Текст книги "Второй шанс для двоих (СИ)"

Автор книги: Игорь Гребенчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 67 страниц)

Окольными путями, дабы случайно ни на кого не нарваться, в том числе и на ночных дежурных, добрался до медпункта. Окошко изолятора, на мою удачу, оказалось открытым. Немного усилий, и мое ночное приключение официально закончилось. Я с облегчением падаю на кровать.

Что же все это было? Результатами моей ночной прогулки вполне можно гордиться. Узнать столько нового, но при этом не узнать ничего – действительно талант. Ладно, надеюсь, что действительно разберусь со временем. Пища для размышлений уж точно теперь есть.

Сон, уже давно поджидавший меня, продолжает череду воспоминаний, смешивающихся в причудливые вариации самих себя. Я от души надеюсь, что мне приснится Алиса. И что все странности на сегодня закончились.

Знал бы я тогда, как сильно ошибался.

========== ДЕНЬ 8. ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ ==========

Медведь с седлом на спине. На нем восседает сова, без остановки машущая крыльями. Перепрыгнув через огромный кострище, сия боевая единица присоединяется к танцующим вокруг этого костра пионерам. Песни поют, веселятся. Кто-то начинает превращаться в волка. Форменная вакханалия. Чем-то напоминало картину Яна Брейгеля «Орфей в Аду». И я в центре всего этого безумия. А потом раздается какой-то потусторонний и особенно громкий щелчок, и я просыпаюсь. Хлопаю глазами, пытаясь проморгаться.

«Ну и дела», – успеваю удивиться я, пока сон не выветривается из головы, оставляя в памяти лишь смутные образы. Да и те уже успели спутаться между собой, так что мои ночные мультики если и имели изначально какую-то логику в повествовании, то теперь она была утеряна безвозвратно.

Тело казалось затекшим и неповоротливым со сна. Вставать с кровати уж очень не хотелось. Но и просто лежать до талого тоже не казалось хорошей идеей. Чувствовал я себя относительно хорошо, видимо, напиток Совы еще действовал. Ну и зачем тогда лежать, плесенью покрываться?

За дверью изолятора послышались голоса. Один принадлежал Виоле, второй, если я ничего не перепутал спросонок, Панамке. Принесла нелегкая в такую-то рань. Сейчас же практически вчера еще, судя по освещению за окном, чего вот не спится?

Разговаривали девушки громко, хоть и не сказать, что ругались. Спорили, думается. И я, похоже, догадывался, чем, в теории, может быть предмет спора. Но убедиться все равно надо. Заодно лишний повод поднять свой зад с кровати.

Нащупал на прикроватной тумбочке очки. Только сейчас смог как следует оценить все нанесенные им повреждения. Вердикт был не самым утешительным – мостик треснул, так что одно неаккуратное движение, и будут у меня два монокля, один носоупор пропал, а один из шарниров, соединяющих дужку и раму, капитально расшатался. И каким неведомым образом линзы уцелели – тайна сия велика есть.

«Ладно, мостик скотчем или изолентой обмотаю, пофиг, остальное не так уж и критично в моей ситуации», – попытался я успокоить сам себя.

Стараясь не шуметь, подкрался к двери изолятора. По счастью, она и так была немного приоткрыта, так что мне оставалось только лишь высунуть ухо.

– Оль, я просто хочу, чтобы ты, да и весь ваш вожатский коллектив, сделали все правильно, – произнесла Виола с выдохом, словно уже ни на что и не надеясь. – Не хватало еще, чтобы случилось, как в ту смену, помнишь, когда одна пионерка якобы угрозами чуть не довела другую до суицида. Не очень приятная-то история была, согласись. Бог с ним, что лагерь могли закрыть, я глаза той девочки до сих пор забыть не могу.

– Я тоже, – приглушенно ответила Ольга. Блин, как обычно, самое интересное остается где-то за кадром. – Увы, я никак не смогу повлиять на Кольцова, чтобы он не докладывал о произошедшем Никанору Ивановичу. Он все равно расскажет, а так еще и меня подставит запросто. Лучше от этого никому не станет. Поэтому я и хочу во всем разобраться. Сама, без всяких сломанных телефонов.

– Вряд ли Максим тебе так беспрекословно доверится, – Виола в этот момент как будто даже хмыкнула. Не смогла удержаться от ноток скептицизма. И у нее для этого были все основания, на самом-то деле.

– А у него выбора нет, – ровно ответила на этот выпад Ольга. Интересно, почему это? – Речь ведь не только о нем сейчас, но и о Двачевской тоже. Она вчера не меньше него отличилась. Ох, Вилка… – я разглядел, как вожатая обессиленно упала на кушетку. – Вот почему, почему всегда, когда какие-то пионеры друг в друга влюбляются, происходит что-то такое? И, как назло, этими двумя в этот раз оказались именно Жеглов с Двачевской! С обычными-то ребятами проблем не оберешься, а уж с этой парочкой…

Я бы попробовал подобрать слова, чтобы описать, насколько я сейчас польщен, но в данный момент это все же не было настолько необходимым, поэтому обошелся простой ухмылкой.

– Я удивлена, что ты говоришь об этом так, будто только что сделала какое-то открытие, – хмыкает медсестра. – Подростковая любовь это же всегда было синонимом хаоса. Чистое и ничем не прикрытое безумие. Молодые люди пойдут на все, лишь бы быть друг с другом. И, к сожалению, иногда это очень необдуманные и порой даже жестокие вещи. Это я вообще к чему – не до конца знаю, что такого натворили мой помощник со своей рыжей красавицей, но уверена, что, если взглянуть чисто с человеческой точки зрения, ничего страшного там нет.

– Кроме откровенного нарушения дисциплины, тайного содержания на территории лагеря потенциально опасного животного и хамского отношения к вожатому, – покачала головой Ольга. – Это еще повезло, что сегодня День Нептуна и Никанору Ивановичу, мягко говоря, не до жалоб Кольцова. А вот завтра… Еще и родительский день как раз… Опять… Боюсь представить, что будет, особенно, если еще и Любовь Марковна пожалует.

А это еще что за персонаж? Судя по невольно проскочившему пренебрежению в словах Панамки – как минимум, не особо приятный. И как-то связанный с Алисой.

– Да уж, почти прямо как в том году… Ладно, будем надеяться, что у нее найдутся дела поважнее, – даже Виолу передернуло. Видать, и вправду скверная баба. Панамка ничего не ответила, но я прямо-таки чувствовал ее смятение. – Пионер, хватит там уши греть!

Да как? Я же тише мыши был!

– Виола, это нечестно, – разочарованно вздохнув, я покорно покинул свое укрытие. – Вы могли бы хотя бы немножечко мне и подыграть в моей спонтанной авантюре, дабы я не придумывал потом, как наверстать упущенное другим путем.

– Максим! – тут же воскликнула Ольга. На ее лице явственно отражалась смешанная гамма чувств. – Напугал же ты меня! Когда Славя вчера сказала, что… Как ты себя чувствуешь?

– Да нормально, вроде, – я, признаться, слегка смутился с такой постановочки ситуации. Думал, что вожатая тут же начнет меня пилить. Даже не суть и важно, за что.

– Ох, хорошо, что так, а то я все изнервничалась… Ну и зачем ты подслушивал?

Ну вот, теперь все нормально. А то я уж забеспокоился.

– В этом не было необходимости, при желании я мог бы все услышать и не вставая с койки – я решил, что этого объяснения будет достаточно, чтобы от меня хотя бы с этим отстали. – Но мне надо было замотивировать себя встать. Доброе утро, кстати, Ольга Дмитриевна. Хорошо выглядите.

– Не ерничай, – скрестила руки на груди вожатая. Голос ее был сердитым, но совсем не агрессивным. – С тобой предстоит очень серьезный разговор. И, раз уж ты все слышал, то, надеюсь, понял, что я пытаюсь быть на вашей стороне. Хотя и не должна по всем правилам. Поэтому мне нужно, чтобы ты максимально честно рассказал о том, что произошло вчера.

Действительно ли стоит довериться Панамке? Вопрос, который я не очень-то и хотел себе задавать. В целом, она все же за прошедшую неделю смогла произвести более-менее положительное впечатление. Она не выходила из себя, когда пионеры осмеливались ей перечить. Ее это не радовало, но она пыталась понять, а не разражаться гневной тирадой или пытаться давить авторитетом «взрослого». Советами периодически помогала, причем делала это от души, да и вообще без, будем тут честными, веской какой-то причины не капала на мозги. Поводов злиться на нее нет.

– Да тут нечего рассказывать, – я старался придать максимум уважения в голос. – Мы с Алисой вчера слегка поругались, ну, Вы сами помните. Потом еще эта свечка тупая. Она расчувствовалась, убежала. Я за ней увязался, извиниться. Нагнал ее у старого лагеря, а там к ней гоблины эти деревенские пристали. Пришлось вмешаться. Вот и вся история, ничего сверхъестественного.

Смесь хмурого подозрения и ироничного недоверия на лице Ольги была достаточным показателем ее истинной реакции на мою историю.

– Знаешь, Максим, ты должен был сначала…

– У меня не было времени Вас искать, Ольга Дмитриевна, – ответил я на опережение. – Счет шел на секунды, я и так подоспел в последний момент. Опоздай я хоть на минуту, эти ублюдки бы… – меня передернуло, настолько трудно было говорить об этом. Руки сами по себе сжались в кулаки.

– Ты все правильно сделал, – вовремя вставила Виола, когда я был уже готов взорваться. – Видишь, Оль? Ничего криминального, обычный подростковый срыв. Если адекватно, без нервов, донести это до Никанора Ивановича, тактично опустив некоторые детали, то максимум, что с твоими пионерами будет – небольшая профилактическая беседа.

Ольга отвернулась к окну. Отблески утреннего солнца легли на ее лицо.

– А что до хамства по отношению к вожатому? Собака еще какая-то непонятная. Эти моменты Кольцов обмусолит как следует, можете не сомневаться.

– Жулька чудесное создание! И вообще, кому не пофиг? – махнул рукой я. – Серьезно, Никиту Валерьевича же все в лагере конченым считают. Почему он вообще здесь работает? Мироздание схлопнется, если в пионерском лагере не будет хотя бы одного урода-вожатого?

– Максим, чуть-чуть полегче в выражениях, – мягко осадила меня Виола, прежде чем это сделала бы возмущенно повернувшаяся в мою сторону Ольга Дмитриевна. – Не забывай, что мы все же руководящий состав, а не твои подружки. Хотя… Даже немного жаль. Будь мне хотя бы восемнадцать… Верно говорю, Оль?

– Вилка! – полыхнула щеками Панамка.

– Что? – наигранно удивилась медсестра.

– А я уже привык, – радостно улыбнулся я, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Дело было не только в моем стремлении показаться хотя бы немного вежливым, потихоньку начал чувствовать возвращающуюся боль в ребра.

– Ты это… Заканчивай мне тут, – пробормотала Ольга Дмитриевна, залившись краской пуще прежнего. Похоже, она боролась с собой. На миг показалось, что она сейчас сможет вернуть самообладание, однако она закрыла глаза. Потом снова открыла их, но тут же отвела в сторону и вновь уставилась в окно. – Дурак Вы, доктор, и шутки у Вас дурацкие. Короче, возвращаясь к нашему разговору, я должна обдумать все это. Ситуация довольно нетипичная, и…

Ой, как будто ей есть на что жаловаться. Нетипичная ситуация, говорите? Я в таком режиме уже неделю живу.

– Я могу и сам поговорить с этим вашим Высороговым, – жму плечами.

Ольга замерла и, повернувшись, спокойно посмотрела на меня:

– Исключено. Ты всего лишь пионер…

– И поэтому со мной можно не считаться. Извините, на минуту я даже забыл об этом, – скривился я.

Виола, тем временем, наблюдала за нашим спором с нескрываемым любопытством.

– Не в этом дело, – попыталась оправдаться вожатая. – Даже я, хоть и искренне пытаюсь войти в положение, не могу никак избавиться от мысли, что вас с Двачевской нужно как минимум серьезно наказать, а как максимум – лишить значка. Конечно, я этого делать не собираюсь, – быстро поправилась она, заметив, как я начинаю звереть. – Но Никанор Иванович, он… человек старых нравов и… Почему ты улыбаешься?

– Потому что не вижу в этом никакой проблемы, – с решимостью затрещал я суставами пальцев. – И не таких ломали. Боже, Ольга Дмитриевна, оставьте уже все эти бессмысленные глупости про пионер-не пионер. Любой взрослый на моем месте мыслил бы так же. Посмотрите на ситуацию с моей стороны. Как бы Вы себя чувствовали, будучи на моем месте?

Та пристально вгляделась в мое лицо. Что-то прикинула в своей голове, из-за чего глубоко вздохнула, сделав какие-то определенно не самые приятные для себя выводы:

– И почему меня не покидает мысль, что мне следует что-то предпринять по этому поводу?

– Не обращайте на нее внимания, и она уйдет, – беспечно предложил я, под смешок Виолы.

Теперь вожатая выглядела так, как будто ее ударили долотом и раскололи пополам.

– Ладно, все, – обреченно замахала она руками. – Я сама все попытаюсь уладить. А ты… На крайний случай, если мне вдруг захочется, чтоб «Совенок» действительно закрыли к чертовой матери.

– Что ж, спасибо и на том, Ольга Дмитриевна, – наверное, еще рановато вслух называть ее Оленька.

Только сейчас за окном заиграл звук побудки. В небе уже во всю парил ярко-красный диск. Как-то непривычно было осознавать, что тебе сейчас никуда не надо спешить. Даже в столовку, что, кстати, было немного обидно, ибо еду мне Дэнчик обещал принести.

– Пойду я от вас, – пробурчала Ольга. – А то я уже начинаю хотеть, чтобы этот день поскорее закончился, а ведь сегодня мне еще считай, что самолично за порядком на мероприятии следить. Так и окончательно с ума сойти можно.

– Ну так может тебе плеснуть чутка винца домашнего, Оль? – предложила лукаво улыбающаяся медсестра. – Так, чтоб нервы немного успокоились.

Вожатая открыла рот и тут же закрыла, с опаской покосившись в мою сторону. Потом вновь открыла его. Но ни одного слова так и не вырвалось наружу.

– Ну, нет, так нет, – досадливо цокнула языком Виола. – Но вечером все равно заходи.

– А с вами посидеть можно будет? – хмыкаю.

– Максим! – мгновенно взвилась Ольга.

– Посидеть – можно, – рассмеялась Виола. – А вот посидеть-посидеть, увы, не положено.

– Да я и не рассчитывал, – соврал я, не моргнув глазом. – Кстати, Ольга Дмитриевна, пока Вы еще не ушли, можно вопрос один?

Эх, любопытство мое меня погубит. Ну очень уж интересно стало, из-за чего наш образцово-показательный лагерь чуть было не прикрыли.

– Наверное… – та выглядела весьма озадаченной.

– Я совершенно случайно, – ага, конечно. – Услышал, как Виола вскользь упомянула про инцидент, когда там одна пионерка другую довела, чего-то такое, можете поподробнее рассказать?

Сначала Ольга Дмитриевна поперхнулась, но быстро взяла себя в руки и довольно сердито нахмурилась:

– Максим Жеглов, эта история не совсем для пионерских ушей.

– Ну опять двадцать пять, – с горечью поморщился я. И почему именно этот эпизод так взволновал вожатую, учитывая ее и без того немаленькую коллекцию секретов и недосказанностей? Вспомнить хотя бы нашу с Дэнчиком «общую проблему», о которой я до сих пор понятия не имею.

– Этот, как ты говоришь, инцидент – пожалуй, самая неприятная страница истории нашего лагеря, и чем меньше людей о ней знают, тем лучше. И, говоря «неприятная», я не шучу, эта история без преувеличения может разбить твое сердце. Ну и, конечно, если до администрации дойдет слушок, что я…

– Оль, ну хватит, в самом-то деле, – покачала головой Виола. Ее лицо потеряло всякий намек на эмоции. Я даже сам поразился тому, как спокойно звучал ее голос. Сколько же мрачных тайн многие люди могут скрывать за внешним спокойствием! – Учитывая… все обстоятельства, если Максим действительно хочет сам говорить с Никанором Ивановичем, он должен об этом знать. Он справится с этим. А за его молчание ручаюсь я лично.

Бог мой, да что там случилось-то такого?

– Ладно, хорошо, – сдалась Ольга, все еще с надеждой косясь на дверь, в ожидании какого-нибудь спасительного больного. – Это случилось пять лет назад. Первая смена без моей глубокоуважаемой старшей вожатой Арины Петровны. Все были уверены, что ее заменит кто-то из нашего уже сформировавшегося коллектива, но заместо этого подсунули нам Киру Сергеевну. Девушка совершенно некомпетентна в вопросе отношений с детьми, но, увы, ее дядя, будучи завотделом капстроительства в Обкоме, был немного иного мнения на этот счет. Впрочем, худо-бедно с обязанностями она справлялась, и на том спасибо.

А еще в то лето, в ее первый отряд, приехали две девочки. Одна тоже чья-то там племянница, я уже и не вспомню, а вторая – детдомовская. Между собой они практически не пересекались, слишком уж из разных миров, так что каких-то причин конфликтовать у них не было, но…

На мгновение Ольга запнулась. Глубокие зеленые глаза под бровями будто отливали сталью, но голос ее продолжал быть спокойным.

– Но потом у девочки из детдома завязался роман с мальчиком из их отряда. Он был полной ее противоположностью, тихий такой, скромный. Создавалось ощущение, будто он исчезнет, если перестать на него смотреть, и больше увидеть или даже вспомнить его не удастся. Но они полюбили друг друга. И все бы ничего, да только вот та, другая девочка, тоже положила на него глаз. Но он не обращал на нее никакого внимания. Сердцу ведь не прикажешь, ему все равно на социальный статус. Но она этого не понимала. И не собиралась отпускать. Мы, другие вожатые, все это видели, пытались как-то урегулировать ситуацию сами, поговорить с Кирой, на что та лишь отмахивалась, мол, не мое это дело, сами разберутся.

Разобрались. За несколько дней до конца смены ту девочку буквально вытащили из петли. Ох, что тогда началось… Высорогов рвал и метал. Требовал немедленно разобраться в ситуации и без промедления наказать виновных. И когда Кира устроила этой идиотке на следующий день допрос, та заявила, что детдомовская якобы ей угрожала. И что она всего этого не вынесла, вот и решила свести счеты с жизнью. Кира не стала дополнительно разбираться, да и зачем, когда все так удобно складывается? Детдомовскую сначала под домашний арест, потом нелестная характеристика и исключение из рядов пионеров. И это несмотря на то, что все остальные ребята из отряда утверждали, что она ничего такого не делала.

Я еще переваривал услышанное, когда горло перехватило. Казалось, ярость внутри получила удар молотом, возможно, сильнейший удар за всю жизнь.

– И что, – шиплю. – Никто ничего не сделал?

– Никто и не мог сделать, – с сожалением сказала Виола. – Ситуация очень быстро вышла из-под контроля. А поручиться за ту детдомовскую девочку было попросту некому.

Я не знал, что сказать. В жизни я часто сталкивался с несправедливостью, и каждый раз, наблюдая ее воочию, слова пропадали. Конечно, в итоге я их находил, но уже как-то не верилось, что в этом будет смысл. Так и сейчас. Просто не было таких слов, которые я мог бы произнести, не начав сыпать проклятиями во все стороны. Да и толку с этого?

– Я… Я просто не понимаю… – все продолжало нарастать ощущение внутренней пустоты.

– Об этом я и говорила, – тихо произнесла Ольга, следя за моим лицом. Я не стал прятать сделавшиеся влажными глаза, мы смотрели друг на друга и молчали, как будто все, что мы должны были сказать, можно было передать взглядом и только взглядом. – Молодые люди, вроде тебя, не должны мучаться из-за таких историй ввиду обостренного чувства справедливости. Такая ноша может стать слишком тяжелой. Есть вещи, с которыми должны разбираться взрослые и только взрослые, а в юном возрасте не должны об этом думать. Это просто банально нечестно.

Может быть, в этом и был бы смысл, если бы не один маленький факт, что я и есть этот самый взрослый. Который и должен решать все эти проблемы. А еще стал очевидным и до того напрашивающийся, но все же не настолько видимый, факт – Ольга Дмитриевна неисправимая идеалистка. Даже как-то не смешно.

– Ольга Дмитриевна, при всем уважении, справедливость работает не совсем так, – кисло произнес я. Обычно такой тон у меня непроизвольно выходит, когда я хочу подчеркнуть свой особенный внутренний пессимизм. – Радужной страны детства не существует, что очень хорошо показывает эта история. Возраст не является препятствием для того, чтобы случались плохие вещи. И им надо уметь противостоять.

– Может быть… – пробормотала вожатая, но чувствовалось, что я ее не убедил.

– Всегда готов, такой ведь девиз этой вашей пионерии, если я ничего не путаю?

– Максим, – мягко произнесла Виола, протягивая мне руку. Но я сделал быстрый шаг назад, как можно тактичнее оттолкнув ее.

– Мне нужно подумать, – сухо бросил я. – Извините.

Не обращая больше ни на что внимание, я вернулся в распоряжение бело-зеленых стен изолятора, где тут же упал на кровать, задаваясь одним единственным вопросом – какой черт меня дернул полюбопытствовать? Неожиданно знакомо защемило сердце. Только сейчас я в полной мере смог хорошо проанализировать как услышанное, так и мою реакцию.

«И этому лагерю, как оказалось, не чуждо ничто человеческое», – стрельнула горькая мысль.

Откуда во мне резко появилось вновь столько человеколюбия? Ну ни фига себе, думаю. Приехал весь такой циник и нигилист, как твой Онегин. И ведь чего только в моей дурацкой жизни за эти пять лет не случалось. А вот… Неделя в этом лагере, и теперь глядите-ка, люди добрые, чуть ли не навзрыд готов плакать, растирая руками соленые капли и натирая безбожно щиплющие красные глаза, из-за, так-то, вполне житейской ситуации с несправедливостью к тому, кто не может дать сдачи. И из-за своей неспособности как-то это изменить. Вообще, думаю, нет ничего в этой жизни тяжелее, чем в таких делах ковыряться. Беда-бедовая, вот ведь встрял…

Тряхнув головой, заставляю себя встать и топаю к умывальнику. Быстро ополаскиваюсь и замираю, оценивая собственную рожу в зеркале. Подмигнул отражению и, через силу, заставил его, это самое отражение, улыбнуться. Надо отдать должное, улыбка у этого существа получилась очень даже ничего – довольно белозубой и почти что естественной.

– И о чем ты думаешь? – Виола как-то неожиданно нарисовалась. Даже дверца не скрипнула.

– Пытаюсь понять, какие выводы мне нужно сделать, – я хоть и повернулся, но смотрел будто сквозь нее. – И нужно ли мне что-то делать прямо сейчас. Это оказалось на удивление сложно.

Пока я все это говорю, чувствую, что снова закипаю как алюминиевый чайник. А медсестра просто смотрит на меня почти не мигая. Опять повисла тишина.

– Вы же понимаете, что Ольга не справится? У нее духу не хватит по-настоящему противостоять тому, кто выше ее в иерархии. А это конец. Которого я не допущу, ибо в последнее время перестал испытывать пиетет перед авторитетами.

– И что же ты планируешь? – спросила Виола. – Уверена, ты уже наверняка принял какое-то важное решение, хотя и пытаешься скрыть это от меня. Но все же я, пожалуй, рискну спросить.

– У меня пока что было мало времени на обдумывание какой-то конкретики и, уж извините, хотел бы заниматься этим в одиночестве, – покачал я головой в ответ.

– Я пойму, если ты сейчас окажешься не самым приятным собеседником.

– Спасибо большое, но нет. Есть вещи, за которые приходится отвечать только самому, наедине с собой, – и делаю паузу. Не потому, что я вот прям так и решил, типа, по сюжету положено. А просто потому, что больше добавить мне в этой ситуации, в принципе, особо-то и нечего.

Виола сморщила высокий чистый лоб и болезненно усмехнулась:

– Ты прав. Тысячу раз прав, и тут ничего не поделаешь. Просто, видишь ли, исходя из моего довольно обширного опыта, я опасаюсь, что ты, возможно, намереваешься сделать нечто предельно глупое. А поскольку ты мой… ассистент, то моя первостепенная задача свести это все к минимуму.

Признаться, я был рад, когда она вновь заговорила с привычной сардонической усмешкой.

– Меня не привлекают такие мысли, – улыбнулся я, пусть и без капли веселья.

– Что ж, это хорошо, – Виола на мгновенье мечтательно прикрыла глаза. Только сейчас я заметил у нее в руках какой-то тюбик. – Вообще, я пришла тебе не лекции читать. Раздевайся.

Я скептически уставился на нее. Как бы можно было бы, но я и так, собственно, в одних шортах щеголяю.

– Куда еще больше-то? – хмыкаю.

– Есть куда, есть, – нараспев ответила та. – Ложись, мне нужно обязательно синяки твои обработать.

И, как назло, в эту же самую секунду меня вновь начало скрючивать. Чудо-варево Совы уже всяко переставало действовать. И снять эту боль было бы ну совсем не лишним. Поэтому я без возражений уткнулся лицом в подушку, стараясь думать о чем угодно, лишь бы только не зацикливаться на болезненных ощущениях в спине и ребрах.

Тело напряглось, ожидая болевых ощущений, но как только по мне заскользили руки медсестры, распространяя прохладную массу, сразу стало спокойно.

– Расслабься, не напрягай мышцы.

Виола начала гладить спину от позвоночника к бокам, поднимаясь все выше и выше, пока не достигла головы. Ее прикосновения были очень нежными, словно она боялась ранить, если будет давить сильнее. Потом она кончиками пальцев прошлась сверху вниз по всей спине, вызывая тем самым бурю приятных ощущений. Я вдыхаю поглубже, чувствуя нарастающее напряжение. Внутри словно что-то вспыхнуло. Какая приятная, чудесная прохлада…

– Сейчас может быть немного больно, но…

А я уже и не слушал. Больно? Увольте, как может быть больно, когда я буквально растворялся в этих ощущениях?

– Эй, ты чего, уснул? – спросил Виола уже громче, так, чтобы я наверняка расслышал.

– А? Что? – тут же встрепенулся я. Действительно, это было похоже на сон. Один из самых приятных в моей жизни.

– Я уже заканчиваю. Немного только разгоню кровь и лимфу по сосудам, если ты не возражаешь, – и медсестра начала опять легкими движениями растирать спину, водя ладонями вверх и вниз. Еле касаясь кожи, пальцы порхали по моей спине, опять будоража каждую мою клеточку. Лежать на животе уже становилось самую малость неудобно, когда… – Ну, все, пожалуй, этого хватит, – несправедливо скоро торжествующе объявила Виола, хищно потирая руки.

Хотите знать мое состояние в этот момент? Неописуемое блаженство. Тело как будто снова обновилось.

– Спасибо Вам, – говорю негромко, поверженный и сраженный. – У Вас просто золотые руки. Я будто… лет на десять помолодел!

– Кажется, тебе действительно понравилось, – усмехнулась Виола, поправляя мне подушку. – А молодеть тебе не надо, куда еще-то? Ладно, я пойду, мне предстоит еженедельная проверка санитарного состояния кухни. Да и самой ко Дню Нептуна готовиться. А ты полежи еще, пока мазь впитается, да и телу нужно отдохнуть. Не шали только в мое отсутствие.

Я, естественно, согласился и облегченно вздохнул, услышав звуки закрывающейся двери. Уф, я и в самых смелых фантазиях не мог представить, что ее руки на такое способны. Если только от массажа такие крышесносные ощущения, то тогда какая же она в… Так, Максон, ну-ка либидо там на ноль. Совсем уже головой поехал. Не то, чтобы мысли крамольного толка считались за измену, но все равно стоит как-то поосторожнее с этим. Начинается-то все это хозяйство, как правило, очень даже весело и хорошо. А вот заканчивается… Ну, мне так думается.

Что-то я отвлекся. У меня ровно сутки на передышку. На то, чтобы продумать каждую мелочь. Сделать что-то, что поможет Алисе избежать неприятных последствий. Полезно было бы узнать что-то, что могло помочь мне подмять этого Никанора Ивановича под себя, какой-то недопустимый для строителя светлого коммунистического будущего…

Нет, бесполезно, за сутки я ничего не узнаю. Другой вариант, представить Алису в как можно более положительном перед начальством ключе, к моему большому сожалению, тоже как-то отпадал.

Потом вспомнилось, что у Лены с Аленкой какие-то там влиятельные предки. А завтра еще и родительский день. Можно как-то через них попробовать. Тем более, они ведь уже год назад вытащили рыжую из неприятностей, когда та Генду подорвала.

Наглость, конечно, получается. Ну да ничего, не обломятся. Если до этого, конечно, дойдет. А там уж все, что нужно – подобрать слова. Это, должно быть, просто, когда говоришь от души, призывая всем своим сердцем к справедливости…

В приемной послышались шаги. Дэнчик, по ходу, с завтраком пришел. И не удивлюсь, если в компании Алисы. А значит, нужно срочно натягивать самую доброжелательную улыбку из всех возможных. Не очень-то хотелось, чтобы лучший друг с девушкой сейчас задавали мне лишние вопросы.

Девушкой… До сих пор поверить не могу.

– Привет больным и голодающим! – в изолятор не замедлила влететь уж очень довольная Алиса. Вновь увидев ее, и в этот раз уж точно настоящую, у меня все внутри похолодело. Залюбуешься все-таки, какая красивая девочка. В глазах потемнело от желания немедленно остаться с ней наедине, выпроводив любого, кто там приперся следом. Черт, и как я только позволил себе вообще хоть на долю секунды мысль о Виоле допустить?

– И тебе доброе утро, родная, – расплылся я в улыбке, тут же принимая сидячее положение.

А следом за Алисой в изолятор ввалилась, внезапно, Ульянка, с трудом удерживая на весу поднос. Я усмехнулся, и она, перехватив мой взгляд, страдальчески закатила глаза. Впрочем, это вышло у нее чересчур нарочито, поэтому в искренность ее страданий я не поверил.

– Предупреждаю сразу, – проворчала та, небрежно ставя поднос на столик. – Начнете миловаться – поколочу обоих.

Я неопределенно хмыкаю и двигаюсь поближе к столику, готовясь трапезничать. Алиса же зловредно оскалилась и, упав рядом со мной, запрокинула голову, изогнув длинную загорелую шею, и, наплевав на мои попытки в перекус, потянулась губами к моим. А я что, я только рад ответить. За миг до того, как наши губы встретились, я перехватил тоскливый взгляд рыжей-младшей, устремленный на нас.

– Просила же, – буркнула пойманная с поличным девчушка и отвела глаза. – И вообще, мы некоторым в носильщики не нанимались.

– Не ворчи, мелкая, – подмигнула подруге Алиса. Затем перевела внимательный взгляд на мои побои. – Да уж… Досталось тебе.

– Не так сильно, как моей самооценке… Кстати о носильщиках, – доходит до меня. – Где Дэна потеряли?

– А хрен знает, я его со вчерашнего дня не видела, – жмет плечами Алиса.

Слона-то и не приметила… Странно, кстати. Так порывался вчера мне завтрак принести, а по итогу, получается, просто забил. Хотя, его спокойно могла и Панамка со своим Нептунятником напрячь. Не стоит бежать впереди паровоза со своими выводами.

Нахлынуло какое-то чувство противоестественного одиночества. Казалось бы, в кратковременное отсутствие Дэнчика в моей жизни совершенно ничего не должно было измениться. Однако же разница оказалась колоссальная. Увы, я принимал все это как должное, и лишь теперь понял, как в результате избаловался. Поэтому очень не хотел теперь оставаться один. Подобная тревожность была мне не свойственна, но все так навалилось. А теперь будто внутри что-то сломалось. И ведь я мог бы сейчас предложить рыжим бандиткам скрасить мое одиночество, но разве имею я права лишать их и без того короткой смены и лета, заставляя со мной тут нянчиться? Я же не какая-то там эгоистичная сволочь. Теперь.