пошли! – решительно сказал пожарник, забирая у меня бластер БК. – Сейчас разберемся.

  Я подивился его энтузиазму и двинул следом. Лично мой энтузиазм давно поубавился, а силы куда-то делись. Со стороны, должно быть, мы выглядели комично: двое изрядно грязных и мокрых мужчин крались зигзагами, как пьяные ежики.

  Как только мы прошли Екатерининские ворота, перед нами открылась следующая картина: батарея располагалась перед Ботным домиком. За деревьями, которые уже начали терять листву, хорошо были видны расчеты, зеленые ящики с минами и камен, который хриплым голосом выкрикивал команды: "Заряжай!" Но получалось плохо – все четыре миномета стреляли вразнобой, словно все расчеты поголовно, как и мы с пожарником, были пьяны.

  Над памятником Петра Великого была растянута маскировочная сеть. Под ней сидел камен и что-то твердил в трубу: "Бу-бу-бу..."

  Мы сразу поняли, куда он метит – в Красную площадь. Отсюда до нее было не больше двух километров. Учитывая, что шестидесятидвухмилиимитровый миномет мог закинуть мину на расстоянии до пяти километров, со своей задачей батарея справлялась легко. Минометы перекидывали мины через Софийскую и Кремлевскую набережные, через Васильевский спуск и жилые кварталы. Не знаю, выгорели ли они в результате катастрофы или нет, но расчет каменов был точен – кто будет искать батарею под носом, то есть на Заячьем острове.

  – Сейчас мы тебе устроим! – заявил пожарник и с уверенным видом направился к Комендантскому дому.

   Пожарник стремился занять позицию таким образом, чтобы оказаться на одной линии с минометами. С этой задачей он справился прекрасно, потому что стоило ему отойти на десяток шагов, как он тут же пропал среди кустарника и деревьев. Я даже было подумал, что он уснул спьяну.

  Первым выстрелом пожарник снес три из четырех минометов: из ствола бластера вырвался тонкий розовый луч, во все стороны брызнул расплавленный металл. Мощность бластера БК была столь высокой, что пострадал Кавальер – со стороны Никольской куртины появились дым и пыль. Впрочем, дым и так наползал со всех сторон – и из-за реки, и со стороны Красной площади. Ото всюду слышалась стрельба и канонада.

  Однако взрыва боеприпасов не последовало. Камены, застигнутые врасплох, попадали на землю. Трое или четверо из них были ранены или убиты. Остальные замерли, не зная, откуда пришла смерть. Кто-то выл от боли.

  Пожарник снова протяжно выстрелил: "Буф-ф-ф..." Снова взрыва не последовало. Расчеты как лежали, так и остались лежать на брусчатке.

  Один камен, сидящий под сенью Петра Великого, что-то увидел и заорал, вытаскивая свой автомат:

  – Стреляйте, черти! Стреляйте!

  Пожарника обнаружили. Другой бы на его месте потерял бы голову и ударился бы бежать, но этот пожарник оказался весьма странным пожарником. И вообще, я давно подозревал, что никакой он не пожарник, а в лучшем случае рядовой спецназовец.

  Пожарник не дернулся, даже когда камены заклацали затворами. У него была еще одна секунда. Бластер БК был слишком медленный для реального боя. Зато бил на сто тысяч километров, только какой в этом толк!

  Я крикнул:

  – Беги! Беги!

  С ужасающим грохотом и шипение бластер БК выстрелил еще раз: "Буф-ф-ф..." Взрыва снова не последовало.

  Пожарник бросил бластер БК и кинулся со всех ног, но поскользнулся, набирая скорость. Это спасло ему жизнь. Вместо него очереди попали в камена, занявшего позицию под памятником Петра Великого.

  После этого началась беспорядочная стрельба. Камены палили во все стороны и во все, что движется. Я тоже побежал, страшно разочарованный в том, что пожарник зря рисковал жизнью. И тут рвануло! Ощущение было такое, словно меня кто-то ударил под колени бейсбольной битой. Я рухнул лицом вперед. На секунду взрывы и стрельба стали чем-то далекими и не относящимися непосредственно ко мне. Мне все было безразлично. Я вспомнил Полину и Наташку. Глупо мы расстались. Я очень их любил. Надо было пасть на колени и покаяться во всех существующих и несуществующих грехах. Но я был слишком горд.

  Потом я подумал, что когда разорвана вся душа и остался только дух, очень легко умереть, и очнулся в каком-то каземате. Совсем рядом короткими очередями бил пулемет.

  – Вот так! Вот так! Получайте! Получайте! – орал пожарник.

  Страшно кружилась голова. Я встал на карачки, потом, пошатываясь, выпрямился и выглянул в окно. Площадь, которая то занимала вертикальное положение, то становилась на место, была усыпана телами в черных плащ-накидках. Там, где были минометные позиции, темнели воронки. Сами мы находились, как я понял, в подвале Монетного двора.

  – Куда! Убьют! – крикнул пожарник.

  Я вовремя, как по огромной дуге, отпрянул – стена ударила наотмашь, и в голове загудело. Кованную дверь, которая находилась у меня за спиной, разнесло в щепки. Лупили короткими очередями с колокольни.

  – Чего стоишь, стреляй! – оглянулся пожарник.

  Я поискал, из чего бы, но обнаружил только странный агрегат – не бластер БК, не ах-пуч и не штурмовой автомат, а нечто уродливое – с огромным коробом в том месте, где у обычного автомата была затворная коробка, и со странным, длиннющим прикладом. Даже как такового прицельного устройства не было, а только один огромный набалдашник величиной с кулак – должно быть специально для уравновешивания агрегата. Чтобы поднять его с пола, мне пришлось стать на колени – каземат качался, словно плот на крутой волне, но я уже привык.

  – Брось! – крикнул после очереди пожарник. – Возьми автомат, эта штуковина не работает.

  В каземате повсюду стояли зеленые ящики с оружием. Я подивился на эту роскошь и решил, что нам повезло – как-никак целый арсенал.

  – Сейчас... – отозвался я, дернул за какой-то рычаг, нажал на гашетку.

  Взрывной волной меня откинула метра на три, а в стене напротив образовалась дыра величиной с грузовик. Сквозь пыль я разглядел, что там склад армейских коек. Пожарник, отплевываясь, истерически захохотал:

  – Ха-а-а... Здорово!

  Тогда я поднялся, высунул ствол странного агрегата в окно, закрыл глаза, чтобы меня не качало, как травку, и не отрывал палец от гашетки до тех пор, пока агрегат не перестал дергаться. Собственно, стрелял я секунд пять, не больше. По крайне мере, мне так показалось. Наступила гробовая тишина. Взрывалось только в отдалении. Если до этого в подвал каждую секунду влетало по пуле, а то и две, то теперь можно было спокойно осмотреться. Похоже, я смел Петропавловский собор, а от Ботного домина остались одни воспоминания. Трудно было разглядеть, что стало с главным казначейством и с артиллерийским цейхгаузом. Но, похоже, я их тоже разнес вдребезги.

  – Вот это оружие! – удивился я, восхищенно разглядывая агрегат. – Почище ах-пучей!

  – Это нибелунши, – уверенно сказал, оглядываясь, пожарник.

  – Что-что? – удивился я.

  – Оружие гвардейцев черных ангелов.

  – Откуда ты знаешь? – спросил я, массируя ухо, в котором противно звенело.

  – А ты посмотри, для каких оно здоровяков.

  И действительно – мне было крайне неудобно стрелять из нибелунши. Казалось, оно предназначалось для гигантов. Расстояние между прикладом и гашеткой было настолько большим, что я с трудом дотянулся до ее. Правда, при той мощности, которой обладали нибелунши, прицельной стрельбы и не требовалось. Но и отдача была приличной. Только теперь я почувствовал, что почти вывернул себе плечо.

  – Ладно, пора сваливать, – скомандовал пожарник, снимая с подоконника пулемет.

  – Давай поищем аккумулятор к этой штуке, – предложил я.

  Мы стали рыться в ящиках, но обнаруживали лишь штурмовые автоматы и комплектующие к ним.

  Вдруг раздался низкий, свистящий звук. Мы выглянули в окно. Над крышами Петровской куртины завис "джива" – боевой аэромобиль каменов. У него был острый, скошенный нос, из-за чего его прозвали аистом, треугольные крылья и подвески с оружием.

  – Полундра! – крикнул я и выскочил в коридор.

  Через мгновение следом выскочил пожарник, и мы в два прыжка вознеслись на первый этаж. Нас спасло то, что мы побежали не через Васильевскую куртину, то есть не по прямой, тем самым не попав под разрывы, а свернули на Зотов бастион. И уже было спрятались за его правое крыло, где в сторону города смотрели копии древних пушек из пластмассы, как сзади стали рваться ракеты. "Джива" срубил монетный двор под основание. Разрывы ракет сливались в одно протяжное: "Бух-х-х..." Я даже не успевал их считать. Затем взорвался оружейный склад. Через наши головы в Неву-Москву-реку дождем посыпались куски "древних" стен и тонны земли. Мы вовремя скатились по узкому входу в капонир, который вмиг завалило так, что через амбразуры внутрь насыпалась земля.

  В течение минуты Петропавловскую крепость трясло и качало. Стены и перекрытие капонира подозрительно трещали. На голову сыпался песок.

  Пожарник философски произнес, очищая уши:

  – Капец... – и обреченно присел.

  Но перекрытие выдержало. Землетрясение прекратилось. Пожарник в ожидании улыбнулся – больше не качало и не трясло. Мы прислушались. "Джива" не гудел, только где-то в отдалении, похоже, за рекой слышались глухие выстрелы.

  – Если это вся война, – сказал пожарник с сожалением, – то нам здорово повезло.

  Я развел руками. Оказалось, что все это время я тащил с тобой ненужный теперь нибелунши.

  – Черт! – я бросил его в сердцах на землю.

  – Не спеши, – сказал пожарник, поднимая нибелунши. – Похоже, эта штука от него, – и, порывшись в карманах, достал обойму. – В последний момент нашел.

  – Точно! – обрадовался я.

  Он перезарядил нибелунши. В глубине его что-то щелкнуло, а справа на кожухе появился контрольный огонек.

  – Слушай, ты ведь не пожарник, – сказал я.

  – Не пожарник, – хитро признался он.

  – А кто? – спросил я.

  Пожарник поморщился:

  – Не положено говорить, но теперь уже все равно.

  – Ну да... – облегчил я его душу, не понимая, куда он клонит.

  – Спецслужба.

  – Метаполиция? – спросил я.

  – В общем, да, – нехотя признался он.

  По выражению его лица я понял, что он врет. Его, наверное, учили врать всегда и везде. Недаром в нем чувствовался изъян, как червоточина в яблоке.

  – По мою душу пришел?

  – Мне поручено тебя задержать, – признался он так, словно ему было страшно неудобно, и инстинктивно повел стволом нибелунши в мою сторону, хотя применять это оружие, как и бластер БК, в замкнутом пространстве было смерти подобно.

  – Когда? – спросил я, понимая на уровне подкорки, что влип.

  – Нет, нет... совершенно случайно, – он показал на ухо. И я понял, что у него там приемопередатчик типа "ракушки". – Еще в там... в доме. На тебя и собаку пришла наводка.

  – Понятно, – сказал я. – Новости какие-нибудь есть?

  – Н-н-н... – покачал он головой, улыбаясь безоблачно, как младенец. – Как только мы попали на баржу, передачи прекратились.

  – Плохо дело, – вздохнул я. – Думаешь, центр взяли?

  Мне даже не хотелось думать, что захвачен Кремль и командные пункты по всей стране.

  – Черт его знает, – отозвался пожарник. – Кстати, меня зовут Виктором Ханыковым.

  Я тоже представился. Мы разговорились мирно – как молочные братья. У нас даже оказались общие знакомые – например, начальник информационной службы полиции.

  – А мне сказали, что ты опасен, – расчувствовался Виктор Ханыков.

  – Ха-ха... – коротко рассмеялся я. – Если бы все были такими опасными...

  – Это точно, – согласился Виктор Ханыков. – Но пора выбираться.

  Мы попытались было откопать вход к капонир, но, когда наткнулись на зубцы, которые были выворочены из парапета Зотова бастиона, то поняли, что копать надо в другом месте. К счастью, часть энергии взрыва пришлась вдоль правой стороны капонира, и амбразуры были засыпаны лишь отчасти. Минут через десять мы увидели свет, а еще через пять сидели с Виктором Ханыковым на бастионе, вытряхивая землю из волос, и смотрели на крепость, от которой почти ничего не осталось, кроме Екатерининской куртины и бастиона Головкина – гуляй не хочу.

  Из-за пожаров и дыма темнело прямо на глазах. Ночи на Марсе всегда холодные, особенно в октябре – воздух слишком разряжен, чтобы удерживать тепло. Но как ни странно, после всех злоключений и треволнений, одежда на нас оказалась сухой и мы не особенно мерзли.

  Покосившись на Виктора Ханыкова, я достал трубу и позвонил Катажине. Она тут же откликнулась:

  – Ну ты и сволочь!

  На этот раз, к сожалению, связь оказалась отличной.

  – Почему?! – неподдельно изумился я.

  – Потому что твои чернокрылые друзья тоже сволочи!

  – Катажина, – сказал я, – будь добра, объясни, что произошло?

  – Я боюсь, что они меня изнасилуют!

  – Ха-ха-ха! – рассмеялся я. – Они не делают этого с женщинами. У них другая система размножения.

  На самом деле, я не имел понятия, как размножаются черные ангелы, откуда берутся куколки и могут ли черные ангелы изнасиловать земную женщину. Но что мне оставалось делать? Конечно, я просто приободрил Катажину, не в силах помочь ей на расстоянии.

  – Успокоил, подлец! – возмутилась она, но уже не так агрессивно.

  – А где они? – спросил я.

  – Кто? – осведомилась она менторским голосом.

  – Ну эти... черные ангелы?..

  Я был очень осторожен и боялся повредить ее психику.

  – Ходят надо мной!

  – Как это? – удивился я.

  – Идиот! Топают по потолку, а я, как дура, сижу в подвале.

  – Молодец... – похвалил я ее, представив, какой шум производят черные ангелы своими копытами. Было чего испугаться.

  – А ты что думал?!

  Катажина Фигура была в своей стихии. Она и из-за меньших проблем могла устроить сцену. А здесь целая толпа ангелов. Я молил бога, чтобы она в результате своих нервов не выкинула какой-нибудь фокус – например, не пошла на штурм своей резиденции с плойкой в руках. Вот черные ангелы удивятся. С нее станется.

  – Сиди в подвале! Я тебя вытащу!

  – Ладно, посижу, – согласилась она. – Но только недолго!

  – Ну и славно, – вздохнул я.

  – Черные ангелы в пригороде, – сообщил я Виктору Ханыкову, убирая телефон.

  – Значит, будет с кем воевать! – обрадовался он.

  – Плакать надо, – вздохнул я, представляя, что переживает Катажина.

  Он покосился на меня, как на пораженца – видать, я еще больше усугубил свою вину. Ну и черт с ней! После этого я позвонил по очереди Лехе и Полине. У обоих были заблокированы линии. Вообще, со связью творилось что-то неладное. Было такое ощущение, что ее кто-то глушил. А вдруг это результат появления астросов? подумал я. Ведь известно, что астросы могли жить только в сильных магнитных полях, а линейный Марс для них был смерти подобен. Наверное, поэтому они выбрали Землю, где было хоть и относительно слабое, но все же магнитное поле. Правда, марсиане по привычке установили на севере и юге по электромагнитной станции, чтобы использовать земные технологии, но все равно магнитное поле Марса было жалким подобием Земного.

  Лехе я сообщил, где нахожусь и что мне нужен Жора Мамырин (конечно, без подробностей). А Полине – что беспокоюсь за нее и Наташку. Что в общем-то, конечно, было правдой. Я не кривил душой. После стольких лет это было бы глупо.

  – И куда мы теперь? – спросил я.

  – Куда? – переспросил Виктор Ханыков. – Сейчас узнаем. – Он отошел на десяток шагов и забубнил, прикрыв правое ухо ладонью: – Девятый... девятый... отзовись... отзовись... пятый на связи... пятый на связи...

  Спасаться бегством было бессмысленно: слева Кронверкский мост, до которого еще надо было добежать по перепаханному осколками пляжу и по наваленным кучам земли, впереди Нева-Москва-река, позади – чадящие развалины Петропавловской крепости. А ведь меня ждет Катажина, подумал я, даже не представляя, что решит Виктор Ханыков. Как он ловко завладел нибелунши!

  – В общем так, – сказал Виктор Ханыков, возвращаясь, – велено двигать в Солнцево – там меньше разрушений, и вообще...

  Солнцево... Солнцево... Боровское... Боровское... вертелось в голове, Переделкино... Переделкино...

  И вдруг я понял, куда мы двигаем – в "кальпу", точнее, в московский центр. Он и на Земле находился в санатории "Переделкино". Только ведь группа "кальпа" всегда выполняла заказы по проблемным признакам, то есть попросту занималась уничтожением хлыстов и всяких странных и нестранных людей. А ведь я не хлыст! Никогда им не был, и с внутренними органами у меня все в порядке! Хотя как журналист претендую на некоторые странности психического порядка. Значило ли это, что "кальпа" поменяла ориентацию и принялась за простых смертных?

  – А что мне там делать? – спросил я, хотя вопрос прозвучал, конечно, глупо.

  – Сам знаешь, – как-то безжалостно произнес Виктор Ханыков. – Так что топай. Кончилась наша дружба.

  – Зря... – сказал я.

  – Что зря? – спросил Виктор Ханыков как бы между делом.

  – Зря я тебя спас.

  – Не старайся, не разжалобишь, – заверил он меня.

  – Да уж... – произнес я.

  – Ты думаешь, я не знаю, что мне делать. Сдам тебя и займусь каменами. – Виктор Ханыков многозначительно похлопал по стволу нибелунши. – Топай... – он ткнул меня в спину.

  Виктор Ханыков хотел сказать, что он не чета мне, что он сильный и смелый, что он пойдет и разделается со всеми каменами, которые попадутся ему на пути.

  – А меня женщина ждет, – поведал я Виктору Ханыкову.

  – Может, тебя отпустят, – сказал он через мгновение. – Допрос снимут и отпустят.

  – Может, и отпустят, – согласился я. – Только ты знаешь, что так не бывает.

  – Ты на жалость не дави. Видел я твой козырный пропуск. Видел!

  Я хотел рассказать, откуда он у меня, но подумал, что это ничего не даст. Не поверит мне Виктор Ханыков. Не поверит! Только хуже будет – комиссар этот Ё-моё, наверное, большая шишка у каменов или у черных ангелов. Так что гордиться знакомством с ним не имело смысла. К тому же надо будет объяснять, что такое бабон, кто такой Леха, этот Рем Понтегера... И поедет и потянется – хлопот не оберешься. Нет, просто так меня "кальпа" не отпустит. Шкуру спустит, но все выпытает. А потом на всякий случай шлепнет.

  Со стороны Замоскворечья слышались глухие разрывы. Порой небо с той стороны освещалось яркими вспышками. На Выборгской стороне тоже стреляли, но взрывы сопровождались голубоватыми всполохами, которые то становились яркими, то блекли, отбрасывая на тучи мертвенные отблески. Не хотелось думать о худшем, но так могли взрываться только тактические ракеты. Интересно, кто их запускал?

  Ближе – на Троицком мосту – периодически велась стрельба. Стреляли с обоих сторон – непонятно кто и зачем – на мосту никого не было. Трассеры, черканув о мостовую, веером уходили в небо или в темнеющие на его фоне купы деревьев. Мы решили, что угоним аэромобиль в зоологическом парке.

  Потом мы увидели вспышку. Яркую, как солнце – по душу "дживы". Затем над мостами пронеслись, разбрасывая тепловые ловушки, два армейских аэромобиля – "титаны", выкрашенные в стальной цвет неба, и пропали в районе Смольного. На их фюзеляжах в отблесках взрыва блеснули красные звезды. Мне показалось, что одним из них управлял мой друг и однокашник, летчик высшего класса, герой России – Федор Березин по прозвищу Мама ту-ту, с которым, когда он вырывался со службы, мы пили самые разнообразные крепкие напитки и вообще отрывались по полной.