Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 46 страниц)

– Ой, как испугалась! – Нажабат подскочила к Алибегу.

Я тоже бегала вокруг него.

– Жить тебе, что ли, надоело? Руки-то у тебя целы? Брови и ресницы опалил.

– Если бы не выбросил керосинку, дом сгорел бы! – он размахивал покрасневшими руками.

– А если бы ты сам сгорел?! – сердилась Нажабат.

– Умайганат осталась бы без Айдемира! – вздохнул Алибег, печально взглянув на меня.

– Снимай быстро рубашку, постираю! Она вся в копоти. – Я налила в таз воды.

– Я сбегаю домой переодеться.

– Подожди здесь, пока постираю, – я ласково посмотрела на Алибега. Он сразу преобразился. «Люби меня, люби меня», – молили его глаза. Словно не к рубашке, а к раскаленным углям прикасались мои руки.

Склонясь над тазом, я опасливо оглядывалась вокруг, а почему – сама не понимала.

– Откуда дым, продохнуть невозможно? – спросил Мажид, входя в комнату.

– Керосинка взорвалась! Если бы не Алибег, мы бы все сгорели, – объяснила Нажабат.

– С такими вещами не шутят, – покачал головой Мажид.

– У него вся рубашка была в копоти, – сказала я, будто оправдываясь, – вот я ее и стираю.

– Был бы он сам невредим! А копоть всегда можно отстирать.

Мажид вышел.

– Ты, кажется, смущена, что Мажид застал тебя за стиркой моей рубашки? – подбородок Алибега дрожал, он выхватил у меня из рук мокрую рубашку. Неожиданно он стал похожим на своего отца. Во мне вспыхнула ненависть к Жамалу, но тотчас погасла.

– Подожди, я высушу ее и поглажу! – кричала я вслед Алибегу, но он даже не оглянулся. Навстречу ему по лестнице поднималась моя мама.

– Мчится, как бычок, которого укусил овод, – сказала она. – Зачем он приходил?

– Если бы он у нас не оказался, наш дом сгорел бы.

– Да, я видела нашу керосинку на улице. Сколько раз я вам говорила, что нельзя ее долго оставлять зажженной. Не слушаете вы меня, а потом получаются неприятности. А ты, Патимат, уже совсем взрослая девушка. Да, да, я знаю, что говорю! Пора тебе разбираться в людях – кто плох, а кто хорош. Держись от Алибега подальше, как небо от земли.

– Я от него ничего дурного не видела. Он мне всегда помогает…

– Я ни разу не слышала, чтобы из вороньего яйца вылупился орленок. Посмотри на Жамала. Все мужчины воюют, а он в ауле отращивает себе брюхо!

– Патимат! Быстро иди в клуб! Тебя там ждут! – крикнули мне с улицы.

Когда я увидела, что клуб переполнен, у меня даже ноги подкосились от страха. «Сумею ли я хорошо сыграть свою роль!»

…Перед сценой на скамейках сидели женщины, несколько стариков, подростки да два-три инвалида, вернувшихся с фронта. В углу я увидела и Мажида.

Когда раздвинулся занавес, я смутилась, но постепенно осмелела.

…Вот мачеха и отец избили меня за кувшин, разбитый не мной, а их дочерью Симисхан. Сквозь слезы я пела свою последнюю песню. Чем каждый день терпеть оскорбления, лучше умереть. Я накинула веревку на гвоздь. Из зала послышались тревожные крики. Я забыла обо всем – мне казалось, что я действительно Умайганат. Не знаю, могла бы я в самом деле надеть себе на шею петлю, но была близка к этому. В эту минуту на сцене появился Айдемир.

– Что с тобой?

Я не могла вымолвить ни слова. Громко прозвучала подсказка суфлера, И за ним я была не в состоянии ничего повторить.

– Патимат, ты все портишь! – кричали мне из-за сцены участники спектакля.

– Алибег, – промолвила я дрогнувшим голосом.

– Айдемир! – поправил разозленный суфлер.

– Патимат, я хочу с тобой поговорить! – произнес, наконец, Алибег – Айдемир.

– Умайганат! – выкрикнул суфлер в бешенстве.

– Умайганат! Умайганат! – решил Алибег исправить оговорку. Лицо его сияло счастьем. «Любишь? Любишь?» – спрашивали меня его глаза. «Люблю», – говорили мои в ответ.

Не знаю, долго ли мы стояли так, молча глядя друг на друга, аплодисменты зала вывели нас из забытья…

Когда мы с Нажабат возвращались домой, еще во дворе мы услышали мамин крик. Мы ворвались в дом. Мама держала в руках молоток, от нее к стене медленно отступал Жамал.

– Подлец! В гнездах, которые покидают орлы, каркают вороны. Тебе теперь в самый раз вместо папахи надеть женский платок.

Я растерялась, а Нажабат схватила стул и бросилась на Жамала.

– Подлец! – громко прозвучал голос моей храброй сестры.

Жамал выскочил во двор. Мама, спрятав лицо в ладонях, горько заплакала.

Я не могла двинуться с места. Алибег, который еще час назад был мне таким близким, вдруг отодвинулся далеко-далеко.

Утром, уходя косить сено, я захватила с собой ягненка – подарок Тажудина младшей сестричке. В поле я задержалась дольше всех. Хорошо было, окончив работу, сидеть на только что скошенной, ароматной траве и любоваться резвым ягненком.

– Ты собирала букет? – услышала я голос Мажида.

Губы его улыбались, но глаза были грустными.

– Ты же не видишь у меня цветов!

– Может, ты их спрятала. Хотя обманывать – не в твоем характере, – он усмехнулся.

– Я тебя не понимаю.

– Вот поэтому я и хочу поговорить с тобой.

– Поздно уже, я и так засиделась здесь… Мама ждет.

– Я ее предупредил, что задержу тебя ненадолго. – Он снял китель, бросил его на траву и сел рядом.

– Ну что ж, я тебя слушаю, – сказала я, скусывая стебелек травы.

– Ответь, почему ты последние дни такая печальная? Почему избегаешь меня? – Голос его дрожал.

А мне было просто грустно.

– Мажид…

– Не печалься попусту. И запомни, что бы там ни было, ты мне не чужая.

– Мажид, Мажид, ты так добр ко мне, – только и смогла я произнести.

– «Ура» – мне, а любовь – другому… Ведь так получается, Патимат?

– В моем сердце вообще нет любви. Мне никто не нужен, – сказала я, вставая.

– А Алибег?

– И Алибега я не люблю!

– Побудь здесь еще немного. Если бы я мог помочь тебе… Ты со мной не откровенна… Не стесняйся меня, Патимат!

– Я ничего от тебя не скрываю, Мажид.

– Я ждал, Патимат, чтобы ты все рассказала сама – мне тяжело заводить этот разговор. У тебя не хватило мужества. Ты не опускай голову! Впрочем, у тебя все написано на лице.

– Мажид, перестань…

– Знай, что сговор наших родителей нас не связывает. Ты была еще ребенком, когда я уезжал в армию. Там я тебя вспоминал босую, с косами. Ты была чем-то похожа на стрекозу. Я вернулся, ты стала взрослой. Отец называл мне всех девушек аула, я молчал. Но когда я убедился, что отец от меня не отвяжется, я ему признался, что полюбил тебя. Ты знаешь характер отца, я даже не успел перемолвиться с тобой, мои родители пошли к твоей матери. А мне ведь ответ нужен был только от тебя. Я, по правде говоря, не думал, что ты кого-то уже любишь. Но, увидев тебя на сцене с Алибегом, я понял, что опоздал.

– Мажид, это ведь просто роль… В пьесе Гамзата Цадасы.

– Дело не в пьесе, а в твоей игре. Потом я видел, с какой любовью ты стирала рубашку Алибега. Не думай, что я следил за тобой. Все это нечаянно вышло.

– Мажид…

– Не плачь, Патимат. Мы должны серьезно думать о будущем. Семья… Это так сложно. Береги свою любовь…

– Любовь! Где найти ее, любовь?

– Ты вот выслушай меня. Я понимаю, что тебе не легко рассказать все моим родителям и своей матери. Не так еще свободен от предрассудков наш быт. Не так еще вольна в своих поступках наша женщина. Но ты не волнуйся. Я все беру на себя. Нам, мужчинам, легче…

Его доброта меня унижала. Было бы проще, если б он ругал меня, а не был так ласков…

– Что же ты сделаешь?

– Предоставь все мне. Самое главное, чтобы ты знала – я тебе ни в чем не помешаю. Послушай еще моего совета. Не бросай учиться… Поезжай в город.

– Ну это-то я могу обещать…

– Знай, дорогая, что с сегодняшнего дня ты – моя сестра.

Мажид поднялся, стряхнул с кителя налипшие травинки.

«Сестра, сестра, сестра», – повторяло мое сердце.

– Мне больше всех жаль свою маму, – добавил Мажид. – Она радуется, что все уладилось, и часто говорит: «Зачем мне ставить на полку чужую глиняную тарелку, когда есть своя, фарфоровая?» Надо будет подготовить ее постепенно.

Мажид пошел вперед.

Будто стопудовую гирю положил он мне на сердце. Я медленно доплелась до дома, но почувствовала, что нет сил открыть ворота. Ягненок, тихо блея, прыгал вокруг меня. И тут мне пришло на ум, что Омардада, когда ему тяжело, уходит в поле…

Спустившись на нижнюю делянку, я снова села на скошенную траву. Темнело. Ягненок присмирел и, прижавшись ко мне, смотрел в лицо, как будто хотел утешить… Я гладила его по курчавой мягкой шерсти. Если бы можно было стать снова веселой и беззаботной, как в детстве.

Тихий, спокойный вечер… Я ловила дыхание засыпающей земли и постепенно успокоилась. «Все пройдет, все печальное минует», – будто кто-то нашептывал мне… И я, забыв о своих горестях, вдруг начала думать совсем о другом… Сколько звезд на небе? Вечно ли оно было таким, как сейчас? Хорошо полететь ввысь! Я оттуда бы принесла маме в подарок полный подол звезд. Где ночует солнце? Куда уходит гулять луна днем? Надо поговорить об этом с Омардадой!.. Омардада! Воспоминание о нем, как молния, расщепило мне сердце. Он не будет больше меня любить… Дорогие мои старики, я не могла поступить иначе.

Ягненок вскочил на ноги и заблеял. Я почувствовала, что мы не одни в поле. Да, рядом снова был Мажид. Он подошел совсем близко.

– Ты, Патимат, вроде домой собиралась! – весело сказал он, будто ничего не произошло.

– Ты, Мажид, тоже отправился домой! – в тон ему постаралась ответить я.

– Я просто вышел покурить, – вытащив кисет, он начал скручивать папиросу. – Погуляю еще, а ты, Патимат, иди домой. Мама, наверное, волнуется…

– Спокойной ночи! – крикнула я уже издали.

Ягненок покорно бежал за мной.

XI

 
Мой горский намус, суровый намус,
Выше гор, тоньше лезвия кинжала,
Если затронут тебя вдруг,
Сердце нежное превращается в сталь.
 
 
* * *
 
 
Как много папахи носящих,
Как мало мужчин настоящих!
 

(Пословица)

Наша соседка получила похоронную – на фронте погиб ее сын. Крики и плач слышны были у нас сквозь закрытые окна.

– Если бы я могла пойти туда и горевать вместе со всеми! – сказала мама. Она взяла кружку, рука дрогнула, вода разлилась. Мама о чем-то спросила Хуризадай, забежавшую к нам.

– Да, это правда! – ответила та. – Он вышел со склада, в руках у него было чохто[9]9
  Чохто – своеобразный мешочек, женщины носят его на голове под платком.


[Закрыть] с твоих волос. Это видели многие! А людям дай только зернышко, они мигом наполнят сплетнями мешки.

– Не могу поверить, Хуризадай! Он все-таки мужчина…

– Мужчины – на войне! – возразила маме Хуризадай.

– Не знаю, как быть! Я забыла обо всем, покрылось пеплом все, что я испытала за эти годы. Думаю только о своем позоре. Лучше бы мне было умереть.

– Ты так не убивайся! Нет горы без вершины, нет поля без края. Против сильного льва найдется лев посильнее. Даже осел не может поднять груз, который ему не под силу.

– За что мне это новое испытание?

– Ты, Парихан, не убивайся… Пройдет время…

Мы чувствовали, что у мамы какое-то горе и она скрывает его от нас. Я, Нажабат и даже маленькая Асият говорили шепотом.

– Что вы совсем умолкли? Патимат, поставь на огонь молоко, – сказала мама ласково.

– Мы не голодны, – проговорила Нажабат.

– Где это вы успели поужинать? Готовьте еду.

– Если только ты будешь есть с нами, – сказала я, снимая с молока сливки.

– И я тоже буду, конечно!

Мама помолилась.

– Аллах, побереги моих детей, пожалей их!

Мы ужинали, когда вошел Омардада.

– Посиди с нами. – Мама, чтобы освободить место на столе, взяла глиняную миску с маслом и не смогла удержать ее в дрожащих руках. Миска упала и разбилась вдребезги.

– Ой, как я из осторожна! Собери, Патимат, куски масла, что почище, в другую тарелку.

– Почему ты не садишься, Омардада? – спросила я, подвигая стул.

– Садиться я не собираюсь, думаю о разбитой миске. Теперь ее, как ни старайся, склеить нельзя. Ее надо было держать покрепче в руках, Парихан. – Омардада прищурил глаза.

Мама вспыхнула.

– О чем ты, Омардада?

Старик, не ответив, подошел к стене, резко сорвал со стены портрет моего отца и, сутулясь, вышел. Мы молча смотрели ему вслед.

– Кушайте, дети! Омардада сегодня не в духе, – сказала мама, стараясь улыбнуться. Она притворялась, будто ест вместе с нами, стуча пустой ложкой о тарелку.

– Парихан! Парихан! – услышала я с улицы голос Пари и выскочила на веранду.

– Поднимайся к нам! – радостно предложила я и подумала: «Сейчас в доме станет не так мрачно».

– У меня ни минуты времени! Скажи маме, чтобы она вышла на собрание. Приехал представитель из района. Говорят, будем переизбирать председателя.

Я передала маме слова Пари.

– Хоть мне и нездоровится, но пойду, – сказала мама, немного оживляясь.

Проснулась я оттого, что скрипнула дверь. С собрания вернулась мама. Вместе с ней пришла Хуризадай.

– Хорошо, что ему люди все высказали! – торжествовала соседка. – Ты видела: он то бледнел, то краснел? Морда-то прямо как у буйвола.

– Он привык считать, что колхоз его собственность. Сначала готов был всех проглотить, кричал. А потом утих, как улей, брошенный в реку.

– Ведь недаром старики говорят: «Ударишь медведя веткой, он разозлится. Ударишь палкой – он покорится!» Когда Жамал понял, что все его проделки известны, из него прямо масло потекло…

– Ничего другого ему и не оставалось! Весь колхоз выступил против него!

– Вот только не понравилось мне, Парихан, что ваш Мажид отказался быть председателем.

– Его ни за что не отпустит военкомат. А ты не волнуйся, Сапинат будет хорошо работать, она быстрая, умелая!

– У меня против нее нет камня за пазухой. Но все-таки мужские руки остаются мужскими. Ну, прощай, я пойду, Парихан. – Хуризадай приоткрыла дверь.

– Прошу тебя, ради аллаха, переночуй у нас. Мне как-то не по себе, – удержала ее мама.

– Нет, сегодня никак не могу. Я видела, что ты себя неважно чувствуешь, вот и проводила тебя домой. Спокойной ночи.

Мама стояла у двери, пока не утихли шаги Хуризадай. Потом начала молиться. Я не спускала с нее глаз. То, прося помощи у земли, мама головой касалась пола, то, умоляя о чем-то небо, поднимала кверху руки.

– Зачем матери рождают таких сыновей? – шептала мама. – Эти люди приходят на землю только для того, чтобы портить жизнь другим. Почему я, несчастная женщина, попалась ему на пути? Аставпируллах, аставпируллах! Прости меня, аллах, за жалобы! Очень уж я несчастлива. – Мама тихонько подошла к нашей постели, нагнулась над нами. – Дочки мои золотые, одна лучше другой! Дети любимого мною Ахмеда. И на вас может упасть пятно из-за подлого Жамала. Ради вас мне нужно и с себя смыть этот позор. Человек умирает только однажды. И мне не написано на роду умирать десять раз, – она взяла лампу и вышла в другую комнату. Я подкралась к двери и заглянула в щелку.

«Почему она говорит о своей смерти?»

Мама искала что-то под постелью отца. Вот она вынула кинжал Омардады. Этот кинжал старик положил у люльки моего брата Магомед-Жавгара, когда тот появился на свет. «Пусть сон его будет спокойным и сладким», – сказал тогда Омардада.

Мама, зажав ножны между коленями, с трудом вынула кинжал, внимательно его осмотрела и снова сунула в ножны. Потуже завязав платок, она направилась к двери. Я быстро юркнула в постель и накрылась одеялом.

Потушив лампу, мама поставила ее на окно и, произнеся «лахавлавала», тихонько притворила за собой дверь на веранду.

«О каком позоре говорит мама? О каком пятне?» – спрашивала я себя. Было ясно только одно – над нами нависла новая беда. Все это связано с Жамалом. Какое зло опять причинил этот ненавистный мне человек?

И вдруг я вспомнила чей-то рассказ о девушке, повесившейся ночью в сарае, – не могла вынести сплетен, которые разнесли о ней по аулу кумушки.

Я даже не заметила, что натянула на себя платье наизнанку. При неярком свете месяца я увидела маму – она медленно шла по улице, останавливалась, потом снова продолжала путь. Постепенно шаги ее стали увереннее. Я, прячась в тени заборов, кралась за нею. Она остановилась у ворот дома Жамала. «Что она задумала?» Я хотела окликнуть ее, но не успела. Мама проскользнула в ворота. «Что будет?» Я по стене влезла на крышу и, с трудом удерживаясь на ней, заглянула на веранду. Руки мои дрожали, каждую минуту я могла соскользнуть вниз.

Мама довольно долго простояла на ступеньках, потом резко повернулась и пошла к воротам. Я осторожно спустилась с крыши.

Мама была такой жалкой, что я решила подойти к ней и увести домой. Двурогий месяц спрятался в облака.

Вдруг я услышала нечеловеческий крик матери. Я бросилась к ней и тут же отскочила. Облака разошлись – привалившись спиной к забору, стоял Жамал: он держался руками за живот.

– Аллах! – кричала мама во весь голос. – Аллах! – она выронила кинжал из рук.

– Пари… хан, – с трудом произнес Жамал. – Я… тебя… – и рухнул на дорогу.

Мамин крик собрал народ – сбегались и с верхних улиц и с нижних. Из дому выскочил Алибег, за ним Шумайсат.

– Что здесь такое? – она, еще ничего не понимая, впотьмах натягивала на голову соскользнувший платок.

Алибег, раздвигая плечами соседей, пробирался к отцу.

– Что с тобой, отзовись? – спрашивал он, склонясь над ним.

– Вот этим его зарезали, – сказал кто-то, поднимая кинжал, валявшийся рядом с трупом Жамала. – Вот, смотрите все! Он убит этим кинжалом.

– Нет! Нет! – вырвалось у моей матери.

– Это ты его убила, мерзавка. – Шумайсат кинулась на мою мать с кулаками.

Люди удерживали обезумевшую от горя женщину.

– Ты повинна во всех несчастьях, падаль! – вопила она.

Маму повели в сельсовет. Я бежала рядом.

– Отпустите мою маму! – просила я. – Она ни в чем не виновата. Куда вы ее ведете? Она его не убивала!

– Иди домой, к сестрам! – сказала мне мама. – Я скоро вернусь.

Подбежавшая Пари положила мне на плечо руку.

– Иди домой, Патимат… Аллах, зачем она его убила?

– Парихан здесь ни при чем! – крикнула из толпы Хуризадай. – Я вспорола этому подлецу живот.

Что было дальше, я помню смутно. Меня силой отвел домой Омардада.

– Нечего тебе здесь делать!

– Моя мама не убивала! Зачем ее увели? – повторяла я.

– Успокойся, – сказал Омардада. – Парихан выполнила свой долг.

Целую неделю Омардада не пускал нас в школу. Каждый вечер он приходил к нам, ночевал на веранде. Старик за эти дни помолодел, подтянулся.

– Старший сын мой убит, – говорил он Халун. – Зато Парихан теперь я называю мужчиной.

Халун недоумевала.

– Давно известно, что с человеком надо пуд соли съесть, только тогда его узнаешь. Казалось, Парихан хоть в рот палец положи – не укусит. Невозможно поверить, чтобы она могла убить.

– Если воробью совать часто палец в рот, и он разозлится. Не понимал Жамал, что можно, чего нельзя.

– Наверное, нет человека слабее меня, Омардада! В день его похорон я не знала, куда деваться. Мое сердце обливается кровью, Омар…

– Низкого человека всегда ждет бесславный конец. Ты думала, ему устроят торжественные похороны? Поверить трудно – мужчина убит женской рукой. Позор для горца – такая смерть!..

И правда, без всякого шума был предан земле Жамал – это как-то даже не вязалось с обычаями аула. К утру следующего дня уже умолк плач в его доме. В те годы женщины копали могилы умершим, но ни одна женщина даже не пришла на кладбище. Три старика да Алибег рыли землю.

– Не в отца пошел сын, – сказала Халун, вздыхая.

Я молчала, в моем сердце сострадание сменялось злостью, злость уступала место жалости.

– Халун! – крикнул Омардада, прикусывая конец уса. – Принеси-ка мне ножи, топоры и точило!

– Когда он не в поле, это истинное мучение для меня, – ворчала Халун.

– Что ты там бормочешь? – осведомился Омар, приложив ладонь к уху.

– Говорю, пошли аллах тебе здоровья!

– Ну то-то!

Вскоре Халун вернулась с огромным свертком. Омардада положил его на колени, снял промасленную тряпку…

«Харт, харт, харт!» – вскоре разнеслось по дому. И как-то все сразу стало легче, проще, спокойнее…

Я возвращалась домой. У ворот Омардады стояла толпа. Мажид пустил на полную мощность висевший на веранде репродуктор – громкие звуки собирали все больше народу.

Омардада шел к дому, придерживая под мышкой перевязанный веревкой сноп травы. Поравнявшись с толпой, старик бросил его на землю, расправил плечи, широко расставил ноги и прислушался. Когда голос в репродукторе умолк, Омардада спросил:

– Что они говорят?

– Скоро змею раздавят в ее норе, в самом Берлине, – ответил Мажид.

– Они же грозились взять нас голыми руками, – заметил кто-то. – А теперь, наверное, держат голову, как Надиршах, когда убегал с наших гор.

– Как бы враг ни держал голову, он разбит, – заговорил Омардада. – Козу до Мекки донесли бы ноги, да волки ей встретились по дороге. Когда слишком быстро бежишь за водой, есть опасность разбить кувшин! Пусть падут врагам на головы все беды, что они сами принесли народам…

– Надо сжечь у них все дотла! – воинственно крикнул какой-то старик. – Не оставить камня на камне!

Меня и Нажабат несколько раз вызывали в школу, но Омардада был непреклонен. «Не пущу их, пока вода не потечет по верному руслу», – говорил он.

Каждый день, засунув нож за голенище, он отправлялся в крепость – относил маме поесть. Я с завистью думала о том, что он увидит маму, и всегда провожала печальным взглядом старика, пока он не скрывался из виду. Сегодня, как только он вышел за ворота, я услышала еще чьи-то шаги. К Омардаде быстро подошла Сапинат – наш новый председатель.

– Никак времени не выберу, Омардада! Вчера еще хотела зайти к вам с Халун, да поздно вернулась с поля. Я все думаю о бедной Парихан и ее сиротах!

– Не знаю даже, дочка, чего и ждать! Пока все идет по-прежнему. А как у тебя дела? Халун сказала, что позавчера ты заходила.

– Я хотела посоветоваться с тобой, Омардада. Надо получше наладить помощь семьям фронтовиков. Я ведь на работе новый человек. Вы все должны мне помогать, иначе у меня ничего не выйдет.

– Правильно, доченька! Пока председатели советуются с народом, они на земле, стоит им от людей оторваться, это уже небесные светила. Самое хорошее дело – труд человека, всегда связанного с землей. Никто не назначает, никто и не снимает с этой священной должности. Пока земля жива и набухает в ней зерно, жив и пахарь! – Омардада улыбнулся.

– Правильно, Омардада! Передай Парихан привет. Скажи, что я обязательно приду к ней.

– Если тесен у тебя сапог, что тебе до того, что мир широк! – Омардада вздохнул и пошел по улице. Не любил он говорить с людьми о моей матери…

– Омардада! – крикнула ему вслед Сапинат. – Я хочу созвать сегодня правление. Хоть и неудобно мне в это трудное для вас время беспокоить, приходи!

– Созывай, доченька, созывай! Хоть рыба и спит на дне реки, но вода-то бодрствует!

Мне казалось в те дни, что на меня обрушился весь мир. Разговаривала я с трудом. Передо мною все время всплывало мамино измученное лицо. Стоило мне заснуть, я видела, что маму уносит река или она падает в пропасть с отвесной скалы. Нажабат так же, как и я, мало разговаривала, только плакала украдкой. Асият ходила с распухшим от слез лицом.

– Мама, моя хорошая мама! Когда же ты вернешься?

К нам заходил Мажид, молча обнимал Асият.

Мне и Нажабат он приносил книги, заставлял читать, спрашивал прочитанное. Иногда он рассказывал нам про войну, про своих друзей-героев.

Халун и Омардада звали нас к себе ночевать, но мы не соглашались.

Нажабат говорила:

– Когда мы дома, мне все кажется, что мама вот-вот постучит в дверь.

Наш дом был согрет теплом мамы – никуда не хотелось идти, я тоже каждую минуту ждала ее, но молчала.

Халун, Омардада и Мажид оставались у нас на ночь. Мне они порой даже мешали – одной можно было поплакать в подушку, когда никто не видит, не слышит.

Единственной моей радостью были грядки у дома, Я посадила еще ранней весной овощи и цветы. Утром я поливала свой огород, следила, насколько стали «мои посадки» за ночь больше или гуще. А к вечеру, когда с гор спускалась прохлада, я полола на грядках сорняки. За работой я отдыхала, ужасы последних дней иногда казались сном. Земля привязала меня к себе, я стала более скрытной с людьми. Во мне укрепилось желание стать агрономом, но с каждым днем эта мечта отступала все дальше, становилась недоступнее. Что будет со школой? За водой к роднику я тоже стала ходить одна. Мне теперь было не до детских страхов! Я любовалась всем, что попадалось мне по дороге. Меня радовали даже пустующие участки земли. «Вот стану агрономом, посажу здесь деревья или посею пшеницу. Омардада похвалит меня, скажет, что я пошла по его пути».

Халун принесла нам хинкал с мясом и чесноком, накормив, ушла домой. Ночевать у нас остался Мажид, Мы легли спать раньше обычного. Я, как всегда, думала о маме, долго не могла сомкнуть глаз. Время тянулось медленно. Наконец я заснула, но перед рассветом проснулась снова. Я быстро оделась, и вот уже ворота, тихо скрипнув, захлопнулись за мной.

Лик неба был еще бледным. «Как у заплаканной девушки, которую против воли выдавали замуж», – мелькнуло у меня в голове. На ноги с цветов и трав падали слезы, а вытирал их подол моего платья. Кое-где в небе догорали бледные, мелкие искры звезд – свидетели померкшего ночного величия.

Я сняла чувяки и босиком побежала по дорожке. Куда? Я сама не знала. Вон доберусь до той горки! Совсем рядом, могучим течением раздвигая древние скалы, ревела река. Она мчалась бешеным галопом, как необузданный, упрямый скакун.

Я залюбовалась потоком. Он ударился о панцирь громадного утеса, и на моих глазах происходило чудо – вместо мутной, строптивой реки вырастал молочно-белый столб, отвесно падающий в таинственные недра, куда я никак не могла заглянуть. Река, сама рожденная солнцем и ледяной горой, щедро раздающая по дороге воду деревьям, травам и цветам, здесь, на краю пропасти, вызывала к жизни водопад. В этом перевоплощении мне чудилась особая торжественная закономерность. Если бы не неумолчный грохот, можно было бы услышать, как ниже, там, в ущелье, настойчиво и безотказно постукивают мельницы. И замри, по приказу могучего волшебника, водопад хоть на час, прервут эти мельницы, неустанно, неутомимо служащие человеку, свою необходимую нам всем работу.

Как не любить природу, если столько в ней чудес! Как не стараться постичь ее законы!

– Ты всегда верна себе! – рядом со мной стоял Мажид.

– Ты что, приставлен ко мне? Зачем ты пришел сюда?

– Как зачем? Отец и мать посылают меня на ночь охранять вас. И что же – просыпаюсь, и вдруг – нет тебя. Я испугался. Тебе следует быть осторожной, пока не разобрались во всем этом деле.

– И все-таки нечего за мной шпионить!

– Ты еще так молода, а гордости у тебя на троих.

– Мне легче здесь, Мажид. Ты должен понять. Посмотри, как красиво вокруг!

– Да, наши горы прекрасны. Посидим здесь на камнях, Патимат. Утром я любовался твоим огородом, цветником. Ты, кажется, окончательно решила стать агрономом. Теперь я считаю это и в самом деле твоим призванием. Немало я об этом раздумываю. И даже мечтаю, что ты поступишь в Московскую Тимирязевскую академию…

– Я-то уж как раз не могу мечтать об этом. Мама…

– Вытри слезы, Патимат! Мама скоро вернется, все выяснится, жизнь у вас снова наладится. Вечером я тебе принесу интересную книгу об одном сельском агрономе. Судьба его была сложной, да ведь легких судеб и не бывает… Немало этому человеку пришлось потрудиться, пока он добился своего. Взгляни вверх! Видишь, летит орел…

Я подняла глаза и стала следить за полетом царственной птицы.

– Орел гонится за добычей, – сказала я.

Орел, набирая высоту, летит за облака. Он крыльями рассекает туман, молнией врезается в тучи. Воздух свистит от взмахов его крыльев. Но на этот раз не голод гонит его вперед. Им движет любовь. Он преследует орлицу…

Долго любовалась я брачным полетом птиц. Природа раскрывалась перед моими глазами все более многогранной, все более прекрасной. Мне помогали постичь ее законы и старый Омардада, и Мажид, и мама…

«Буду настойчивой, бесстрашной, буду смело идти к своей мечте», – давала я себе обещание.

– Патимат, я тоже хочу рассказать тебе, к чему я стремлюсь. Как только кончится война, я уеду отсюда.

– Куда, Мажид?

– Поеду в город, буду строить дома. Нога у меня уже скоро совсем заживет.

– Но когда кончится эта война?

– Скоро, Патимат, теперь уже совсем скоро. А сейчас идем домой. Солнце всходит. Нас хватятся.

– Идем, Мажид!

Почему сегодня мне так легко? Как будто крылья выросли у меня за плечами.